Помоги проекту - поделись книгой:
Германия II. 2
Секвания. Великая провинция секванов (
Альпы Грайские и Пеннинские. 2
Вьеннская. 14
Аквитания I-я. 8
Аквитания II-я. 5
Новемпопулания. 12
Нарбоннская 1-я. 5
Нарбоннская II-я. 6
Альпы Морские. 8
Глава III.
Местное управление
I. Провинциальные собрания[176]
Бедность документов от второй половины III века обусловливает серьезный пробел в истории провинциальных собраний или сеймов. Она снова может быть прослежена только от эпохи Константина до последних времен римского владычества среди нашествий и перед лицом первых варварских государств.
Между тем в промежутке их лицо изменилось. Торжествующее христианство отняло у них религиозный мотив. Оно уничтожило культ императора, запретило жертвы, разрушило алтари Рима и Августа. Лионский алтарь уже не существовал в V веке. В эту эпоху на его месте стоял храм св. Петра. Вероятно, он исчез значительно раньше. Во всяком случае, служение, связанное с ним, давно прекратилось. В провинциях и в муниципиях от исчезнувшего культа сохранилось только звание
Провинциальные собрания, став исключительно политическими, изменились в составе. К представителям муниципальных курий данной области —
Благосклонное отношение императорского правительства к этим собраниям, кажется, стало еще определеннее с того времени, как секуляризовавшись, они утратили свой характер как бы частных ассоциаций, и могли официально быть причислены к важным государственным коллегиальным учреждениям.
Их жизнь направлялась императорскими указами. Таких указов сохранилось немало. Они составлены в весьма либеральном тоне и делают честь издавшим их императорам. Конечно, они не дают им прав
Представляется странным, почему влияние подобного учреждения свелось к ограничению отдельных злоупотреблений и оказалось бессильным перед главным злом, подтачивавшим Империю. Причина этого кроется в равнодушии населения, отвычке его от общественной жизни. Оружие, вложенное в его руки, оставалось неиспользованным, и рвение его приходилось подстрекать. II, однако, не одно население виновато в этой пассивности. Между ними и верховной властью стояло слишком много посредников, заинтересованных в том, чтобы скрывать истину. В этой промежуточной толще глохли вопли одних и добрые порывы других. Естественно, что в таких условиях управляемые воздерживались от компрометирующих жалоб и ограничивались банальными формулами официальной лести.
Число провинциальных собраний увеличилось вместе с числом провинций. Вероятно, каждая имела свое собрание (для большинства мы не имеем данных). Для Галлии есть только косвенные указания на существование трех собраний: 1) в 359 г. Нарбоннская провинция ведет процесс против губернатора — очевидно, от имени собрания[178]; 2) надпись в стихах V в., открытая в Валентине (верхняя долина Гаронны) дает указание на собрание в Новемпопулании[179]; 3) в одном письме Сидония Аполлинария упоминается о собрании Лионской 1-й[180].
Диоцеза не имела такого правильного представительства, как провинция. Но в случае нужды она имела право его создать, как признано указом 382 г. (для Испании даже в 364 г.). О собраниях диоцезы мы узнаем только из одного нововведения, произведенного в начале V века при Гонории. Между 401–405 гг. префект Петроний настаивал на установлении ежегодных собраний галльской диоцезы. Проведение этой меры, прерванное нашествием 407 г. и узурпацией Константина и Иовиана, осуществилось в 418 г. эдиктом Гонория по совету префекта Агриколы: собрание должно происходить в Арле, куда только что перенесена была префектура. На нем должны быть представлены Вьеннская провинция, Новемпопулания, две Нарбоннские, две Аквитании, Морские Альпы[181]. Собственно, это собрание представляет не всю Галлию, а только прежнюю Вьеннскую диоцезу. Вероятно, причина заключается в том, что римское владычество в Северной Галлии к 418 году было поколеблено. Арльское собрание, как и провинциальные, состояло из
Много спорили о мотивах эдикта Гонория. А между тем они ясны из самого текста: если провинциальное собрание выгодно централизовало дела, избавляя этим отдельные города от издержек на посольства, а императора — от выслушивания многочисленных депутаций, то же самое делало собрание диоцезы на более широком районе, и если эта мера не была проведена в других местах, — на это всюду свои причины. Италия имела сенат, Африка, зависевшая частью от особого викария, а другой частью прямо подчиненная императору, не представляла настоящего единства. Испания и Германия находились, как и северная Галлия, в руках варваров. Тем больше должно было правительство интересоваться провинциями, которые и официально, и по настроениям остались рижскими, и укреплять взаимную связь, а также связь между ними и собою.
Эдикт 418 года на год опередил утверждение вестготов в Аквитании. Этот факт и сопровождавшие его смуты и были, вероятно, причиной неудачи реформы Гонория. Вопрос, функционировали ли вообще собрания диоцезы? На них можно найти один или два намека: в 455 году при воцарении Авита и в 468 году в процессе, учиненном против префекта Арванда перед сенатом[182]. Но очевидное во втором случае, выступление органа диоцезы очень сомнительно в первом.
