История Франции в раннее Средневековье

Император не мог быть вездесущ, не мог противостоять одновременно персам и германцам. Он вынужден был доверяться военным вождям, которые становились узурпаторами. Из этих возможных соперников Диоклетиан решил сделать товарищей и наследников, обезоружить их честолюбие и обеспечить будущее, уничтожив возможность перерывов власти.

Факт такого раздела власти не был настоящей новостью в Римской Империи, но идея Диоклетиана представляет немало оригинального: 1) здесь наследственность заменена адопцией; 2) между носителями высшей власти существует искусственно построенная иерархия могущества; 3) при ограничении арены деятельности каждого — единство Империи сохранено; 4) наконец установлен срок, по истечении которого старшие удаляются, уступая места младшим.

План, по-видимому, созрел не сразу. Сперва Диоклетиан возвел Максимиана в цезари (285 г.), потом (286 г.) провозгласил его августом, дав ему Запад. Младший август, утвердивший резиденцию в Милане, оберегал Альпы и Рейн. Старший пребывал в малоазиатской Никомидии, находясь на равном расстоянии от Евфрата и Дуная. Единство их политики выражалось внешним образом в двойной подписи под всеми публичными актами и обеспечивалось верховенством старшего из августов. По титулу они были равны, но Диоклетиан носил прозвание Jovius — сын Юпитера, тогда как Максимиану он дал прозвание Herculius — сын Геракла. Этот символический язык был понятен для их современников, отмечая в одном из коллег правящую мысль, в другом — исполняющую силу.

В 293 году, с назначением двух цезарей, Констанция Хлора и Галерия, возникает тетрархия. Каждый цезарь является подручным императором одного из августов, управляющим частью территории, подведомственной последнему. Констанций, зависевший от Максимиана, управлял Галлией, Испанией и Британией со столицей Триром; Галерий, подчиненный Диоклетиану, получил Балканский полуостров и дунайскую границу с Сирмием в качестве центра. Диоклетиан и Максимиан сохранили один — Азию и Египет, другой — Италию и Африку, но остались верховными владыками на протяжении всей территории и распоряжались цезарями, как находили нужным. Диоклетиан посылал Галерия против персов, Максимиан двинул Констанция на Рейн[148].

Августы адоптировали своих цезарей и назначали их наследниками, причем — во избежание потрясений — эти права наследства должны были вступить в действие при жизни августов, после добровольного и одновременного отречения обоих от власти. Новые августы должны были немедленно избрать себе достойных цезарей.

Когда в 305 году Диоклетиан отказался от власти вместе с Максимианом, — он мог быть доволен итогами своей системы. Под правлением четырех мир наслаждался давно неиспытанной безопасностью. Возвышение Констанция и Галерия в ранге августов и провозглашение цезарями Севера и Максимина прошло без замешательств. Порядок казался обеспеченным. Но не нужно было особой прозорливости, чтобы предсказать его разложение. Солидарность первых августов была поддержана сильной волей Диоклетиана. Но Констанций и Максимиан имели сыновей, Константина и Максенция.

Из своего Салонского уединения Диоклетиан уже мог наблюдать начавшуюся борьбу честолюбий. Она тянулась 17 лет, пока Константин, победив соперников, не стал единым владыкой Империи.

Тетрархия была элементом фантазии в деле Диоклетиана, однако погибла не бесследно, удержавшись в областной администрации под видом больших префектур. Она, может быть, облегчала управление, но вместе с тем укрепляла в умах идею расчленения. Таким образом, она ускорила уже начавшийся процесс. Единство Империи было разбито руками самого Константина, разделившего в завещании Империю трем сыновьям (337 г.). Впоследствии оно еще несколько раз восстанавливалось на короткое время, но в 395 году, со смертью Феодосия, исчезло навсегда, положив основание самостоятельным судьбам латинских и греческих областей, хотя в теории обе Империи продолжали считаться одним целым.

Тетрархия обусловила окончательное слияние провинций с Италией, на которую наложен был поземельный налог, и падение Рима как столицы Империи. Давно уже его преобладание являлось анахронизмом. Варварские и вообще провинциальные императоры должны были чувствовать себя в нем чужими. Кроме того, он был слишком далек от угрожаемых границ. Всегда великий по своим воспоминаниям, он остался «святым городом»; он сохранил особую администрацию, но не был уже седалищем верховной власти. Восстановление единства не вернуло ему первенства. Константин сделал Константинополь своей резиденций и столицей Востока. Западные же императоры предпочитали Милан или две новые галльские столицы — Трир и Арль.

За падением Италии и Рима последовало падение сената. Дуализм, установленный Августом, испытал в III веке смертельные удары; сенаторские должности захвачены были чиновниками из всаднического сословия. Доходы эрария шли в фиск; сенатские провинции перешли к императору. Сенат перестал быть политическим учреждением. В принципе он еще считался источником верховной власти, но фактически не участвовал ни в ее делегировании, ни в ее осуществлении.

На месте принципата Августа теперь слагается абсолютная монархия поздней Империи. Ее своеобразный характер определяется обстоятельствами эпохи. Та же основная задача — борьба с внутренними революциями и внешними вторжениями, которая вызвала к жизни тетрархию — обусловила полную перестройку администрации. Диоклетиан и Константин не усилили больше своей власти: она уже раньше выросла в самодержавную (уже при Аврелиане, даже Адриане, может быть, и раньше). Но они подчеркнули ее сущность рабскими формами, заимствованными от восточного деспотизма; они подняли ее на недосягаемую высоту, рассчитывая, что тогда она представится более почетной и более грозной. Вместе с тем, наоборот, они порвали окончательно с последними остатками республиканских традиций. Все, что касалось государя — служения его личности, как и служения государству, было священно. Его расходы, государственные или частные, назывались sacrae largitiones (священные щедроты). Священна была его спальня и его дворец. Его распоряжения были небесными велениями — оракулами. К нему обращались не иначе, как титулуя его Ваше Величество, Ваша Светлость, Ваша Вечность. Он появлялся в блестящей одежде, с многочисленной свитой, отделенный строгим этикетом от общения с подданными.

С высоты, где он царил, спускалась по ступеням иерархия чиновников с их пышными титулами и блестящими мундирами. Теперь разница между сенаторскими и всадническими должностями исчезла. Они выросли в однородное тело высшего чиновничества, расчлененного по рангам: сперва шли illustres (сиятельные), потом spectabiles (высокородные), ниже всех clarissimi (светлейшие). Появился еще почетный титул comes (товарищ). Он означал сперва члена императорской свиты, потом стал связываться с определенными должностями и даваться в знак милости (от него образовался впоследствии французский comte, герм. граф).

Через всю иерархию администрации в диоклетиановом устройстве проходит разделение военных и гражданских должностей. Античность не знала подобного разделения. Оно вызвано растущей сложностью управления, но еще больше — недоверием государя к слугам: соединение обеих властей облегчало узурпации. Разделяя их, надеялись сдержать честолюбцев.