Собрания держались в стороне от революций как в III, так и в IV веке; и только в середине V века, среди смут, причиненных нашествиями, когда власти исчезли или были бессильны, — они расширяют свои полномочия и вмешиваются в чисто политические дела. Это и будет самый интересный период их истории.
II. Civitates. Муниципальный строй[183]
Если сравнить список
В иберской Аквитании образовалось наибольшее (из всей области Трех Провинций) число новых
История галло-римских
И, однако, провинции были искусственными единицами, по сравнению с
Два факта доминируют в эволюции муниципального строя — и вместе обличают его упадок: растущее вмешательство центральной власти во внутренние дела города и уклонение его населения от публичных функций.
В начале II века города большей частью оказались в трудном положении. Они выполнили большие работы без расчета и без системы. Императоры поощряли это. Они утверждали пожертвования частных лиц, и сами много давали городам.
Рост городского богатства, происшедшего из различных источников, налагал новые обязанности на государство. Это богатство составляло значительную долю публичного достояния, и государство не считало себя вправе игнорировать его. Устанавливается более прямой надзор губернатора над муниципальными финансами. К этой же эпохе относится учреждение кураторов (
По римскому частному праву куратор давался не малолетним, — они имеют опекуна, — но неспособным, расточительным и безумным: он давался не лицу, а имуществу. Отсюда и выросла должность куратора, которого император дает муниципию. Куратор проверяет счета, покрывает долги, утверждает или воспрещает отчуждения собственности, починки и постройки зданий, но у него нет власти — ни политической, ни судебной. В городе, интересы которого ему доверены, он не является ни магистратом, ни гражданином, ни даже обывателем, ибо он может быть куратором нескольких
Императоры в принципе не были враждебны муниципальной свободе. Она не ограничивала их всемогущества, наоборот: она оказывала полезное содействие их администрации. Но деспотизм — насильник по самой природе своей, и сила вещей увлекала его к дальнейшим захватам. Муниципий, вверенный куратору, фактически был отдан в опеку, и опекун — в особенности опираясь на императорское назначение — постепенно занял в нем первое место. Так, кураторство II века — бывшее исключительным и экстраординарным поручением — превратилось к IV веку в регулярную верховную магистратуру.
Отдельные фазы этой эволюции только изредка могут быть подмечены в кодексах и надписях. Очень рано куратор начинает простирать свою компетенцию дальше финансовых дел, захватывая нечто вроде административной юстиции. Эдилитет, стоя ближе всего к кураторству, был поглощен раньше всего. За ним последовали другие магистратуры. Куратор Восточной Империи наследовал функции не только эдила, но и дуумвира и квинквеннала. Он захватил надзор над путями сообщения, общественными работами, полицией. В конце концов он заведует муниципальной казной, сдачей подрядов, составляет и хранит реестры ценза, сосредоточивает в своих руках все управление города. Он — его отец,
Старые магистратуры не исчезли. Один закон Константина предполагает, что будущие кураторы проходят их. Одна надпись 352 года отмечает о кураторе Кельна, что раньше он был эдилом и дуумвиром[188]. Но вообще в текстах мало указаний на эти магистратуры. Вероятно, раздробившись между всевозможными кураторствами, они потеряли смысл и чаще всего просто не замещались. Таким образом, мы имеем дело с новым типом муниципальной администрации.
Отвращение к публичным должностям, из-за причиняемых ими расходов, проявилось очень рано. Чтобы подстегнуть вялых и уклоняющихся, к концу II века изобрели новую форму латинского права —
Со времен Антонинов декурионов притягивают против их воли. С Северами начинается ряд законов, изданных против тех, кто пытается уклониться от обязанностей дуумвирата и декурионата. К той же цели направлено учреждение сословия
Успехи христианства в III веке содействовали обезлюдению курии. К боязни издержек присоединялись религиозные соображения: христиан не избавляли, как евреев, от языческих обрядов при исполнении публичных функций, что заставляло их от них уклоняться; да и вообще, они не имели охоты к ним: их духовный взор устремлялся выше. Даже после торжества христианства это настроение не вполне изменилось: христиане примирились со своими гражданскими обязанностями, но их любовь к земному отечеству охладела. Благочестивые учреждения поглощали щедроты верных; так что, кроме имуществ, которые государство конфисковало в пользу Церкви, эта последняя отнимала у городов и то, что прежде давала им частная благотворительность.
Все же ни конкуренция торжествующей Церкви, ни вражда Церкви преследуемой не представляются причинами, удовлетворительно объясняющими глубокий упадок муниципального режима в последние два века Империи. Он обусловливается больше всего тем фискальным строем, который мы описали выше[191].
Его характеризует, во-первых, подстановка на место государства для большинства его функций — целого ряда лиц и корпораций; во-вторых — разнообразие обложения, как в смысле его форм (натурой, деньгами, барщиной), так и в смысле групп, объектов обложения.