Решительной мерой в этом смысле было ограничение полномочий префектов претория, наместников четырех больших частей (префектур), на которые распалась Империя. Начальник императорской гвардии (таков был первоначальный характер должности префекта претория) стал в последние века главой армии, дворца, юстиции и полиции, стал чем-то вроде вице-императора, опасного для собственного господина. Такая безграничная власть первого министра подвергала опасности авторитет государя. Диоклетиан ослабил ее, разделив между четырьмя представителями, связанными каждый с одним из августов или цезарей. С падением тетрархии префекты были поставлены во главе соответствующих округов с известной долей военных полномочий. Константин отнял окончательно у них все военные функции. Лишенные военных отрядов, они перестали быть опасными, несмотря на громадность подчиненной им территории, в которую, впрочем, не входили ни Рим, ни Константинополь, составлявшие с их окрестностями особые городские префектуры, независимые от префектур претория, которых, как замечено, было 4: две Восточные и две Западные. Последние были: Италийская (Италия, западная Иллирия, Африка) со столицей Миланом, Галльская (Галлия, Британия, Испания и Тингитанская Мавретания) со столицей Триром, а с V века — Арлем. Каждая префектура делилась на диоцезы, управлявшиеся вице-префектами или викариями; а диоцезы — на провинции, губернаторы которых, смотря по значению провинции, носили титулы — consulares, correctores, praesides. Родовое имя было rector.

Vir illuster praefectus Galliarum (Сиятельный муж префект Галлий) был самым важным сановником западной Империи после италийского коллеги, имевшего честь находиться in praesentia, — то есть при дворе императора. В остальном он был ему равен и в своей столице Трире (а впоследствии Арле) вел царственный образ жизни. Он одевался в хламиду (богато расшитая мантия) и парагауду (пурпурная туника) с широкой медной перевязью блестящего красного цвета, украшенной золотом. На codicillum, т. е. дипломе, грамоте, которым санкционировалось его назначение, на документах, выходивших из его канцелярии, изображались с одной стороны женские фигуры, символизировавшие диоцезы его префектуры, с корзинами, полными монет — намек на налоги, доставлявшиеся ими в казну; с другой — богатая колесница, запряженная четверкой белых коней, стол, покрытый ковром, на котором между двумя зажженными факелами лежит книга с портретом императора, наконец, какое-то сооружение на цоколе с бюстами императорской фамилии. Эмблемы викария ограничивались подобным же сооружением, столом с книгой, но без факелов и с бюстами, соответствующими провинциям, отданным в его управление. Все это были символы власти высоких сановников.

Префект остается у власти обычно не более 1–2 лет. Он представляет к назначению провинциальных правителей, но не назначает их сам. Он не создает законов, но публикует их, применяет и разъясняет; он распределяет и собирает налоги, но не он устанавливает их цифру. Он в гораздо большей степени, чем крупный чиновник в наши дни, находился под опекой своей канцелярии. Бюрократия получила широкое развитие при новом режиме преобразованной Империи. «Люди канцелярии» — officiales — составляют с времен Диоклетиана целую армию в Империи и обладают привилегиями, обеспечивающими им прочное и даже независимое положение. Префект не назначает и не сменяет своих чиновников; он может только временно устранить или наказать их, причем за ними остается право апелляции к императору. Таково же положение чиновников в канцеляриях простых провинциальных наместников: они пожизненно связаны со своей провинцией, интересы которой они должны защищать.

Теперь уже не соблюдается правило давать чиновникам места вне пределов их родины. В списке галльских префектов IV и V вв. мы находим немало галлов[149]. То же можно сказать о низших провинциальных наместниках[150]. Это объясняется растущим влиянием местной аристократии[151] II, в свою очередь, содействует ее усилению.

Учреждение префектов и викариев увеличило расстояние между императором и губернаторами провинций; впрочем, они стали менее важными лицами с тех пор, как провинции начинают дробиться. Это явление возникает уже со II века, становится заметнее в III и развивается в IV. Оно внушено, как и вся реорганизация Империи, стремлением ослабить агентов власти, уменьшая их компетенцию и ограничивая подвластные им округа. Императоры больше боятся чиновников, нежели подданных, и ничего не делают для того, чтобы разбить или перетасовать объединения, созданные расой и историей: наоборот, часто в новых провинциях возрождаются исконные племенные союзы, причем нередко обнаруживается, что они и вообще не исчезали, а сохранили жизнь в форме финансовых или военных округов. Эти общие наблюдения особенно применимы к Галлии. Белгика Вторая, получившаяся из расчленения Великой Белгики, — есть Цезарев Belgium (Бельгий). Составляющие ее народы — те же, что перечислены во II книге «Комментариев» в качестве членов коалиции 58 года[152]. Лионская Вторая равна прежним так называемым 30 армориканским общинам[153]. Наконец, Новемпопулания есть иберийская Аквитания, которая давно уже в финансовом, военном и религиозном отношениях отделилась от великой Аквитании, искусственно созданной Августом.

С созданием Новемпопулании связывается знаменитая надпись, открытая в деревне Аспарен (департамент Нижних Пиренеев) и вызвавшая долгие споры среди ученых[154]. Установленным можно считать следующее: в ней рассказывается довольно плохими стихами, что «некий Вер», лицо, важное в своей округе, послан был в Рим к Августу и добился для «Девяти Народов» отделения их «от галлов». Иберийская Аквитания насчитывала в организации, установленной между 16 и 13 годами до P. X., лишь пять племен или civitates (конвены, тарбеллы, авски, элузаты, вазаты). Только позже это число выросло до 9 с присоединением (консоранны, лактораты, бойаты, илуроны). Ни по языку, ни по начертанию надпись не может принадлежать ни к I веку, ни ко II-му, и речь, очевидно, идет не о том частичном отделении в смысле налогов и рекрутского набора, которое осуществилось в этом краю с началом Империи. Стало быть, речь идет не об Августе I-м, а об одном из императоров III века, предшественников Диоклетиана — ибо в надписи говорится, что столицей Империи был еще Рим, а при Диоклетиане он уже не был резиденцией императора. В V веке Новемпопулания уже будет насчитывать 12 городских общин, тем не менее она навсегда сохранит свое имя «девятиплеменной», которым она была отмечена при своем возникновении. Начиная с Диоклетиана, дробление Августовых округов пойдет быстрым ходом. Рассмотрим, как оно осуществилось в Галлии.

Обе Германии остались нетронутыми и только были переименованы Верхняя — в Первую, и Нижняя — во Вторую. Затем Три Галлии оказались раздроблены следующим образом:

1) Белгика — на Бельгику 1-ю с главным городом Триром (Augusta Trevirorum), Бельгику 2-ю с Реймсом (Durocortorum), Секванию с Безансоном (Vesontio).

2) Лионская — на Лионскую 1-ю с Лионом и Лионскую 2-ю с Руаном (Rotomagus).

3) Нарбоннская — на Вьеннскую со Вьенной и Нарбоннскую, впоследствии названную Нарбоннской Первой, с Нарбонной.

Аквитания, раздробленная до Диоклетиана, образовала Аквитанию (впоследствии 1-ю) с Буржем (Avaricum) и Новемпопуланию, главным городом которой был Eauze[155].

Позднее отделились Аквитания 2-я с Бордо (до 369 г.), Нарбоннская 2-я с городом Эксом до 381 г., около 385 — Лионская 3-я с Туром; Лионская 4-я или Сенонская с Сансом.

Из Альпийских провинций — Коттийские Альпы были присоединены к Италии. Остались Альпы Грайские и Пеннинские с метрополией Мутье в Тарантезе, и Морские Альпы с метрополией Эмбреном (Eburodunum). В общем получилось 17 провинций. Во главе шести из них (обеих Германий, обеих Бельгик, Вьенской и Лионской 1-й) стояли consulares (консулары), во главе остальных — простые praesides (президы).

Все эти 17 провинций группировались в 2 диоцезы, одна из которых соответствовала прежним провинциям Нарбоннской и Аквитании, а другая — прежним провинциям Лионской, Бельгике и двум Германиям. Так намечается в новой политической географии Галлии великое историческое деление Южной и Северной Франции. Оно уже соответствует различиям, которые нами будут отмечены[156], и которые все сильнее будут сказываться в дальнейшем ходе истории страны. Южная диоцеза Вьеннская — по имени своей столицы — сперва называется диоцезой «пяти провинций» (Вьеннская, Нарбоннская 1-я, Аквитания 1-я, Новемпопулания, Морские Альпы), а потом диоцезой «Семи провинций», после присоединения Нарбоннской 2-й и Аквитании 2-й.

Северная диоцеза называлась Галльской, так как управлялась не викарием, а прямо префектом, жившим в Трире. К концу IV века эта диоцеза, соединенная с южной, поручена была управлению Вьеннского викария, который стал, под верховным надзором префекта, правителем всей Галлии[157].

Мы даем ниже таблицу галльских провинций около 400 г. с перечислением их городов[158].

II. Юстиция. Налоги[159]

Различные реформы были произведены и в области юстиции и налогов.

Формулярная процедура была уничтожена. Магистрат стал судить не только de jure, но и de facto (путем cognito extraordinaria — особого следствия). Прежде он это делал в исключительных случаях, когда сам находил желательным, но это отступление от правила осложняло в общем без того сложную систему. Конечно, магистрат не мог так же, как и прежде, рассматривать все дела самолично. Он должен быль передавать часть делегированным им iudices (судей). Но те стали сами компетентными в вопросах права, как и в вопросах факта. Прогресс кодификации права сделал возможной эту реформу.

При уменьшении размеров провинции уже не было нужды переносить заседания суда из одного большого города в другой. Губернатор судил только в своей резиденции, и истцы получали более скорый суд ценой некоторых передвижений со своей стороны. Механизм апелляции направился соответственно новой административной иерархии. Дела, судившиеся в первой инстанции губернатором простой провинции, восходили не сразу в Рим, как прежде, но шли сначала в метрополию диоцезы, к викарию, а если диоцеза управлялась прямо префектом претория — к префекту. Викарий и префект судили в последней инстанции. От одного нельзя было апеллировать к другому, и от того и другого в большинстве случаев нельзя было апеллировать к императору. Удержалась специальная юрисдикция в кругу фискальных вопросов, а также судебные привилегии военных и некоторых разрядов знати.

Правления Диоклетиана и Константина отмечены важными финансовыми реформами, которые вызваны были разными причинами — больше всего истощением государства бедствиями III века. Между тем новое устройство требовало огромного увеличения расходов. Чтобы выдержать их, необходимо было взять с населения налогами все, что оно могло дать.

Косвенные налоги эксплуатировались сравнительно не очень интенсивно. Налог с отпущений на волю давал мало с тех пор, как число рабов уменьшилось; налог на наследства, установленный Августом для римских граждан в виде компенсации за те льготы, которыми они пользовались — не имел смысла с тех пор, как все получили право гражданства. Оба эти налога были уничтожены. Сохранены были ввозные, дорожные и таможенные пошлины, а также налог на продажи. Государство удержало за собой соляную монополию, рудники и доходы с казенных имуществ.

Самым важным ресурсом являлся прямой налог, поголовный и поземельный.

Основа поземельного налога была изменена. Доныне земля облагалась по югерам (римской земельной единице), и каждый землевладелец платил пропорционально числу принадлежавших ему югеров. Диоклетиан установил деление земли на доли эквивалентной ценности, протяжение которых менялось в зависимости от качества земли. Такая доля, была ли она разделена или нет между несколькими владельцами, составляла единицу обложения — iugum или caput («соху»). Декурионы распределяли между совладельцами такого iugum, если их было несколько, части установленной цифры податей. Здесь заметна та же тенденция к упрощению, которую мы отметили в судебной реформе. В центре известно было число единиц обложения (iuga, capita — «сох») — всей Империи, каждой провинции, каждого городского округа. Раз установлена была общая цифра налога, тем самым устанавливалось, сколько платит каждая единица. Таким образом, в сборе налога не могло обнаружиться никаких ошибок иди недочетов.

Тот же метод прилагался к поголовному налогу. Он также основывался на единице обложения, которая называлась «головою» — caput и включала одно или несколько лиц. Это называлось capitatio humana (подушный налог), в противоположность к capitatio terrena (поземельный налог).

Неизвестно в точности, могли ли оба налога падать на одно и то же лицо. Впрочем, надо сказать, это — вопрос чисто теоретический, ибо мелкие собственники в изучаемую нами эпоху постепенно исчезают[160]; что же касается крупных и даже средних, они принадлежат к классу, который был свободен от capitatio humana. Организация поголовного налога основана на принципе неравенства разных социальных категорий. Смысл его не в том, чтобы облегчить бедных и наложить большее бремя на богатых, а в том, чтобы у всех классов общества найти основание для притязаний фиска на прямое обложение. Безземельные платили поголовный налог, и capitatio humana превратилась таким образом в capitatio plebeia (налог с плебса). Она падала исключительно на плебс, на всякого, кто не является декурионом — т. е. на всякого несобственника — потому что всякий собственник составляет часть городской знати (курии). Однако городские плебеи обыкновенно избавлялись от capitatio humana. Они платили специальный налог — хризаргир (он уплачивается золотом и серебром, тогда как остальные могут уплачиваться натурой). Им облагалась индустрия и торговля, которые составляли главные занятия городского простонародья. Это прежний aurum negotiatorium (налог на торговлю), установленный или развитый при Александре Севере, который лег «конце концов на все виды труда до самых низших — за исключением только земледельческого труда. Capitatio plebeia, изгнанная из городов, пала на полевых работников, и так как мелкие собственники уступили место тому классу наследственных арендаторов, который получил имя колонов[161], — то она пала именно на последних и косвенно на их хозяев, ответственных за них перед государством.