К середине II века для того, по-видимому, чтобы облегчить тяжесть городских магистратур, от них отделяют кураторства, список которых увеличивается с течением времени до бесконечности и весьма разнообразен, в зависимости от местных нужд. Трудно установить, в каком отношении стоят они к прежним магистратурам или к верховному куратору города. Их компетенция тем более ограничена, чем их больше. Их надзору подлежит содержание улиц, бань, храмов, общественных зданий, водопроводов, стен; доставление хлеба, даровые раздачи, ведение списков ценза, юстиция; они являются ходатаями города перед губернатором или императором; иногда им поручаются дела не специально местного характера, как надзор за
В эту эпоху декурионы представляются нам группой чиновников, так как равномерный служебный круговорот, руководимый губернатором, ставит поочередно на ту или иную из этих функций всех, кто не мог выставить законных поводов для отказа: таких, как старость, болезнь, отсутствие по делам общественного значения, большое число детей, инвалидность, определенные свободные профессии, наконец, бедность, считавшуюся одним из случаев естественной неспособности. Чиновники эти, однако, находились в особом положении: они не получали ничего, а сами расплачивались своим временем, своей работой, своим кошельком.
В их повинностях различались — не всегда, правда, строго — те, которые падали на лицо (
На курии основалась вся административная и финансовая система Империи, и потому ее нужно было держать в постоянном состоянии готовности. Сыновья декурионов, в ожидании своей очереди, составляли класс куриалов —
Между императорами, стремившимися удержать членов курии, и куриалами, стремившимися выйти из нее, началась борьба. Единственным исходом для последних был сенаторский диплом, и вот его стали всячески домогаться: выслугой, покупкой, — иногда подделкой. Тогда поднялись жалобы со стороны курии, и императоры сами увидели опасность. Чтобы остановить ее, они решились отодвинуть в сословие куриалов всех, кто не прошел до конца муниципальной карьеры; даже тех, кто ее прошел, они допускали в сенаторское звание только при условии замещения себя на своем месте сыном или иным лицом, обеспеченным надлежащим имуществом. Все дети, родившиеся до его ухода из курии, оставались в курии. Один указ 409 г., изданный для Галлии[192], требует, чтобы даже те из них, которые имеют на это право, выждали 15 лет.
Трудно перечислить все подобные меры: их множество, их растущая строгость показывают, как мало действительны были они. Вина этого — в слабости императоров, не способных противиться просьбам, которыми их осаждали; в продажности канцелярий, с аукциона продававших сенаторские дипломы, и таким путем переводивших значительную часть куриалов в сенаторское сословие.
Этого не пришлось бы считать злом, если бы низшие классы общества пополняли для курии то, что у нее отнимали высшие. Это двойное движение было бы только естественным следствием непрерывного подъема классов и симптомом здоровья и процветания государства. В лучшие дни свои Империя знала постоянное переливание сил из одной части социального тела в другую. Но с III века оно замедлялось II, наконец, остановилось. Эта эпоха характеризуется развитием крупной собственности в ущерб средним классам; стало быть, курия не пополняет того, что теряет. Пусть она втянула «сословие поссессоров». Мелкие собственники, его составлявшие, еще раньше, чем крупные, пали под тяжестью фиска и искали всех возможных выходов из курии, вступая в ряды духовенства, армии, в канцелярии, на императорские заводы, в рабочие корпорации, даже в сословие колонов. Были и такие, которые искали прибежища у варваров.
Правда, надо осторожно пользоваться юридическими текстами и не считать нормальными всех тех возможностей, которые они предусматривают. В сочинениях Авзония бордоская курия рисуется богатой и почтенной, но нужно сказать, что после разгрома III в. жизнь Аквитании представляется относительно мирной и цветущей до нашествия вестготов 407 г. Того же нельзя сказать об областях востока, севера и центра, где нашествия возобновлялись хронически. Известен колкий ответ галльского префекта Флоренция императору Валентиниану, когда последний в одном из свойственных ему припадков ярости, по какому-то неважному поводу, приказал предать смерти по три куриала в нескольких городах: «А если в каком-нибудь городе не насчитается трех? Следует ли ждать, пока это число наберется?»[193].
Мы знаем мало о внутренней организации муниципальных собраний поздней Империи. Кое-какие данные в этом смысле может дать
Одно положение того же кодекса[196], датированное 409 годом, сообщает о существовании в Галлии класса
Торжествующее христианство ввело в собрание нового члена, — епископа, который не замедлил занять в ней доминирующее положение, наряду, а часто и выше самого важного гражданского сановника, т. е. уже не куратора к концу IV века, a
В этом учреждении дефензора особенно сказывается глубокое расстройство имперской администрации, ее злоупотребления и бессилие правительства их подавить. Валентиниан первый изобрел в 364 году этот вид посредников между населением и мелкими и крупными агентами власти, которые его угнетали. Главной задачей
Сенаторам скоро надоела должность, которая косвенно вела к куриальным тяготам, а при добросовестном исполнении навлекала на них злобу сильных. Кончилось тем, что дефензор занял место среди муниципальных магистратов, правда, во главе их. С 387 года его начинают избирать на 5 лет из среды принципалов, при участии всех классов общества, равно заинтересованных в выборе защитника, — новое доказательство, что принципиально императоры не были враждебны муниципальным вольностям. Но при таких условиях он имеет мало авторитета для властей. Он представляет только своих сограждан; он — только один из куриалов, поглощенный заботами местного управления, которые в конце концов захватят его целиком. Ему дали известные судебные полномочия, прежде принадлежавшие дуумвирам. Это ускорило и удешевило судопроизводство по менее важным делам. В качестве мирового судьи он оказал известную пользу, но это была не та, на которую рассчитывали, устанавливая эту должность.
Глава IV.
Крушение Диоклетиано-Константиновой реформы. История Галлии от Диоклетиана до Феодосия[197]
Люди, реорганизовавшие государство после смут III века, возлагали на эту реформу надежды, которым не суждено было сбыться. Она протянула на одно столетие существование Империи, но не могла исцелить ее язвы и упрочить ее. Новая эпоха будет повторением предыдущей: те же нашествия, — менее опустошительные до того момента, когда они снова разрастутся и поглотят все; те же внутренние распри; те же узурпации честолюбивых вождей, — а сверх того, еще богословские споры, раздирающие христианское общество, и интриги восточного двора, подпавшего под влияние евнухов и сераля.
Галлия играет в истории этой эпохи очень важную роль. Нашествия, подтачивавшие ее благосостояние, принесли ей известную пользу. Среди кризиса, грозившего разложением римского единства, ее значение выросло. Ее смелая инициатива, услуги, оказанные ею делу цивилизации, великое государство, которое она создала и поддерживала единоличными усилиями, — все это поставило ее на особое место. Она представляется самым живым членом и как бы третейским судьей всего Запада. В ней подготавливаются решительные перевороты эпохи. Отсюда отправляется Константин, чтобы ниспровергнуть языческие алтари, и Юлиан, — чтобы их восстановить. Среди общего упадка Галлия — самый прочный бастион Империи и самый яркий очаг латинской культуры. Ее солдаты последними бьются под римскими знаменами, ее риторы и поэты воплощают последний блеск умирающей литературы. До конца она хранит веру в судьбы Рима. Она верит в Вечный Город накануне его падения. Ее римский патриотизм не исключает очень живого чувства местной независимости. Полная сознания своей силы, привыкшая быть резиденцией императоров, она желает иметь таких, которые были бы ей по сердцу. Она их возводит и низводит, сообразно своим симпатиям и капризам, с той быстротой и изменчивостью, которую так часто ставили в вину французской нации.
Вступая в управление Западом в 285 году, Максимиан нашел страну истерзанной полувековой анархией. Прежде всего нужно было покончить с мятежными шайками багаудов. Милостью он завоевал менее упорных, другие укрылись на полуострове, образуемом изгибом Марны, вблизи впадения ее в Сену. Здесь ныне находится монастырь —
Едва устранена была эта опасность, поднялась новая. Один военачальник, менапий родом, Марк Аврелий Карузий, отличившийся в борьбе с багаудами и поставленный для охраны северного побережья против франков и саксов, начал с того, что мирволил им, чтобы получать часть в их добыче, а затем, чтобы избежать грозившей ему кары, — поднял мятеж. Он отплыл в Британию с порученным ему флотом, провозгласил себя августом и захватил Гезориак. В его лице новый Постум являлся в Галлии, не менее первого честолюбивый и талантливый. Только первый боролся с нашествием варваров, второй готовился открыть ему двери. План его, по-видимому, заключался в том, чтобы на берегах Ла-Манша и Северного Моря создать государство полуримское, полуварварское — в итоге, впрочем, более варварское, чем римское. В течение 7-ми лет (286–293 гг.) могло казаться, что он преуспел в этом. Максимиан был слишком занят Рейном, чтобы вести борьбу до конца. После первого поражения 289 года он признал совершившийся факт в договоре, бесславном для Рима и невыгодном для Галлии, которая поставляла в Британию скот и хлеб, ибо хотя договор возобновлял торговые сношения, но ставил их в зависимость от воли узурпатора.
Подобные факты были причиной установления тетрархии в 293 году. Она сделала Империю сильнее, и новый галльский цезарь Констанций Хлор немедленно осадил и взял Гезориак. После этого поражения Карузий погиб, убитый одним из своих приближенных, Аллектом, который заставил провозгласить себя августом. Британия, впавшая в состояние тяжелой смуты, звала освободителя, и в 296 году долго готовившаяся и умело проведенная экспедиция восстановила в ней римское владычество.
Галлия вздохнула свободно под управлением Констанция Хлора. Рядом успешных походов он установил спокойствие на границе. Свойственный ему широкий дух терпимости ограждал его подданных от религиозных преследований, свирепствовавших по всей Империи. Его просвещенное и благодетельное управление излечило многие раны. Главным делом его — по крайней мере, самым известным — является восстановление Отена и его школ. Они были вновь заложены в 296–297 году с большим торжеством, под председательством знаменитого ритора Евмена, произнесшего по этому поводу одну из самых блестящих своих речей. Констанций получил здесь несколько высокопарные, но искренние свидетельства общественной признательности. Он любил галлов и был ими любим. Став в 305 году августом на место Максимиана, он не переселился в Милан II, предоставив Италию своему цезарю, Флавию Северу, остался в стране, где чувствовал себя дома.