Если высшие классы избавлены от capitatio humana, зато они обложены специальными налогами, сверх поземельного. Декурионы платят aurum coronarium, которое выросло из добровольных приношений провинциалов вождям-победителям, впоследствии — наместникам провинции. В конце концов оно превратилось в правильный и обязательный государственный налог. Clarissimi (светлейшие) — т. е. члены сенаторского сословия платили aurum oblatitium — налог, аналогичный предыдущему, затем дополнительную поземельную подать — follis (мешок) или gleba senatoria (сенаторский слиток), в высоте которой соблюдались известные ступени. Clarissimi, возвысившиеся до претуры, облагаются очень сильно. Они должны организовать публичные игры в одной из столиц Востока или Запада. Тот же расход несут в своих городах муниципальные магистраты. В общем, нет ни одного крупного чиновника, который не платил бы за свое повышение. Продажа должностей есть источник обогащения казны, и где не действует честолюбие, там пускается в ход принуждение.

Крупное место занимают в этой системе повинности, являющаяся едва ли не самой тяжелой долей обложения. Довольно указать на барщины по ремонту дорог и иные работы того же рода, как поставки для почты, для армии, поставки лошадей, съестных припасов, одежды, материалов для оружейных заводов, не считая поставки рекрут, квартирной повинности, обязательства содержать императора, его свиту и всякого едущего по его приказанию. Все эти повинности лежат на земельной собственности, которая, будучи главным фактором богатства, обременена сильнее всего. Известные ремесленные и промышленные корпорации также обложены определенными повинностями. Корпорация судовщиков (navicularii) обязана доставлять суда для передвижений, имеющих государственное значение.

Центральное управление финансами находится в руках особого главноначальствующего «священными щедротами» (Vir illuster comes sacrarum largitionum — сиятельный муж комит священных щедрот), рядом с ним — заведовавшего императорскими имуществами (Vir illuster comes rerum privatarum — сиятельный муж комит императорских имуществ). Каждый из них располагает особым персоналом в провинциях: от комита щедрот в Галлии зависит заведующий финансами в Галльской или Трирской диоцезе, — rationalis summarum Galliarum и заведующий финансами во Вьенской диоцезе — rationalis summarum quinque provinciarum. Затем идут четыре praepositi thesaurorum (препозита казны) — в Лионе, Арле, Реймсе и Трире, и еще ниже прокураторы и управляющие имперских мануфактур и особенно монетных дворов Трира, Арля и Лиона.

Комит императорских имуществ (иерархически равный с комитом священных щедрот) имеет в своем распоряжении по одному rationalis в каждой диоцезе Галлии: rationalis rei privatae per Gallias и ration acisrei privatae per 5 provincias, no одному чиновнику в Германии 1-й и Секвании, где император владел обширными доменами (praepositus rei privatae per Sequanicum et Germaniam primam), наконец, прокураторов государственных заводов.

Все эти чиновники не составляют кадастра, не распределяют и не собирают налога. Этим прямо или косвенно заведуют префект претория, викарий, провинциальные наместники. Они только принимают в областные казначейства фонды, причитающиеся для отправления в фиск. Часть же сборов вливается в казну префекта претория (arca praefecturae), ибо он без верховного утверждения производит расходы по своей администрации и по содержанию военных сил в своем округе.

Расходы по управлению Империей были невелики сравнительно с расходами современного государства. Правда, нужно было содержать два пышных двора, нужно было кормить пролетариат двух столиц, разбрасывать золото варварам. Но зато армия была значительно меньше нынешних, и служебный персонал, при всей своей многочисленности, не достигал цифры чиновничества нынешних великих держав. Римской Империи не приходилось содержать ни дипломатического корпуса, ни педагогического персонала. Оно не имело государственного долга. Если приход можно измерять расходом, он также был не очень велик. С первого взгляда можно подумать, что тяготы населения не должны были являться обременительными. Однако, если верить показаниям авторов, податное бремя было тяжко[162]. Если многое в их сетованиях можно поставить на счет декламации, то все же в них нельзя не признать большой доли достоверности.

Имеющиеся у нас данные не дают возможности точно определить размеры обложения. Возможно, что в принципе оно не превышало бы платежных сил населения — при нормальных условиях. Но разные предшествовавшие причины: смуты, неприятельские нашествия II, следствие всего этого, хозяйственное разорение делали фискальное бремя трудновыносимым. В 311 году Константин, проезжая через Отен, счел себя вынужденным простить пятилетние недоимки жителям его территории и уменьшить вчетверо их повинности[163]: они все еще не могли оправиться от кризиса, который причинила борьба за единство Империи, выдержанная ими 40 лет тому назад. Многие, очевидно, потерями такие же бедствия и нуждались в таких же льготах. Грациан (367–383) снял налог со всей Галлии[164]. Подобные милости становятся очень часты и ясно вскрывают то зло, к которому они являлись неизбежным и недостаточным коррективом.

Другое зло, поощряемое слабостью центральной власти, было взяточничество чиновников. Когда Юлиан в 356 году прибыл в Галлию, он нашел ее раздавленной, «задыхающейся» под фискальным бременем. Когда он покидал ее после четырех лет славного и благодетельного управления, ее податные тяготы были сильно уменьшены[165]. Но ему пришлось сломить упорное сопротивление префекта Флорентия. Последний предлагал прибавить к нормальным налогам чрезвычайные поборы. Мера эта была во всеобщем употреблении и всюду имела самое печальное действие. Юлиан энергично отверг ее. Он доказал путем расчета, что она была бесполезна, и так как префект упорствовал и подал ему готовый эдикт для подписи — он с гневом схватил бумагу и растоптал ее. Налоги становились особенно невыносимыми благодаря способу их распределения и взимания, как о том свидетельствуют многочисленные жалобы. Не имея возможности участвовать в назначении податей и контролировать их употребление, подданные Империи видели в налогах не справедливую повинность, а тираническое вымогательство. Большая часть налогов уплачивалась натурой, т. е. в виде продуктов и барщин. Современное государство требует от подданных только денег. Тогдашнее требовало от них непосредственного участия в публичном служении доставкой нужных ему предметов или выполнением задуманных им работ. От земледельцев оно требовало долю жатвы и скота, от ремесленников — их произведений, от остальных — работы их рук и их материалов для своих сооружений или передвижений. Система эта порождена была монетным оскудением, возвращением к натуральному хозяйству. Она пришлась по вкусу администрации, работу которой упрощала, и получила особенное развитие с расширением практики фальсификации монет. Цена их падала иногда очень низко, а полезность предметов потребления и людского труда оставалась прежней, так что разность воплощалась всегда в выгоде для государства и убытке для подданных. Повинности в форме принудительных работ имели массу тяжелых сторон. Они были обременительны и в материальном, и в личном отношении, они отрывали человека от его труда, от его привычек и подчиняли его произволу чиновника. Неудивительно, что натуральные повинности огромной тяжестью лежали на населении, неудивительно, что они казались невыносимыми.

Обязательное «объявление» имущества вело к вечной тяжбе между плательщиками и агентами фиска. Первые стремились уменьшить цену своего имущества, вторые — ее увеличить. В этом поединке последние были вооружены всей строгостью закона: не только угрозой самых страшных кар для обманщиков, но и правом применения пыток. Они и применяли их — если не к собственникам, которые по положению были избавлены от них, то к их слугам, рабам, колонам, которых они вызывали в качестве свидетелей. Тем более пускались они в ход, когда дело шло о представителях низших классов. Таким образом, операция оценки давала повод к отталкивающим сценам, которые делают понятной всю вызывавшуюся ею ненависть населения.