Он умер 25 июля 306 года в Британии, в своем Эбродунском дворце (Йорке), как всегда, на посту, руководя отсюда экспедицией против пиктов. Его сын Константин приехал к нему за несколько месяцев до его смерти. В Византии к нему относились подозрительно со времени раздела, в котором он был обделен, и он скрылся с некоторым риском от двора Галерия. Настояния солдат возвратили ему отцовское наследие. Правда, вместо титула августа, который они ему дали, он в конце концов опять должен был довольствоваться титулом цезаря, но это номинальное понижение не уменьшило его действительной власти. Под его управлением Галлия жила в мире, в стороне от смут, в которых погибала система Диоклетиана. Спокойствие в ней было только несколько нарушено честолюбивыми притязаниями Максимиана. Старый император не мог примириться со своим отречением. Изгнанный отовсюду, он нашел прибежище у Константина, которого сделал своим зятем, ища его поддержки. Он получил почетное гостеприимство в арльском дворце со всевозможными почестями, но без всякой власти. Тогда он попытался возмутить Нарбоннскую провинцию, был захвачен в Марселе, прощен, а через год снова начал свои интриги, за которые на этот раз расплатился жизнью (310 г.), только упрочив популярность галльского цезаря. Вторая династия Флавиев стала по ту сторону Альп как бы национальной династией.
Победитель 312 года и владыка всего Запада, Константин не покинул Галлии. Отсюда, — он это чувствовал, — шла его сила. Он возвратился сюда в 313 году, подписав Миланский эдикт, и уехал только в 314 году в поход против Лициния. Здесь мы снова видим его в 316 году. Мы можем проследить за ним через Трир, Вьенну, Арль, где родился Константин II, первый сын от брака с Фавстой, дочерью Максимиана. Затем он был в Галлии в 328 году, но с 320 года его заменял здесь Крисп, сын его от наложницы Минервины. Он провозгласил его цезарем, — титул, не имевший прежнего своего значения: Крисп был подручником, а не товарищем отца. Он с честью выполнил свою миссию и покинул свой пост только в 323 году, чтобы принять участие во второй войне с Лицинием. В 332 году управление Галлией было доверено Констанцию, второму сыну Фавсты, а в 335 году последний был заменен Константином II.
Константин умер в 337 году, оставив трех сыновей: Константина II, Констанция и Константа. Их первым актом было избиение всего, что могло мешать их семье. Затем они поделили Империю. Константин II получил Галлию с Испанией и Британией, Констанций — Восток, Констант — Италию, Грецию, Африку. Через два года между западными августами вспыхнула война. Константин был разбит при Аквилее в 340 году и Галлия перешла под власть Константа.
Через два года его низверг военный заговор, отдавший власть офицеру-германцу, из семьи летов, Магну Магненцию. В условленный день он явился в пурпуре на пир в Отене, где главные вожди армии приветствовали его, как августа. Констант в это время охотился в широких лесах, окружавших город. Услышав о происшедшем, он бежал, галопом домчался до Пиренеев, но в момент, когда он готовился их переехать, был умерщвлен подосланными убийцами в маленьком городке Гелена (Эльн), древний Иллиберис. Магненций был признан везде на Западе, кроме Италии, где племянник Константина I Непотиан заявил о своих фамильных правах, и Иллирии, где дунайская армия, в пику рейнской, выставила своего вождя Ветраниона. Попытка Непотиана была залита реками крови, и Магненций остался господином всего Запада, кроме Иллирии, которую Ветранион передал Констанцию (330 г.).
Констанций был мало симпатичен латинским народам. Всеми своими вкусами и пороками он принадлежал Востоку. Кроме того, он был арианин, а в эту эпоху, когда религия и политика тесно связывались, — ненависть к арианству была одной из форм проявления вражды Запада к Востоку. Магненций — не очень, правда, усердный христианин — эксплуатировал это чувство, не забывая также оказывать всевозможное внимание язычникам. Армия последовала за ним, отчасти подстрекаемая чувством чести, отчасти купленная его щедростью. Он имел все, чтобы увлекать солдат: природное красноречие, красивую внешность, военные замашки. При Мурзе возле Дравы, в Паннонии дано было самое, кровопролитное сражение IV века (351 г.). Магненций, подавленный соединенными силами Ветраниона и Констанция, ускользнул, однако, от уставшего победителя. Он два года держался в Юлийских и Коттийских Альпах, потом укрылся в Лионе, где покончил самоубийством, сперва умертвив свою мать и оставив полумертвым своего младшего брата Дезидерия, которого ранее сделал цезарем. Дезидерий оправился от ран и изъявил покорность. Другой брат Магненция, облеченный тем же титулом на Рейне, Деценций — показал больше мужества: он перенес свою ставку в Санс, попытался одушевить его к борьбе II, не успев в этом, покончил с собой (335 г.).
Констанций был жесток. Он издал в Лионе эдикт об амнистии в очень уклончивых выражениях, которые не обязывали его ни к чему. Над Галлией повис террор… А Констанций в это время торжественно вступал в Арль, окруженный помпой, которая должна была поразить воображение населения. Он пробыл там несколько дней и затем после похода против аламаннов вернулся в Италию (354 г.).
Снова открывается эра
Констанций был бездетен. Из дома Флавиев оставались только два племянника Константина, забытые, благодаря их молодости, в резне 337 года. В 351 году Констанций поставил старшего — Галла во главе Востока, но через три года, недовольный им, передал его в руки палача. Младший, Юлиан, остался под подозрением, но бунт Сильвана дал императору хороший урок, и Юлиан, провозглашенный цезарем, спешно послан был в Галлию в 355 году. В начале 356 года он вступал во Вьенну.
Галлия была в отчаянном положении, тем более, что в борьбе с Магненцием Констанций призвал варваров. Бунт Сильвана окончательно дезорганизовал оборону. Франки и аламанны рассыпались по левому берегу Рейна. 45 крепостей — между ними Вормс, Кельн, Страсбург, Майнц, — попали в их руки[199]. Они располагались в захваченных городах, ссылаясь на обещания императора.
Римская армия, лишенная руководства, бессильно боролась между Сеной и Марной и не могла прикрыть центральных областей: довольно было нескольких лет, чтобы уничтожить дело Констанция Хлора и Константина.
Юлиан не обманывался насчет мотивов, определивших решение Констанция. Он знал, что его посылают к галлам не для того, чтобы он правил ими, а для того, чтобы польстить их гордости, давая им — как он выражался с горечью, — императорский манекен. Его полномочия были строго определены, он был окружен чиновниками и полководцами, всюду мешавшими ему — несомненно, по желанию императора. Он не имел опыта ни в войне, ни в политике II, по-видимому, не любил их, — он, проведший свою юность в школе и не подготовленный к своей трудной задаче. Но его ум и воля окрепли в годы гонений, и военные инстинкты его семьи жили в его душе. Из этого ученого и философа события скоро сделали энергичного вождя и отличного администратора.
В июне 356 года он освобождает Отен, а затем во главе небольшого отряда смело пробирается среди тревожащих его поминутно шаек — к Реймсу, где ждет его главная армия под предводительством Марцелла. Затем он переходит Вогезы, очищает страну от Страсбурга до Кельна II, наконец, захватывает последний в сентябре. Следующей зимой, неожиданно захваченный большим войском аламаннов в Сансе, где он остался с горстью солдат, вследствие преступного бездействия Марцелла, он обязан был спасением только мужеству гарццзона и усталости осаждавших. На 357 год он создал новый план раздавить варваров между двумя дивизиями, идущими из Бельгики и Реции. План этот удался только наполовину, по вине начальника пехоты Барбатиона. Тот же Барбатион задержал Юлиана на Рейне и отказал ему в средствах перехода через реку. Аламанны снова стали смелее. Собрав огромную армию, они разделились по страсбургской равнине. Здесь Юлиан командовал один, и здесь была им одержана решительная победа (359 г.).
И после этого он остался начеку. Каждую весну он совершал походы, — большей частью против франков. Впрочем, это были экспедиции второстепенного значения, не мешавшие ему направить главные заботы на внутреннюю администрацию, на борьбу с главным злом — тяжестью обложения, обусловленную злоупотреблениями сборщиков. Эта упорная борьба и то облегчение, которое он доставил своему народу, есть одна из прекраснейших его заслуг, — не менее, впрочем, горячо оспариваемых, чем значение других его деяний.
Правление Юлиана составляет эру в истории Франции. Это — момент, когда Париж выходит из неизвестности и начинает играть роль столицы. Эту привилегию обусловливает не только его стратегическое положение на равном расстоянии между Германией и Британией, около устья долин, протянувшихся от Верхнего и Нижнего Рейна, — достаточно близко от неприятеля, чтобы не терять его из виду, достаточно далеко, чтобы быть от него в безопасности. Юлиан особенно любил это место. Не раз впоследствии, с другого конца римского мира мысль его переносилась к «милой Лютеции». Он сам описал нам свою жизнь в прекрасном Дворце Терм. Тут отдыхал он от походов, днем занятый делами, ночью — чтением и размышлениями. Тут он был провозглашен августом.
Наконец он вступает в борьбу с Констанцием и со своими собственными приближенными. Удержав префекта Флоренция, он отставил Марцелла и Барбатиона. Его растущая слава набрасывает тень на императора. Тогда последний отозвал от него его доверенного, галла Саллюстия, и лучшую половину его армии. Эта мера оправдывалась войной с персами, но она опять подвергала опасности Галлию и вызвала недовольство солдат. Однако Юлиан хотел выполнить приказ императора и просил вести армию не мимо Парижа, где вид любимого вождя мог вызвать новый взрыв сожаления. Это распоряжение не было выполнено, и что предвидел Юлиан, то случилось. Крики «Юлиан — август!» — раздались около его дворца. Они гремели всю ночь. Враги Отступника не верят в искренность отречения, каким он ответил на требования армии. Его сторонники не менее горячо убеждены в ней. Волей или неволей, на другой день он уступил и облекся в пурпур (май 360 г.).