В случае упорства плательщика применялись не менее варварские средства. Тщетно Константин запрещал тюрьму, бичевание и прочие жестокости, разрешив только временное задержание — custodia militaris и секвестр, — злоупотребления продолжали существовать.

Жестокости, проявлявшиеся при сборе податей, обусловливались двумя причинами: беззаконием, переложившим главную тяжесть налогов на классы, наименее способные их нести, и несправедливостью законодательства, которое делало ответственными за сбор подати именно тех, кто должен был ее собирать.

Образование могущественной земельной аристократии, включавшей всех людей сенаторского звания (clarissimi, spectabiles, illustres) и постепенное ослабление государственной власти — вот два тесно связанные и определяющие факта эпохи[166]. Отсюда вытекали такие следствия. Крупные собственники делали все, чтобы уклониться от налога. Ища опоры у них в моменты смуты, власть платила им за это коллективными или личными льготами, число которых все росло, подрывая доходы государства. В тех же случаях когда им все-таки приходилось платить, они действовали насилием. С помощью вооруженных отрядов, которые они могли организовать в своих обширных имениях, они выгоняли правительственных сборщиков, а еще чаще без труда сговаривались с ними. Таким образом, податные реестры стали тем сплетением обманов, о которых говорит Авзоний[167].

Если шел вопрос о новых налогах, они устраивали так, чтобы эти налоги пали на других. Если император даровал льготы, они находили средство распространять их на себя. Провинциальные наместники и чиновники всех степеней не решались вступать в борьбу с лицами, которые занимали выдающееся положение в стране и часто стояли на первых постах в администрации и при дворе. Наконец, они сами принадлежали к сенаторской касте и считали выгодным закрывать глаза на ее беззакония.

В итоге бедняки платили за богатых, и чем снисходительнее относились к последним, тем больше приходилось нажимать на первых, чтобы возмещать потери. Страстные тирады Сальвиана на эту тему подтверждаются кодексами и историками. В этом обстоятельстве кроется одна из причин исчезновения мелкой собственности. Мелкий собственник, уступая землю крупному, чтобы возделывать ее от его имени на положении колона, освобождался от земельного налога, что же касается поголовного, то покровительство господина облегчало ему его тяжесть. Городской ремесленник не имел этого выхода. Потому-то, может быть, хризаргир был самым отталкивающим из налогов. Но и plebs urbana (городской плебс) иногда искала и находила в патронате частного магната защиту от требований фиска.

Ниже сословия сенаторов стояли члены муниципальных сенатов, декурионы или куриалы. То были средние собственники. Этот класс и был главным объектом требований фиска. Куриалы не только платили aurum coronarium и поземельный налог. Они несли его за своих сограждан, в качестве сборщиков, распределителей и поручителей. Они распределяли общую сумму налога, наложенную на город и его территорию, выбрав из самой курии exactores (экзакторы), обязанных ее собрать II, наконец, должны были представить ее полностью в провинциальное казначейство. Таким путем правительство избавлялось от забот и издержек и обеспечивало себе уплату подати верным залогом. Оно не замечало, что выгоды этой системы были ничтожны сравнительно с приносимым ею злом. Таким путем оно открывало рану, через которую истекали живые силы, как материальные, так и моральные, римского общества.

Первая опасность заключалась в том, что одной части плательщиков позволяли устанавливать доли всех: тут слишком велик был соблазн облегчить себя за счет других. И куриалы облегчали себя не за счет крупных собственников сенаторов, а за счет мелких. Хуже всего было то, что в случае дефицита отвечали прежде всего экзакторы, в случае их несостоятельности — те, которые за них поручились, и наконец, вся курия, которая их назначила. Преследуя должников государства, куриалы таким образом оберегали свое собственное имущество. Понятно, как возбуждала их рвение подобная перспектива. «Что ни куриал, — говорит Сальвиан, — то тиран». Но это рвение обращалось им же на погибель, так как, истощив вконец мелкую собственность, они ставили на карту свою собственную. Чтобы избежать разорения, оставалось одно — уходить из курии. Но этого можно было добиться только по особой милости императора при возведении в сенаторское звание. Для большинства курия оказывалась капканом, который не выпускал свою жертву. К прикреплению куриала к курии клонился ряд законов, тяжело ложившихся на куриалов, — запрещение жить вне города, отчуждать свою собственность путем продажи или завещания, обязательство для сына наследовать повинности отца. Курия следила за исполнением этих законов не менее строго, чем государство. Она тотчас сжимала плотнее цепь на сочлене, который вздумал бы своей изменой увеличить общую тяготу.

Не одни куриалы привязаны были на вечные времена к своему положению. Облагая специальным налогом каждый класс, государство поставило себе неблагодарную задачу. Ему нужно было следить за тем, чтобы каждый платил ему положенное, и так как от известных групп оно требовало, кроме того, определенных услуг, то ему нужно было удерживать на определенном уровне не только имущественное положение данной группы, но и ее силы и навыки. Navicularii, рабочие арсеналов и императорских фабрик, чиновники — officiales, булочники — pistores, торговцы свиньями и скотом — suarii, pecuarii, снабжавшие хлебом и мясом Рим и Константинополь, составляли наследственные касты, из которых помимо государства нельзя было извлечь ни человека, ни денария. Те же соображения привязали солдата к армии, колона к земле. Человек, безвыходно запертый в своей профессии, чувствовал, что его энергия падает, труд его замедляется и мысль сжимается; он теряет понимание общих интересов, без которого нет патриотизма. Он не стремится уже улучшить свою долю. Смертельный яд распространяется в социальном теле, мертвя умы и воли. Конечно, зло имеет также другие причины, но наблюдая общий застой, характеризующий конец Империи, не следует забывать, что он связан и с дурными принципами фискального режима.

III. Военная служба и новая оборонительная система[168]

Система Августа не остановила вторжений варваров, и его преемники прибегли к новым средствам. Армия была разделена на пограничную и внутреннюю, причем последняя служила поддержкой для первой и поставляла в города гарнизоны, недостаток которых так тяжело чувствовался в III веке.

Пограничная армия была армией оседлой, привязанной к земле и заинтересованной в ее защите, потому что она владела на ней собственностью. Такой характер она получила с тех пор, как Септимий Север расселил солдат вне лагеря с их женами и детьми, а Александр Север дал каждому клочок земли. Эта земля была освобождена от налога, но влекла обязательство вечной службы, почему могла быть завещана только мужскому наследнику — в противном случае переходила к тому, кто мог выполнить лежащее на ней обязательство.

Пограничным войскам — limitanei, riparienses (береговой охране) противополагались мобильные — palatini (палатины), comitatenses (комитаты) и pseudo-comitatenses (псевдокомитаты). Последние два разряда назывались так потому, что они образовали фактически или фиктивно свиту (comitatus) императора. Palatini были причислены к его дворцу (palatium), что ставило их во главе войсковой иерархии. Это была боевая армия, более солидная, многочисленная и значительная, нежели армия пограничная: последняя служила только прикрытием, которое должно было выдерживать первый натиск внешнего врага. Palatini и comitatenses не сливались с императорской гвардией в тесном смысле — с scolares, domestici, protectores, которые заменили преторианцев и представляли только парадный корпус.

Пехота и кавалерия были резко отделены друг от друга. Пехота распадалась на legiones (легионы), cohortes (когорты), auxilia (вспомогательные отряды); кавалерия — на vexillationes (вексиллариев), alae (крылья), equites (всадников) и cunei equitum (конные клинья). Число легионов увеличилось, а их состав уменьшился от 5000 человек до 1000 или 2000. Против врага, оперирующего небольшими отрядами, нужны были более подвижные единицы. Это же обстоятельство заставило перенести центр тяжести на кавалерию.

Если исключить гвардию, которая в силу понятных соображений поставлена была под власть гражданского чиновника (magister officiorum — магистра служб), главноуправляющего «домом» императора, — все силы Империи на Западе находились в распоряжении двух magistri militiae praesentales (они жили при дворе), соединявших полномочия генералиссимуса и военного министра и заведовавших один пехотой, другой кавалерией (vir illuster magister peditum и vir illuster magister equitum). Это весьма неудобное в военных интересах деление, внушено было опять-таки чувством недоверия. В отдельных случаях, впрочем, командование всей армией могло быть поручено одному лицу, получавшему в таком случае титул magister utriusque militiae. Ниже стояли duces, власть которых распространялась на несколько провинций. Они считались в ранге spectabiles (высокородных) и иногда получали титул комита (comes).

Notitia dignitatum (список должностей) рисует нам военное состояние Галлии в конце римского владычества. Она была переполнена вооруженными отрядами. Из двенадцати палатинских легионов Запада в Галлии стоял один (легионы этой категории расположены были главным образом в Италии); из 36 comitatenses — 9 легионов, из 18 pseudo comitatenses — 10; из 65 auxilia palatina — 16; из 32 vexillationes comitatenses — 7. Это составляло более четверти всей армии, не говоря уже об отрядах laeti и gentiles, речь о которых будет ниже. Надо сказать, кроме того, что вследствие пробелов в тексте Notitia цифры ее ниже действительных.

Значение Галлии в военном отношении объясняет исключительный факт назначения для нее (по крайней мере, для того времени, когда составлялся «Список должностей») — особого магистра милиции, стоявшего во главе всех сил, сосредоточенных между Рейном и Пиренеями и поставленного в зависимость от обоих верховных magistri militum. Он назывался vir illuster magister equitum Galliarum (сиятельный муж магистр конницы в Галлиях) или — per Gallias, но командовал и пехотой. Он жил в Трире, метрополии Бельгики I-й, которая поэтому находилась под его непосредственным начальством и не передавалась ни одному из подчиненных военачальников, между которыми дальше делилась Галлия. Из них первым был тот, кто заведовал страсбургским военным округом — comes Argentoratensis (или tractus Argentoratensis), хотя его округ был меньше других. Сдавленный между грядами Вогез и Рейном, он, самое большее, покрывал нынешний Эльзас. На севере он оканчивался у гарнизона Saletio (Салетио), относившегося к округу майнцкого дукса, а на юге не заходил за Бризах. Однако власть страсбургского комита шла дальше этих пределов: он имел над своими коллегами, ведавшими защитой рейнской границы, такую же супрематию, как некогда консулярные легаты над преторскими. «Список должностей» не указывает никаких отрядов, находившихся в его прямом заведовании. Если это не пропуск текста, то это значит, по-видимому, что в его руках было высшее командование отрядами соседних военных начальников.

Дуке Секвании (dux provinciae Sequanicae) в Безансоне располагает одним корпусом, имя и место которого нельзя определить. Тут снова приходится предположить ошибку в редакции или в копии «Списка».

Dux Mogontiacensis (дукс майнцский) располагает 11 корпусами, расположенными в Saletio (Saeltz), Tabernae (Саверн), Vicus Julius (Вике Юлия) (Гемерсгейм?), в Nemetes (Немете) (Шпейер), Altaripa (Алтарипы) (Алтрип), Vangiones (Вагионе) (Вормс), Mogontiacum (Могунтиаке) (Майнц), Bodobrica (Бодобрике) (Бонпорт), Confluentes (Конфлуэнты) (Кобленц), Antonacum (Антонаке) (Андернах).

Дукс Кельна указан только в оглавлении «Списка». Относящийся сюда лист пропал[169].

Морские разбои саксов обусловили создание больших военных округов вдоль Океана. Кельнский дукс ведал побережьем Северного Моря до Па-де-Кале. Дукс Бельгики 2-й — от Па-де-Кале до устья Сены. Dux tractus Armoricani et Nervicani (дукс области армориков и нервиев) ведал всем побережьем (самый большой округ) от устья Соммы до устья Жиронды и располагал десятью корпусами, расположенными в Grannona (Гранонна) (Пор-ан-Бессен?), Blabia (Блабия) (Блэ), Veneti (Венты) (Ванн), Ossismi (Оссизмы) (в Финистере), в Manatias (Манатии) или Namnetes (Намнете) (Нант), Aleto (Гиш-Але), Constantia (Константиа) (Кутанс), Rotomagus (Ротомаг) (Руан), Abrincati (Абриканты) (Авранш), (Grannono (Гранноно), может быть, та же Граннона).

Британский флот, созданный Клавдием, гаванью которого сперва был Gesoriacum (Гезориак), впоследствии названный Bononia (Булонь), не упомянут в «Списке». На его месте стоит эскадра classis Sambrica in loco Quartensi sive Horniensi — стоявшая, вероятно, в устье Соммы (Samara) и зависевшая от дука Белгики 2-й.

Кроме того, продолжала существовать рейнская флотилия[170]. Реки находились под бдительным надзором. Они были искони большой дорогой для вторжения северных пиратов, что не мешало предпочитать их сухопутным дорогам, так как прекрасные римские шоссе сильно пострадали в эпоху смут и нашествий. Одна эскадра стояла на слиянии Сены и Уазы в Андрези (Classia Anderetianorum). Она, судя по «Списку», зависела прямо от magister peditum praesentialis, но, вероятно, фактически находилась в распоряжении dux tractus Armoricani et Nervicani (дукca области армориков и нервиев). Его власть простиралась не только на прибрежные провинции — Лионскую 2-ю и 3-ю и Аквитанию 2-ю. Он командовал также в Аквитании 1-й и Лионской Сенонской. В последней, собственно, крейсировала сенская эскадра. Таким образом, он держал в руках две больших речных дороги Запада. Луара и Жиронда не имели своих эскадр, а охранялись гарнизонами Нанта и Блэ. Гаронна, разделявшая Аквитанию 1-ю и Новемпопуланию, вероятно, находилась под надзором дука Арморики.

Перечисленные округа охватывали большую часть Галлии, кроме провинций юго-востока и юго-запада: Новемпопулании, 2-х Нарбоннских, Вьеннской и Лионской 1-й. Как менее угрожаемые, они были менее защищены. В них стояли отряды, зависевшие от magister peditum presentialis, жившего в Милане. Это были 2 когорты — одна в Lapurdum (Лапурде) (Байона) в Новемпопулании, другая в Cularo (Гуларе) (Гренобль) во Вьеннской, затем морские силы: флот в Cabillonum (Кабиллон) (Шалон-на-Сене) в Лионской 1-й, леманская флотилия в Ebrodunum (около Вильнев), ронская флотилия во Вьенне и Арле; II, наконец, в Марселе — так называемые muscularii (musculus — лодка). Мы ничего не знаем о каких-либо гарнизонах в альпийских провинциях. Порядок в них поддерживали отряды, переводимые из Галлии, Италии, Реции.

Арсеналы и оружейные заводы Страсбурга, Макона, Отена, Суассона, Трира, Реймса, Амьена находились под заведованием магистра служб.

В течение трех веков римская армия перерождалась в варварскую. Этот процесс ускорялся законами о наборе.

Солдатское ремесло стало, как и другие, наследственным. Однако армия не могла пополнять себя сама. Подданные Империи по-прежнему не были избавлены от службы. Только теперь она падала не на человека, а на землю. Каждый собственник (или группа собственников) поставляли определенное число рекрут с одного iugum (сохи) или caput (головы). Они не обязаны были (а куриалы даже и не смели) служить сами. Они могли взять рекрут из колонов, отпущенников, рабов (при условии их предварительного освобождения).

Иногда на место людей государство требовало денег (aurum tironicum — налог за новобранцев) и на них покупало нужных ему людей. К этому приему оно с течением времени прибегало все чаще из соображений двоякой выгоды. Часть полученных денег оно обращало на свои нужды, а на другую часть добывало лучших солдат, по своему выбору — чаще всего из варваров; тогда как землевладельцы, заинтересованные обработкой своих земель, сбывали в рекруты менее годных. Таким путем aurum tironicum умножало число варваров в армии.

Легион в принципе считался римским корпусом, но не говоря о том, что он теперь составлялся из рабов и отпущенников, большинство которых были иностранцы, он набирался большей частью среди слабо романизованного населения.

Он больше не является цветом армии и ее центром. Первая роль на поле битвы переходит к легким отрядам — auxilia, к кавалерийским — vexillationes (вексил-лариями), alae (крыльям), cunei equitum (конным клиньям). Большая часть этих отрядов носит племенные имена, обличающие или полуварваров внутренних стран, или даже варваров внешних. Такова и гвардия императора. Вожди являются варварами, как и солдаты. Вследствие отвращения римской аристократии — да и вообще римлян — к военному ремеслу, самые высшие военные степени заполняются готами, вандалами, франками. И так как, вопреки произведенным реформам, господство принадлежит мечу, то эти люди распоряжаются судьбами Империи, защищая или раздирая ее. Стоит вспомнить среди множества других имена Сильвана, Магненция, Арбогаста, Алариха, Стилихона.

Теперь, как и прежде, главные силы армии поставляет галльский север. Из 62 легионов западной армии — 36 ясно обличают именами свое происхождение, и из этих 36-ти — 14 можно считать галло-германскими, и ни один из них не происходит с юга или из центра.

Эскадроны кавалерии представляют еще более пеструю смесь стихий дунайской, африканской, восточной, но на 40 auxilia, народность которых отмечена, 26 — галлы или германцы. Из них 11 набраны на границе, причем с особенной точностью отмечено происхождение секванов, тонгров и нервиев: военная доблесть старого Бельгия еще не исчезла. К его населению относятся похвалы самого авторитетного судьи — Аммиана Марцеллина[171]. 15 остальных auxilia из 26 набраны за Рейном из батавов, маттиаков, бруктеров, тубантов, ампсивариев, герулов, салических франков[172].

Большая часть отрядов, набранных в Галлии или по соседству от нее, служила в Галлии. Таким образом, галло-германская армия до конца сохраняет свой характер по преимуществу туземного войска.

Варвары попадали на римскую службу различными путями — либо привлекались каждый в отдельности, либо вступали в нее массами, в качестве союзников — foederati (федератов), либо в силу акта подчинения, в качестве dedititii; в последних случаях они сохраняли племенную группировку. Федераты обыкновенно обязывались поставлять определенное число солдат на известных условиях — чаще всего на условии службы вблизи родины.

Dedititii — это были побежденные племена, переселенные на римскую почву. Они делились на два класса: gentiles (гентилы) (т. е. иностранцы) и laeti (леты) — слово, заимствованное у германцев, где оно означало, вероятно, людей низшего класса. Их положение было аналогично положению пограничных отрядов: за земельный надел они обязаны были за себя и за детей вечной службой. Впрочем, они не составляли ни местных гарнизонов, ни специальных корпусов, а нечто вроде полуземледельческих, полувоенных колоний, откуда правительство черпало солдат в случае нужды. Каждая такая группа стояла под надзором префекта, но управлялась согласно своим племенным обычаям. Трудно сказать, чем две категории — гентилы и леты — отличались друг от друга. Очевидно только, что вторые считались выше первых и всегда набирались из народов, близких Рейну, тогда как гентилы принадлежали к самым различным племенам — сарматам, свевам, тайфалам и т. д. Может быть, поэтому леты встречаются только в Галлии: леты-тевтоны в Шартре, леты-франки в Ренне, леты-батавы в Аррасе. Других летов обозначают не по нации, а по местопребыванию: Lagenses в Lagium (Лагии) у Тонгра и т. д. В некоторых случаях леты соединены с gentiles (см. «Список должностей», где, впрочем, это место не вполне ясно). Мы знаем и отдельные поселения gentiles — сарматов около Парижа, сарматов и тайфалов в Пуатье и т. д.

В конце концов, все они слились с местными жителями. Зосим, писавший во второй половине V в., видел в них галлов[173], но они долго сохраняли свою индивидуальность и оставили след во французской топонимии. При Григории Турском тайфалы еще владели своими наделами в округе Тайфалии с городком Тифож. Имена местечек и городов — Сермез, Сермиоз, Сермизель напоминают сарматов, Мармань, Альмань — аламаннов и маркоманов[174].

Описанная реформа вызвала со стороны ее современников, а также новых и новейших историков много несправедливых упреков. Они осуждали расчленение легионов, диктовавшееся тактической необходимостью, рассеяние отрядов внутри страны, — как будто соприкосновение с мирным населением само по себе гибельно для воинского духа. Слабость Империи коренилась в причинах, независимых от этой реформы. Диоклетиан пытался увеличить армию, но ни он, ни его преемники не справились с финансовыми затруднениями. Большие цифры войска существовали только на бумаге. В галло-римской армии числилось до 60 000 солдат, а Юлиан мог собрать к Страсбургу только 13 тысяч; наконец, междоусобные войны, не прекратившиеся в IV веке, постоянно подтачивали эти силы. Заполнение армии варварами также факт не новый. Императоры нуждались в солдатах и брали их там, где находили. Конечно, наемники нелегко подчинялись дисциплине. Аммиан Марцеллин рассказывает, что в 357 г. леты разграбили окрестности Лиона, и что подобный разбой не является исключительным фактом Плохая дисциплина давно уже являлась злом всей армии. Большое несчастье заключалось в том, что роль ее изменилась. Из могучего проводника римской культуры она превратилась в дверь, сквозь которую варвары проходили в Империю. Но проникновение Империи варварством было явлением общим, неотвратимым, и тут мы имеем дело только с одним из его проявлений. Как могли императоры — сами полуварвары — бороться с движением, которое выносило их на вершину власти?

Военная реформа была дополнена укреплением внутренних городов. Их нельзя было оставлять открытыми. Работа, начатая Аврелианом и продолженная его преемниками, была выполнена на всем пространстве Империи. В Галлии, как видно из описаний похода Юлиана, она была осуществлена к середине IV в., притом в самых широких размерах. Доныне страна имела крепости только на юго- и северо-востоке, в бассейнах Роны и Рейна. Теперь она вся покрылась ими. Судя по развалинам, не менее 60 городов окружено было стенами. Кроме того, возникло множество мелких защищенных пунктов, burgi (бурги) и castella (крепости).

В самом сооружении укреплений заметно сказывается упадок техники. Они далеки от укреплений I века, как их можно изучать в Ниме, Арле, Фрежюсе. Нет ни их прежнего смелого плана, ни правильного оборудования, ни их элегантных пропорций, ни их умеренной и изящной декорации. Общий вид новых оград тяжел и неуклюж. Придавленные, низкие ворота похожи на потерны, основание сделано из огромных камней, плохо пригнанных, наваленных прямо на землю. Только верхняя часть стен обличает некоторую изысканность в расположении камней, чередующихся — согласно приему того времени — с широкими слоями кирпичей. Стена, прерываемая крупными башнями, развивается по прямой линии. Зато она отличается прочностью, способностью выдержать всякое испытание. Она противостояла ударам веков и стала уступать только после долгих усилий кирке новых разрушителей.

Мы уже отметили[175], что на укрепления этой эпохи пошли многочисленные обломки надписей, статуй, барельефов, стволов и капителей колонн, фризов, архитравов — созданий предшествующих веков, большинство которых носят следы пожаров, зажигавшихся варварами. Кучи таких обломков составляли как бы каменоломни, где можно было черпать обеими руками, чтобы работать быстрее и дешевле. Но не одно это соображение действовало, как можно судить из многочисленных предосторожностей, принимавшихся при употреблении этих материалов. Их клали внутрь, защищали двойной обшивкой, отделяли пустотой от слоя цемента, который висел над ними, опираясь на деревянные балки (переплет). Очевидно, набожная мысль собрала и сохранила их с такой заботливостью. Она заметна особенно по отношению к обломкам религиозной или похоронной архитектуры, которые надлежало предохранить против кощунственных посягательств, и которые находили в недрах этих стен почетное убежище: ибо стены городов пользовались той же привилегией, что и храмы и кладбища, и считались священными. Потому-то для нашей галло-римской эпиграфии они являются золотыми приисками, богатства которых еще не использованы.

Кажется, что варвары, уходя после набегов, оставляли tabula rasa, — настолько поразителен контраст между городами первых трех веков и теми, которые поднялись на их местах. Никогда страна не изменяла своего лица так быстро и так решительно. Во всех пунктах Галлии на месте старых возникли новые города, совершенно отличные от прежних, со своими прямыми контурами, со строгим лицом. Нет более открытых просторов, нет предместий, свободно рассыпающихся в поля. Ни воздуха, ни света; нагроможденные дома, узкие улицы — темные, сдавленные; прямоугольная ограда, сведенная потребностями защиты к минимуму своего развития: таковы существенные черты, характеризующие их везде. Самые большие города, как Пуатье, Бордо, Санс, Бурж, имеют от 2000 до 2600 метров в окружности. Другие, такие как Периге, Сент, не превосходят 1000. За стеной растянулась в виде гласиса покинутая часть прежнего города. Публичные здания, театры, амфитеатры высятся среди развалин, — в свою очередь, разрушенные и оставленные в таком виде, что их взяли в ограду в качестве бастионов.

Для населения, приютившегося в этих тесных пространствах, за высокими стенами, которые теснят и душат его, начинается жизнь средних веков, характеризуемая замкнутостью, разобщенностью и вечной тревогой. Римское единство пало вместе с римским миром. Здесь отвыкли от великих войн, как и от великой политики. Оборона, вместо того, чтобы сосредотачиваться на границе и в могущественных армиях, локализуется и рассеивается в частных столкновениях. Горизонт суживается, как и поле деятельности. В отсутствии сильного и попечительного правительства, Галлия постепенно возвращается к тому состоянию раздробленности, из которого вывел ее Рим.

Таблица провинций и civitates Галлии около 400 г.

Трирская или Галльская диоцеза.

Лионская I-я. 3 civitates: Лион (Civitas Lugdunensium); метрополия; Отен (Civitas Aeduorum); Лангр (Civitas Lingonum).

Лионская II-я. 7 civitates: Руан (civ. Rotomagensium), метрополия; Байе (с. Baiocassium); Авранш (с. Abrincatum); Эвре (с. Ebroicorum); Се (=Seez, с. Sagiorum); Лизье (с. Lexoviorum); Кутанс (с. Constantia).

Лионская III. 9 civitates: Тур (с. Turonum); метрополия: Ле-Манс (с. Cenomannorum); Ренн (с. Redonum); Анжер (с. Andegavorum); Нант (с. Namnetum); Кемпер? (— Quimper, с. Coriosolitum); Ванн (с. Venetum); Кос-Кастель-Аш? (с. Ossismorum); Жюблен (с. Diablintum).

Лионская Сенонская (Senonia). 7 civitates: Санс (с. Senonum); метрополия; Шартр (с. Carnutum); Оксерр (с. Autessiodurum); Труа (с. Tricassium); Орлеан (с. Aurelianorum); Париж (с. Parisiorum); Mo (с. Meldorum).

Белгика I-я. 4 civitates: Трир (с. Treverorum), метрополия; Мец (с. Mediomatricorum); Тул (с. Leucorum); Верден (с. Verodunensium).

Белгика II-я. 12 civitates: Реймс (с. Remorum), метрополия; Суассон (с. Suessionum); Шалон-на-Марне (с. Catuellaunorum); Сен-Кантен (Вермандуа, с. Veromanduorum); Аррас (с. Atrabatum); Камбре (с. Cameracensium); Турне (с. Turnacensium); Сенлис (с. Silvanectum); Бове (с. Bellovacorum); Амьен (с. Ambianensium); Теруанна (с. Morinorum); Булонь-у-моря (Boulogne-sur-Mer — с. Bononiensium).

Германия I-я. 4 civitates: Майнц (с. Mogontiacensium), метрополия; Страсбург (с. Argentoratensium); Шпейер (с. Nemetum); Вормс (с. Vangionum).