Галлия была очарована молодым героем. Правда, он был грек и плохо знал латынь. Это давало повод к некоторому предубеждению против него, но весь его склад был не похож на то, что характеризовало двор Констанция. Он жил просто, без парада и без этикета, как истый ученик Марка Аврелия, а не как восточный император. Язычники ждали от него, ввиду всем известных его склонностей, восстановления культа. Христиане, которых он еще не оттолкнул своим «отступничеством», одобряли его образ действий по отношению к православным епископам. Впрочем, большинство без колебаний предпочло бы даже государя, враждебного христианству — тому, кто был опорой арианской ереси. Христиане и язычники признавали в нем спасителя. Блеск его заслуг оттенялся контрастом с действиями Констанция: Констанций в свое время, чтобы отвлечь Магнеция, разнуздал варваров. Теперь, чтобы отвести еще более опасную грозу, он замышлял новое предательство. Нашлись его письма, доказывавшие сообщничество с варварами. Приверженцы Магнейция, избежавшие преследований, стекались под знамена Юлиана. Кровь других требовала отмщения. Эти разнообразные мотивы слились в общий порыв: города начали доставлять подкрепления. Армия, отказывавшаяся сражаться за императора, с воодушевлением двинулась на поддержку его соперника. Граница осталась открытой, но, казалось, имени Юлиана было достаточно для ее защиты, и пока он жил и царствовал, эта вера оправдалась.
Опасность снова ожила, когда узнали о его смерти и победе персов (363 г.). Иовиан, провозглашенный императором на поле битвы, в беспорядке поражения успел только подписать самый позорный мир. Валентиниан, наследовавший ему через 8 месяцев, оставил Восток своему брату Валенту и сам взял Запад. В течение десяти лет он не покидал Галлии, то сражаясь с варварами, то следя за ними из Трира, Реймса или Парижа. Это был человек суровый, резкий, часто жестокий и безжалостный, когда он считал задетым публичный интерес, но в общем, энергичный и верный слуга государства. Найдя аламаннов на Марне, он разбил их в окрестностях Шалона, прогнал в их страну, в Шварцвальд, где нанес им новое поражение. Еще раз появились римские орлы на Десятинных Полях. Но уже прошли те времена, когда могли думать о переходе за линию Рейна. Валентиниан понял это и удовольствовался тем, что обеспечил защиту реки рядом укреплений, которые обороняли Галлию в течение 40 лет до великого нашествия 406 года. Смерть постигла его в дунайских провинциях в 375 году.
Еще в 367 году, оправившись от болезни в Амьне, он представил армии и провозгласил прямо августом своего восьми летнего сына Грациана. Ему было 17 лет, когда он стал наследником своего отца. У него был еще младший брат от другой матери, Валентиниан II, 4-летний ребенок. Ему он уступил Италию, Африку и Иллирию. Он считался их государем, под опекой матери и фактической властью старшего брата, который, таким образом, остался господином всего Запада, а впоследствии и Востока, после того, как его дядя Валент в 378 году погиб у Адрианополя в сражении с готами. От этого нового бремени он предпочел отказаться, возложив его на Феодосия (379 г.).
Царствование Грациана открылось счастливо. Молодой государь привлекал к себе личным очарованием, изящным умом, сердечной добротой. Воспитанник Авзония и Амвросия, он соединял с любовью к языческой литературе — религиозное рвение христианина, никогда, впрочем, не проявлявшееся в преследованиях. Талантливый полководец, он умело провел кампанию против аламаннов, кончившуюся блестящей победой у Аргентарии (в окрестностях Кольмара). К несчастью, он был лишен качеств отца — сильной воли и трудолюбия. Когда стала проявляться его страсть к наслаждениям, которой он жертвовал своими обязанностями государя и деньгами подданных, любовь к нему сменилась разочарованием. С другой стороны, в армии назревал конфликт между римскими и варварскими офицерами, который Грациан обострил, отдавая предпочтение последним. В 383 году вспыхнул бунт в Британии. Максим, начальствовавший там, провозгласил себя августом и перешел со своими отрядами на континент. Около Парижа произошла встреча. Дело даже не дошло до сражения. Грациан, разоренный своей расточительностью, не мог бороться с щедрым соперником. Его покинули все, и города закрывали перед ним ворота. Один предатель открыл ему ворота Лиона и убил его. Ему было 24 года (383 г.).
Максиму удалось привлечь на свою сторону и духовенство, подчеркивая свои православные мнения, в противовес арианству Валентиниана II и Юстины. Вместе с тем он стремился сохранить языческие симпатии Рима. Эта двойная игра одно время удавалась ему. Валентиниан II вынужден был просить мира, Феодосий был слишком занят. Оба они признали за узурпатором и его сыном титул августа. В 387 году Максим бросился на Италию. Валентиниан II с матерью искали прибежища у Феодосия. Он не мог больше уклоняться от борьбы. Война сосредоточилась в Восточных Альпах, на той самой линии, где столкнулись ополчения Магненция и Констанция. Разбитый несколько раз, Максим был выдан победителю своими же солдатами и обезглавлен (388 г.).
Государства Валентиниана II удвоились. Но ему было всего 17 лет, и он был неизбежно только помощником своего могущественного коллеги. Императоры расстались в 391 году. Феодосий вернулся в Константинополь, Валентиниан переселился в Трир, куда его призывала новая гроза нашествий. Предводителем галло-римской армии был Арбогаст. Франк по рождению, но преданный Империи и любимец армии, он был фактически хозяином Галлии, не скрывал этого и не намеревался поступаться своей властью. С другой стороны, Валентиниан, с его смиренными монашескими привычками, вовсе не хотел отказаться царствовать. Он хотел сбросить иго своего опекуна II, покинув Трир, казавшийся ему ненадежным, уйти или, лучше сказать — бежать во Вьенну. Его тиран последовал за ним. Через несколько дней несчастного мальчика нашли повешенным на дереве (392 г.). Арбогаст отрицал свою вину в этой смерти и приписал ее самоубийству.
Он не принял титула августа и облек им ритора Евгения, отдав ему видимость власти и оставив себе ее сущность. Оба были язычники. Их воцарение было знаменем реакции, когда паганизм собрал все силы для последней битвы. Римские язычники ответили на призыв галльских. Набожный Феодосий, в свою очередь, двинулся как бы в священную войну. Сражение дано было вблизи Аквилеи. Евгений, взятый в плен, был обезглавлен, Арбогаст, ускользнувший от преследования, покончил с собою (394 г.).
Феодосий всего на несколько месяцев пережил свою победу: он умер в Милане 17 января 395 года. Не без известного основания называют этот момент «концом античности». Христианство победило окончательно. Единство Империи, в последний раз установленное последним из великих императоров, разбилось навсегда после его смерти, а при его преемниках началось окончательное крушение Империи: из своего равеннского двора Гонорий мог наблюдать взятие Рима и основание первого варварского королевства по эту сторону Рейна. Таким образом, мы имеем основание закончить здесь историю Галлии под римским владычеством.
Книга пятая
Галло-римское общество
Глава I.
Галло-римские города[200]
I. Нарбоннская Галлия[201]
Преобразование Нарбоннской Галлии связано с падением Марселя. Война между Цезарем и Помпеем поставила массалиотов в затруднительное положение, так как они имели обязательства относительно обоих. Но нейтралитет был невозможен, а аристократические симпатии Марселя слишком определенны, потому-то он стал на сторону Помпея. Однако и для Цезаря Марсель был слишком важен. В конце апреля 49 года он послал туда под предводительством Требония три легиона, которые осадили город с противолежащих высот. Децим Брут, явившись сюда с эскадрой, наскоро построенной в Арле, замкнул круг перед портом. В этот опасный момент фокейский город проявил энергию былых дней. Осада длилась 4 месяца. Операции происходили одновременно на суше и на воде. Дважды разбитые на море, массалиоты упорно защищались на континенте. Голод и чума избавили осажденных от полного разгрома, принудив их сдаться.
Тогда Цезарь явился из Испании и продиктовал свои условия. Они были сравнительно умеренны, — в уважение к великим воспоминаниям побежденного города. Цезарь оставил ему прежнюю автономию и суверенные права, кроме права чеканки монет, но он взял его военные запасы, его казну и отнял почти всю его территорию. Марсель мог еще гордиться именем свободного города, он сохранял до II века учреждения, вызвавшие восхищение Аристотеля, он остался очагом эллинизма на западе — слабое вознаграждение за пустые арсеналы и срытые стены, за конфискацию земель, за уменьшение доходов, за грозящую гибель его торгового преобладания в пользу соперников, которых ему не замедлили выставить!.. С этого времени он становится только тенью себя самого, и лишь через много веков, в эпоху крестовых походов, он снова займет то место, которое обусловливалось его прекрасным местоположением и славным прошлым.
В самом Риме представителям старшего поколения тяжело было смотреть на крушение давней союзницы республики, павшей жертвой своей верности делу сената и той партии, которую тогда называли «партией честных людей». Но и для Рима, и для Галлии эта катастрофа имела скорей благие последствия. Марсель мало сделал для материального и морального прогресса страны, подчиненной его власти или его влиянию. Вместе с тем он мешал другим делать то, чего не умел или не хотел делать сам. Он не допускал иного влияния, кроме своего, на обширном районе от Пиренеев до Альп. Таким образом, события, которые свели его территорию к округу в несколько километров и узкой береговой полосе, представляются делом самой судьбы, расчищавшей путь гению Цезаря.
Наследник Гракхов, он усвоил их программу, чтобы приложить ее к той самой провинции, которая 70 лет тому назад привлекла внимание партии реформы. Нигде семя латинской культуры не могло пасть на лучше подготовленную почву. Умы были уже захвачены интересом к ней, Италия была близко. Юго-восточная Галлия представлялась естественным продолжением полуострова, не только географически — своим положением, но и продуктами почвы, характером пейзажа, прелестью климата.
Колонии, рассеянные в Нарбоннской Галлии, не все были основаны Цезарем, но все возникли по его замыслу и плану. Триумвиры и Август, организовавшие их, большей частью только вдохновлялись его мыслью.
Поделиться книгой: