История Франции в раннее Средневековье

Права наместников ограничивались самим понятием «провинция». В нее, строго говоря, не входили «свободные» и «союзные» города, которые должны были оставаться автономными в своем внутреннем управлении. Однако они не менее, чем «подчиненные» города, покорялись верховной власти Рима, его Maiestas (величию). Итак, реально не существовало городов, вовсе независимых от влияния наместника. Все остальные должностные лица, какова бы ни была их компетенция, были ему подчинены. Весь порядок жизни провинции, прямо или косвенно, был поручен ему, и он отвечал за него перед императором.

После военных функций важнейшим делом наместника был суд. Почему-то он носил титул praeses, как заведующий судом. В III веке, когда начинают разделять военную и гражданскую власть, этот титул специально давался проконсулам, легатам и прокураторам.

Когда римское право вводилось в Галлию, оно уже совершило большую часть своего эволюционного пути. Законы городской общины, некогда узкие, исключительные, становились все больше кодексом всех цивилизованных народов. Эта трансформация совершалась по инициативе магистратов. Римляне сперва знали только jus civile (гражданское право), созданное для граждан. Когда на их территорию стали приливать иностранцы, нужно было создать право и для них. Забота об этом поручена была особому претору, который назывался peregrinus (перегрин), и на обязанности которого лежало судить столкновения иностранцев между собой и с римлянами. Подобно всем носителям публичной власти, он имел право издавать эдикты, т. е. постановления, имевшие силу во все время его магистратуры. В своем эдикте он обыкновенно излагал общие начала и процессуальные формы, которыми собирался руководствоваться, и которые, конечно, были иными, чем те, какие применялись к римским гражданам. Нечто он позволял себе упрощать, нечто изменять, руководствуясь известной идеей «естественной справедливости», представление о которой начинало проникать в умы и готовилось разбить отжившие традиции. Работа претора-перегрина находила соответствие в дальнейшей эволюции самого ius civile, которое развивали в том же направлении эдикты «городских» преторов (praetores urbani). Эдикты переживали своих творцов и являлись авторитетными для их преемников, которые принимали их и дополняли. Так создавалось новое право, более гибкое, широкое и гуманное, нежели древнее. Еще различалось право граждан и право иностранцев, но они уже сближались и сливались под влиянием новых идей.

Та же система действовала и в провинции: первым актом наместника было издание «эдикта». Согласно двойственной природе власти наместника, эдикт содержал две части: одну, воспроизводящую обычный эдикт «городского» претора, другую — комбинирующую римские законы с туземными. Эта вторая представляла больше оригинальности и интереса. К сожалению, до нас не дошло ни одного образчика документа этого рода. Наместник применял римские законы к городам, жившим по римскому и по латинскому праву. Он применял их и к городам подчиненным, считаясь с их местными обычаями — особенно в частном праве и во всех случаях, где не затрагивался государственный порядок. Свободные и союзные города (civitates liberae et federatae) получили право сохранять галльские законы, но могли от них отказаться; многие и не замедлили это сделать. Отдельные лица из их жителей могли также, по желанию, обращаться к суду наместника. Впрочем, свободных городов на территории Галлии было мало, и их автономия, особенно в уголовной юстиции, была скоро ограничена. Наконец, распространение римского права, завершенное знаменитым эдиктом Каракаллы, смело окончательно практику кельтского права, кроме немногих остатков его в глухих уголках быта.

Это и понятно. Доныне галлы знали только обычай. В римском праве они впервые получали писанный кодекс, обуздывавший произвол именно своей публичностью. И в нем были недостатки: жестокость кар, большая суровость к низшим классам. Но и галлы не знали равенства и привыкли к жестоким наказаниям. Зато это право не санкционировало тирании ни жреческой, ни семейной власти. Римское завоевание сломило господство друидов и клановый строй, освободило личность, разбило оковы теократии, обеспечило известную независимость женщине и детям, установило равенство в наследстве, уничтожило порабощение за долги, смягчило положение клиентов и рабов. Суверенитету касты, отца, домовладыки оно противопоставило суверенитет государства во имя разума и общего блага.

Источник римского права покоился в воле публичной власти. Оно вырабатывалось плебисцитами, сенатусконсультами, императорскими указами, решениями юрисконсультов, эдиктами преторов, а для провинций — первоначальным lex provinciae и эдиктами наместников. Впрочем, инициатива последних, как и преторов, заметно уменьшается в пользу императора. Их работа закончена, когда, по приказу Адриана, составлен был общий кодекс из их постановлений (edictum perpetuum) (131 г. по P. X.). Провинциальные эдикты составили достаточно полное законодательство, а исчезновение племенных обычаев делало ненужными новые добавления.

Как нам известно из юрисконсультов классической поры, т. е. конца II, начала III в. по P. X., в это время права свободных союзных городов и полномочия их магистратов оставались только воспоминанием. В их руках сохранилась лишь ничтожная компетенция. Главный авторитет сосредоточился в представителе центра.

Римляне различали imperium merum (полную власть), включавший ius gladii (право меча), т. е. уголовную юстицию, и imperium mixtum (смешанную власть), соответствовавший юстиции гражданской. Только проконсул обладал первоначально в провинции обеими властями в полном объеме. Но мало-помалу и легаты Августа, а также прокураторы большей частью получили ius gladii.

Наместник судил не только в главном городе области. Он открывал свой трибунал в различных пунктах в установленные дни. Такие заседания назывались conventus. Они привлекали большое стечение народа, которым наместник пользовался, чтобы вступать в общение с населением, узнавать его нужды, сообщать ему свои намерения, обнародовать указы императора. Уже Цезарь собирал такие conventus в промежутках между походами.

В Риме рядом со всяким магистратом при исполнении его функций стоял совет (consilium). Он помогал ему в освещении дела, но магистрат не был обязан следовать его указаниям. Сам император, когда творил суд, окружал себя советом из сенаторов и всадников. Совет наместника, а за его отсутствием, его легата, состоял из comites — его штата и видных людей провинции. Так влияние местного обывателя смягчало абсолютизм центральной власти.

К тем же следствиям вело учреждение так называемых iudices — судей. Их не следует смешивать с тем, что мы означаем этим именем ныне. Давно уже установился в Риме обычай, что магистрат, не имея возможности лично следить во всех деталях за ходом судебных дел, ограничивался предварительным расследованием фактов, выдвинутых истцом, притом не со стороны их верности или неверности, а с целью установить, под какое юридическое положение подходит дело. Установив это, он отсылал стороны к особо назначенному судье с формулой, содержащей решение вопроса. Задача iudexa тут соединяла в себе функцию судьи в нашем смысле и роль присяжного. Он проверял реальность факта II, установив его, применял закон. Вся эта процедура, называвшаяся «формулярною», распадалась, таким образом, на две инстанции: первая, так называемая in iure, перед магистратом, и вторая — in iudicio, перед делегированным судьей. Конечно, магистрат мог завершить все дело и сам, практикуя в таком случае систему, называвшуюся cognitio (расследование), но это встречалось редко и только в определенных случаях. Смотря по обстоятельствам, назначался один или несколько судей. В последнем случае они образовывали трибунал recuperatores (рекуператоров). История этого трибунала темна. По-видимому, сначала он был создан для разрешения споров между римлянами и чужестранцами, и в нем бывали представлены национальности обеих сторон. Потому-то в нем заседали, по крайней мере, два судьи, чаще даже три или вообще нечетное число.

Список судей первоначально составлялся в Риме ежегодно претором сперва из сенаторов, потом — из всадников, затем, после некоторых колебаний — из обоих классов вместе. Август создал новую категорию судей из лиц, обладавших половинным всадническим цензом. Так создались декурии, корпорации судей, включавшие римскую старую аристократию и новую высшую «буржуазию».

Формулярная процедура, перенесенная в провинции, дала возможность приобщить провинциалов к судебным функциям. Они осуществляли их, заседая в совете наместника, а в особенности, выполняя роль судей. К сожалению, по этому предмету у нас мало сведений. Одна нарбоннская надпись, относящаяся к 11 году по P. X., говорит нам, что Август расширил на плебейскую массу в городах право участия в суде, принадлежавшее до тех пор муниципальному сенату или сословию декурионов[59]. В то же время, очевидно, под влиянием той же идеи, в самом Риме участие в судебных функциях было расширено за пределы сенаторского и всаднического сословия. К сожалению, мы не знаем, была ли вышеупомянутая мера проведена только в Нарбонне, или распространена и на другие провинциальные общины. Вероятно, список судей составлялся в провинции на тех же основаниях, что и в Риме: они брались из провинциалов, возвысившихся до звания римских граждан; в случаях же суда над Перегринами составлялся смешанный трибунал. При этом формулярная процедура применялась, по-видимому, только к гражданским процессам.

Благодетельным нововведением Империи было право апелляции. Сами римляне не знали его до тех пор. Республика знала апелляцию к народу, но народный суд скоро стал судом первой инстанции, который решал в окончательном порядке. Притом он судил только уголовные дела. Коллегия трибунов обладала правом вето, которое могло стать в ее руках правом кассации. Но ее функции были исключительно политические, и она выступала только по собственной инициативе. Право апелляции явилось следствием иерархического соподчинения публичных властей. Оно не сразу было систематически организовано. Сперва единственной апелляционной инстанцией был император, который мог в отдельных случаях, например, при жалобе на провинциального наместника, делегировать это право специальному комиссару, взятому из среды консуляров. Со временем постоянным делегатом в этой роли стал префект претория. Скоро почувствовалась необходимость посредствующих ступеней: была установлена апелляция от муниципального магистрата к провинциальному наместнику; от судьи к магистрату; от легата к проконсулу. Идя по ступеням, дело могло дойти до императорского трибунала. Впоследствии апелляция останавливалась на префекте претория. Формальности апелляции были очень просты, и «формулярная» процедура заменилась на второй инстанции прямой cognitio.

Наместник не мог налагать своей властью на римских граждан (кроме служивших в войске) самых тяжелых наказаний, как смерть, ссылка, вечные каторжные работы, конфискация имущества. Соответствующие дела судились народными судами в Риме или заменявшими их комиссиями (quaestiones perpetuae). Это правило еще соблюдалось в I веке по P. X., с некоторыми нарушениями, мотивировавшимися необходимостью быстрых репрессий. Однако оно не могло удержаться по мере того, как римское право распространялось в провинции. Граждане сохранили только привилегию освобождения от унизительных форм пытки, но и она исчезла, когда качество гражданина перестало быть исключительным отличием. Но это, впрочем, еще не создало равенства всех перед законом. На месте римской знати появилась новая аристократия — honestiores — более сановных и богатых людей, в отличие от низших — humiliores. Они не были подчинены специальной юрисдикции, как некогда римские граждане (это отличие сохранила только самая высшая знать, и оно было закреплено за ней в IV веке, но по отношению к ней все кары смягчались).

Кроме юрисдикции наместника, в сенатских провинциях существовала еще юрисдикция квестора. По римским понятиям, с каждой административной компетенцией связывалась известная доля судебной. Функции провинциальных квесторов напоминали функции римских курульных эдилов: они заведовали полицией игр, улиц, рынков. Отсюда вытекала юрисдикция, охватывающая все процессы, связанные с торговлей. Эта важная власть обусловливала право издания эдиктов, которые заняли особое место в собрании Адриана.

Другая юрисдикция, отмеченная специально административным характером, была передана императором Клавдием финансовым прокураторам по делам, связанным с интересами фиска. В чрезвычайных случаях в эти дела мог входить и наместник, но из отрывка Дигест, относящегося к первой половине III века по P. X., видно, что ему рекомендуется воздерживаться от этого (I, 15, 9, 1).

V. Налоги[60]

Римское владычество обложило галлов прямым налогом (stipendium, tributum) и косвенным (vectigal). Цезарь, покидая Галлию, подчинил ее военному налогу, в уплате которого имела долю каждая civitas, сама собирая своими средствами необходимую сумму. Этот личный налог Август заменил имущественным, основанным на количестве земли и сидевших на ней людей. Земли и личности были обложены по единообразной системе или тарифу, точная реальная сумма которого не определялась заранее.

Римские юрисконсульты развивают теорию земельного налога, отличную от нашей и основанную на античном понятии права завоевания. Покоренная земля становится государственной собственностью ager publicus, достоянием римского народа, которое можно было конфисковать вполне или отчасти. Чаще всего ее оставляли прежним владельцам, но лишь на праве пользования — possessio, ибо собственность (dominium) требует двух условий: качества римского гражданина для субъекта собственности и римской земли — ager romanus, для ее объекта. Сочетание этих двух условий давало dominium ex iure Quiritium (по квиритскому праву), полной собственности по праву гражданина. Не нужно думать, что possessio являлось чем-то непрочным, ненадежным. Possessor жил под защитой законов своей страны, которые Рим знал и охранял, там же, где их заменил римский закон — его защищал последний. Ибо, если квиритское право (ius civile) не могло применяться к possessio, наместо него являлось преторское право. Под охраной этой правовой стихии possessor (поссессор) мог спокойно пользоваться имуществом, защищать его от захватов, продавать, дарить, завещать. Его ограничивало только верховное право римского народа, но оно сказывалось лишь в требовании налога. Единственная разница между поссессором и собственником по квиритскому праву заключалась в том, что первый платил поземельный налог, а второй — нет.

К концу республики «Италия», населенная одними римскими гражданами, как бы слилась с «Городом» и освободилась от поземельного налога. Так установилось различие италийской и провинциальной земли. Налогом была обложена не только провинциальная земля (даже в руках римского гражданина), но и всякая недвижимость на ней. Только немногие римские колонии (Лион, Вьенн, Кёльн) получили, в качестве привилегии, италийское право. Остальные civitates, даже «союзные», рано или поздно должны были подчиниться обложению (это, между прочим, и вызвало бунт эдуев в 21 году).

Поземельный налог предполагал перепись (census) людей и земель. Мы уже видели, какое волнение вызывала она в Галлии в I веке, пока население не привыкло к ней. Этот громадный труд был подготовлен уже с 44 года до P. X. работами по измерению и картографии, которые произвел на западе, по поручению Цезаря, агримензор Дидим. В 27 году до P. X. Август лично, находясь в Нарбонне, руководил всеобщею переписью, которую затем продолжали Друз (12 г. до Р. X.) и Германик (14–16 гг. по P. X.). Ее повторили при Нероне (61 г.) и Домициане (83 г.). Настоящий, полный кадастр, однако, не был осуществлен: Август ограничился подсчетом населения и общим определением его платежных средств. По этим данным составлена была статистическая опись, переданная после смерти Августа от его имени сенату. Подробное же описание, с планами всех земель Империи, было составлено, по-видимому, только в эпоху Траяна.

Со II века по P. X. перепись стала повторяться каждые 15 лет. На этот срок, как бы соответствующий нашему бюджетному году, устанавливалась общая цифра налога. Термины этих пятнадцати лет не совпадали для разных частей Империи, ибо перепись производилась в разные сроки. В Галлии одновременно подвергались ей Лионская провинция, Белгика с двумя Германиями и Аквитания. Ценз производился наместником. Адриан (117–138 гг.) и Септимий Север (193–211 гг.) отделяли, впрочем, эту функцию от компетенции наместника и поручали ее особому прокуратору, называвшемуся ad census accipiendos или a censibus accipiendis (для взимания налогов). Главным агентам помогали специальные оценщики, особые для каждой civitas или группы civitates. Для этого служили офицеры соседних легионов, вступавшие таким путем во всадническую гражданскую карьеру. Они должны были контролировать таблицы, составлявшиеся муниципальными магистратами и называвшиеся libri censuales (цензовые списки), впоследствии — polyptyca (полиптихи).

Единообразие поземельного налога установилось только постепенно. Многие страны продолжали платить натурой, как во время республики. Римской единицей измерения земель был югер (250 футов длины, 120 ширины, — около ¼ гектара или десятины), но Рим признавал и местные меры (такова, например, leuga — галльская миля). Дигесты сохранили общую формулу переписи — forma censualis (цензовую формулу), записанную при Северах Ульпианом, но бывшую в употреблении со времен Траяна. Это как бы общая канва или бланк, куда вставлялись конкретные данные. От владельца требовалось очень подробное и точное объявление имущества (professio); сперва указывалось имя данной земли (поместья), потом civitas, pagus, имена держателей. Затем земля вписывалась в одну из следующих рубрик: 1) Пахоть, с указанием числа югеров. 2) Виноградник, с указанием числа посадок. 3) Масличные плантации с указанием числа югеров и деревьев. 4) Луг, с указанием числа югеров. 5) Лес с теми же указаниями. 6) Рыбные ловли. 7) Солеварни. Объявляющий сам должен был оценить свое имущество, под всегдашней, однако, угрозой контроля.

Наряду с поземельным существовал личный налог — tributum capitis, основанный отчасти на оценке движимостей. Мы не знаем наверное, присоединялся ли он к поземельному; безземельные, во всяком случае, ему подлежали. Мы встретимся с ним позже, под именем capitatio plebeia.

Кроме настоящего налога, на земельной собственности лежали еще разнообразные тяготы в виде натуральных повинностей: поставки припасов, перевозки отрядов войска и чиновников, приношений императору и т. п. Такие повинности: «обычные» и «чрезвычайные», которые занимали важное место в поздней Империи, существовали уже раньше и были тягостны для населения.

Римляне называли vectigalia то, что у нас разумеется под косвенными налогами. То же имя они прилагали еще к иным категориям сборов, например, к доходам с государственных доменов. Косвенные налоги ложились одинаково на перегринов (провинциалов) и римских граждан. Были даже такие, которые специально ложились на последних: их установил Август с целью уравнять налоговое бремя населения. Таким был пятипроцентный налог на наследства — vicesima hereditatium. Он не ложился ни на бедные наследства, ни на те, которые переходили к близким родным. Он падал на богатых холостяков, которые часто завещали состояние чужим. При всех ограничениях, он приносил государству очень много. Ему подчинялись и галлы, если они получали римское гражданство, не избавляясь тем самым от поземельного налога. В 357 году до P. X. был установлен также пятипроцентный налог за освобождение рабов — vicesima libertatis. Он теперь был распространен на всю Империю. Август установил еще однопроцентный сбор с продаж — centesima rerum venalium — и четырехпроцентный, специально с продаж рабов — quinta et vicesima venalium mancipiorum. Калигуле приписывают установление налога в _1/40 (=2,5 %) с процессов — quadragesima litium. Он скоро исчез. Почти все перечисленные налоги установлены Империей. Наоборот, пошлины — portoria существовали в Риме с глубокой древности, а в Галлии — до римлян.

Римляне рассматривали пошлину только как налог на обращение товаров. Им была совершенно чужда идея покровительства национальной индустрии. Все это были внутренние пошлины, они имели значение лишнего источника обогащения казны. С этой целью Империя была разделена на 9 таможенных округов, и при переходе товаров из одного в другой взыскивался таможенный сбор. Один из них составляла вся Галлия с Морскими и Коттийскими Альпами. С товаров собирали _1/40, без различия категорий, и так как они циркулировали здесь в большом числе, не только для личного потребления, но и в транзите, то налог в размере _1/40 части в Галии (quadragesima Galliarum) оказался одним из самых продуктивных.

Налог, собиравшийся государством с товаров при входе в город, не следует смешивать с нынешними городскими «octrois»[61]. Такие сборы, в виде особой привилегии, государство разрешало некоторым городам производить в их пользу, и в таких случаях само отказывалось от взимания подобных поборов для себя. Только под конец Империя заявила притязание на долю и в муниципальных сборах.

Тексты не говорят нам, как распределялась общая сумма дохода между казной сената (aerarium) и императора (fiscus). Ясно, что доходы императорских провинций шли в императорскую казну, но и доходы сенатских провинций очень скоро стали собираться от имени императора. Уже в I веке касса сената настолько обеднела, что жила только займами у фиска. Налоги с наследств и продажи питали специальную кассу — aerarium militare, основанную Августом и находившуюся, конечно, в заведывании императора — главы армии.

Что касается способа сбора податей, то Империя сильно ограничила и смягчила крайне вредную, практиковавшуюся во времена республики систему передачи сбора податей на откуп компаниям крупных представителей всаднического сословия. Она совсем отказалась от этого способа по отношению к прямым налогам, перейдя к системе прямого взимания: сбор поручался провинциальным наместникам и их специальным финансовым агентам.

Откуп был удержан только для косвенных налогов, но был организован по-новому. Всадники, став служилым классом, потеряли характер корпорации откупщиков. Публиканами являлись с этого времени преимущественно вольноотпущенники, не менее богатые, но менее влиятельные. Кроме того, кажется, правительственные сборы отдавались на откуп теперь уже не массами из столицы, а небольшими частями в провинциях, что подрывало силу компаний откупщиков. Продажа совершалась прокураторами, специально ведавшими каждый отдельный налог и зависевшими от центрального финансового управления в Риме. Таким образом, каждая компания откупщиков находилась под непосредственным контролем представителя власти. Прокураторы должны были следить за точным соблюдением контракта и защищать население от вымогательств публиканов. Для этого они располагали целым персоналом. Со II века еще два налога— на наследство и освобождение рабов — были изъяты из системы откупов и поручены прямо прокураторам. Пошлины до конца отдавались на откуп.

Римское правительство не умножало без нужды число своих чиновников: в первое время в Трех Галлиях мы насчитываем одного прокуратора, и только с I века по P. X. создались два финансовых округа: 1) Белгика, прокуратор которой жил не в ее столице, Дурокортуре (Реймсе), а в Трире, и 2) Лионская Галлия с Аквитанией, к которой до 22 года причислялась Нарбоннская провинция, потом переданная сенату и составившая особый округ. В прокураторских провинциях прокуратор-наместник был вместе с тем главою финансового управления. Для организации специальных сборов провинции группировались разнообразно: для налога на наследство объединялись под одной специальной общей прокуратурой Белгика с Германиями и Лионская, Аквитания с Нарбоннской. В один из этих округов входили, очевидно, альпийские провинции. Налог с освобождения рабов, кажется, ведался особо в каждой провинции, и только Германии связывались с Белгикой. Quadragesima Galliarum (налог в _1/40 часть) естественно ведалась общей для всей Галлии таможенной прокуратурой, центр которой был в Лионе.

Наконец, регалии и монополии большей частью эксплуатировались императором. Рудники отдавались на откуп под контролем специальных прокураторов. Что касается производства монеты, то фиск монополизировал сперва только чеканку золота и серебра, впоследствии — и всякой монеты. Эта статья была очень доходной благодаря системе порчи монеты, которая стала язвой императорского управления. Во главе монетных мастерских стояли особые прокураторы — procuratores monetae (прокураторы монеты); в I веке мы знаем подобные учреждения в Лионе, в V — в Арле и Трире.

Вся рассмотренная система в общем представляется построенной не без искусства. Она, правда, вызывала в разное время протесты II, действительно, представляет серьезные дефекты. Все же, однако, она не помешала росту общественного благосостояния в течение почти 2,5 веков. Только под конец Империи усилятся ее дурные стороны и вырастут злоупотребления. Они станут особенно тяжелы после экономического упадка Галлии.

VI. Воинская повинность. Галло-германская армия[62]

В принципе «налог кровью» требовался со всего населения Империи. На деле система постоянных армий, окончательно установившаяся при Августе, облегчила эту всеобщую повинность. Улучшение качества военных сил позволило уменьшить их количество. Армия в 300–400 тысяч солдат охраняла государство, равнявшееся по пространству десяти Франциям. Она составлялась из солдат по ремеслу, завербовывавшихся на 20–25 лет, но служивших зачастую и дольше. Армия обновлялась с медленной постепенностью, путем ежегодного вступления в нее 20–30 тысяч новобранцев.

Обыкновенно вся эта цифра заполнялась охочими людьми. Для бедняков армия открывалась как выгодная карьера, гарантируя существование, доставляя жалование, а на старость обеспечивая достаток и почет. Она делала пролетария собственником, вольноотпущенника — свободным, иностранца — гражданином.

Редко и лишь в исключительных случаях производились принудительные наборы. В целях сбережения людей и денег во время мира кадры несколько ослабляли, а с началом войны приходилось быстро комплектовать их вновь. Тут добровольцев не хватало, и приходилось обязывать население выставлять рекрут.

Набор производился по указу императора, — в сенатских провинциях проконсулом, облекавшимся на этот предмет высшими полномочиями, в императорских — особыми комиссарами из всаднического сословия, называвшимися dilectatores (дилектаторы). Сама операция набора, по-видимому, производилась довольно произвольно и с большими злоупотреблениями, что и вызывало часто резкое недовольство населения. В общем, галлы и германцы служили охотно, и их военные качества вошли в пословицу.

Наборы предписывались всякий раз в той или иной определенной области, — никогда не осуществлялись они сразу во всей Империи. При этом правительство обыкновенно считалось со средствами страны, с локализацией военных действий, нравами населения, его настроением, степенью цивилизации, правовым положением. При большом разнообразии местных условий невозможно было соблюсти равенство в распределении военных тягот, и императоры мало-помалу все больше от него отклонялись.

Через историю имперской армии проходит полоса постепенного ослабления в ее составе чисто римского элемента. В этой эволюции намечается несколько фаз. Армия всегда распадалась на две части: римскую, состоявшую из легионов, и другую, состоявшую из вспомогательных отрядов, куда входили покоренные и союзные народы. Однако уже во время республики, в эпоху гражданских войн, характер легиона изменился. По закону он был открыт только гражданам, но полководцы сумели, не нарушая, обойти закон: они стали делать граждан из варваров для пополнения своих легионов. Так, Цезарь даровал право гражданства, а вместе с тем и звание «легиона» галльскому военному отряду «Жаворонков». Август, более осторожный, установил в этом вопросе порядок и постепенность: лучшая часть армии — преторианские и городские когорты, стоявшие в Риме, были доступны только латинам, умбрам и этрускам, приобщившимся ранее всех италиков к римскому гражданству. Другим италикам открыты были легионы; для римских граждан, живших в провинциях, организовали специальные «когорты добровольцев из римских граждан».

Упадок военного духа в Италии заставил императоров пополнять легионы неиталийскими элементами. Этому помогло распространение права гражданства. Провинциалы, рожденные гражданами, стали проникать в легион при Клавдии и Нероне. При Флавиях они были уже многочисленны, при Траяне преобладали над италиками и начали вытеснять их. При Антонине Пие, кажется, старому правилу удовлетворяли дарованием гражданства провинциалу в момент вступления его в легион. Нарбоннская Галлия давала наибольший вклад в легионы. Нам известна по надписям родина 152 легионеров в период между битвой при Акции (31 г. до P. X.) и воцарением Веспасиана (69 г. по P. X.). Здесь на 99 надписях, открытых в Италии, находим: 25 легионеров — из Нарбоннской провинции, 8 — из Македонии, 6 — из Бетики, 6 — из Галатии, 3 — из Норика и т. д. При Флавиях на 27 легионеров 15 происходят из Италии, 6 — из Нарбоннской Галлии, остальные 6 — из различных других провинций. Кроме того, и в первый, и во второй периоды мы находим легионеров не только из Лиона, Кельна, которые, как римские колонии, пользовались гражданскими правами целиком, но и из таких городов, как Augustonemetum (Августонемет) (Клермон), Burdigala (Бурдигала) (Бордо), Autricum (Автрик) (Шартр), где гражданами были лишь отдельные жители.

Во вспомогательных отрядах условия службы были хуже, чем в легионах: жалование меньше, сроки длиннее, и римское гражданство давалось только по окончании службы, вместе с правом римского брака. Эти привилегии отмечались на дипломе, состоявшем из двух, скрепленных шнурком, складывающихся бронзовых дощечек. Этот диплом солдат бережно хранил, и его клали вместе с ним в могилу. Иногда, по особой милости, эти права давались ранее конца службы отдельным лицам и целым отрядам.

Надписи, касающиеся легионеров, обыкновенно указывают город, из которого они происходят, — касающиеся солдат вспомогательных отрядов — их civitas, племя, страну. Первые всегда были горожанами, вторые — часто деревенскими жителями: различие между городом и деревней совпадало с различием между Римом и варварством. В городах быстро распространилось римское гражданство вместе с культурой, в деревню романизация проникала медленно.

Это же различие объясняет одну особенность, поражающую с первого взгляда: каким образом римские колонии — Кельн, Трир, Лион — одновременно пополняли и легионы, и вспомогательные отряды? Дело в том, что права населения самого города и тяготевшей к нему территории были неодинаковы: первое могло обладать римским правом, второе — только латинским. Триру принадлежала большая территория, и он давал больше для вспомогательных отрядов, чем для легионов. В обратном отношении поставлял рекрут Лион, территория которого была незначительной.

Вспомогательные войска организованы были иначе, чем легионы. Здесь единицей служил отряд в 500 или 1000 человек, или конный — тогда он назывался крылом — ala, или пеший, или смешанный, называвшийся cohors (когорта). Их строй, знамена, одежда разнились, в зависимости от страны, из которой они происходили. Иногда во главе их стояли племенные вожди. Они носили особые имена, связанные: с их происхождением, родом оружия, именем императора, организовавшего их, или правителя, их набравшего.

Ни одна область не поставляла такого множества вспомогательных отрядов, как Галлия, разумея тут, конечно, императорские провинции, ибо сенатские поставляли только легионы. В Нарбоннской (которая была сенатской) только воконтии поставляли «крыло». Но они находились на особом положении в своей провинции, являясь здесь (не считая Массалии) единственным федеративным государством, сохранившим обломки кельтских учреждений. Нет необходимости перечислять все военные части, выставлявшиеся Галлией, тем более, что полный список их восстановить невозможно. Можно утверждать, что всего три провинции Галлии давали минимум 4 крыла и 41 когорту, из которых одно крыло и 13 когорт были в 1000 человек каждая. Этот расчет, вероятно, меньше действительного, так как мы считали по одному отряду на каждый «народец» (civitas), обложенный повинностью, между тем есть основание думать, что их было иногда два и более. К контингенту больших императорских провинций следует прибавить войска из прокураторских, — 6 когорт и одно крыло, да еще одну когорту моряков, охранявших побережье Морских Альп: это единственный случай, где мы видим галлов привлеченными к морской службе.

Солдаты, набранные в Галлии, употреблялись на их собственной территории — для охраны рейнской границы. Таким образом, рейнская армия носила резко выраженный галльский или, вернее, галло-германский характер, который определялся все сильнее по мере того, как в военных учреждениях Рима становилась заметнее одна тенденция, неизбежно обусловливаемая громадностью Империи и разнообразием племен, включенных в ее состав.

В армии времен Империи отчетливо намечаются следующие корпусы: 1) Восточная армия, по составу греко-египетско-сирийская; 2) Западная, по преимуществу латинская; 3) Дунайская, смешанная, представлявшая переходную ступень. Этим трем армиям противопоставлялась преторианская и городская гвардия, набиравшаяся в Италии и представлявшая воплощение духа античного Рима, — наследница его гордости, если не доблести. Так рисуются индивидуальные лица этих армий из смут, наступивших после смерти Нерона.

В эту пору галлы в легионах встречаются понемногу везде на Западе и совсем не встречаются на Востоке. Мы находим их в иллирийских легионах, представлявших восточный отдел Дунайской армии, в Африке, Испании, Британии, но особенно много в Германии.

В 43 г. по P. X. в Верхнюю Германию был послан так называемый 4-й Македонский легион. В 70 году он был распущен, вследствие роли, сыгранной им в несчастных событиях этого года. Из 25 солдат, взятых наудачу из этого легиона, эпитафии которых разбросаны в окрестностях Майнца, 17 родились в Галлии, 2 — в Норике, 5 — в Цизальпинской, 10 — в Нарбоннской Галлии и 1 — в Лионе. Сюда следует прибавить 3 испанцев из Nertobriga (Нертобрига), очевидно, кельтского города. Приблизительно ту же пропорцию мы находим в 22 легионе Primigenia, стоявшем в Верхней Германии от 43 по 69 год.

Еще в большей степени, чем легионы, своеобразный характер галло-германской армии придавали вспомогательные отряды. Сюда попадали крылья и когорты и из Испании, и из Британии, и из Реции, но преобладали отряды, навербованные в Германии и Трех Галлиях. В виде редкого исключения они, со времени их организации, оставались всегда почти на родине, т. е. на рейнской границе, не сдвигаемые отсюда без крайней военной нужды.

Это привилегированное положение они сохранили до Веспасиана. Ни измена Арминия, ни восстания Флора и Сакровира не поколебали доверия императоров к преданности этих отрядов. Однако оно не устояло перед мятежом Цивилиса, Классика и Тутора. Веспасиан не только распустил особенно ненадежные отряды батавов и тревиров, он переместил остальные и отнял у них племенных вождей. Документы конца I века отмечают в качестве надежных только аквитанские отряды.

Мера Веспасиана имела преходящее значение. Она не коснулась легионов. Что же касается новых вспомогательных отрядов, то, не будучи галльскими по имени и по происхождению, они скоро стали ими фактически, вследствие реформы середины II века по P. X. Эта реформа устанавливала вместо областного чисто местный набор: армии стали пополняться из тех округов, где они стояли. Эта мера сберегла расходы по мобилизации, но она совсем избавила от военной службы население сенатских провинций и Италии. Постепенно римский элемент стал исчезать из армии, уступая место населению окраин. Разница между легионом, из провинциального (каким он сделался уже раньше) ставшим полуварварским, и вспомогательным отрядом мало-помалу сглаживалась, притом тем легче, что с эдиктом Каракаллы 212 года пала преграда между гражданином и не гражданином. Оставалось только еще открыть вторжению варваров римский гарнизон, что, впрочем, наполовину и было сделано: преторианская и городская когорты стали комплектоваться из более широкого круга. Уже рано стали туда проникать рядом с италиками жители Испании, Лузитании, Норика, Дуная. Септимий Север (193–211 гг.) окончательно исключил италиков и призвал в гвардию иллиров, африканцев, сирийцев.

Принцип местного набора мог быть применен во всей строгости только к провинциям с малыми гарнизонами. Местных сил не хватало для охраны важных границ. Поэтому неудивительно, что в рейнских легионах мы будем встречать еще немало солдат из Аквитании, Лионской Галлии, дунайского края. Но новым здесь является небывало большой процент местных уроженцев. Замечательно, что и после Септимия Севера мы не встречаем в преторианской гвардии солдат из Германии и Трех Галлий: очевидно, их силы сосредоточивались на Рейне, на борьбе с германской опасностью. По той же причине галлы не служат больше в африканской армии.

В ту же пору в составе легиона произошло другое важное изменение. Он был и остался в принципе закрытым для рабов. Но ведь раб мог стать вольноотпущенником, а из вольноотпущенника с неменьшей быстротой могли, путем фикции natalium restitutio, сделать свободного — ingenuus. Этого было достаточно, чтобы обходить закон. Вольноотпущенники, до тех пор сосредоточенные в экипаже флота и когортах ночных стражей в Риме, разлились по вспомогательным отрядам и проникли в легионы.

Военная система Империи имела большие преимущества: она сделала из армии аппарат для фабрикации граждан и романизации провинции. Она свела до минимума усилия, необходимые для поддержания общественной безопасности и обеспечила огромному большинству наиболее трудолюбивых и культурных подданных Рима возможность правильной и постоянной производительной деятельности, которой они не знали при прежнем режиме. Она создала отлично выдрессированных и одушевленных воинов, тем охотнее готовых биться на границе, где они стояли, что, сражаясь за Империю, они сражались за собственную землю и очаги.

Но эта система представляла в настоящем и особенно в будущем немало и опасностей. Обособляя армии от гражданского элемента и подчеркивая между ними расовые различия, она слишком развивала корпоративный дух и провинциальный партикуляризм. Более преданные своему вождю, нежели императору, более привязанные к ближайшей родине, нежели к великому римскому отечеству, они утрачивали, вместе с чувством военного долга, чувство национальной солидарности. Все это грозило для армии, предоставленной проискам честолюбцев, разложением дисциплины, а для государства — смутами и распадом. Мы уже видели все эти явления сто лет спустя по смерти Августа. Мы увидим их в новой и тяжелой форме в смутах III века. Наконец, — и в этом крылась немалая опасность — самая благородная и просвещенная часть населения утратила привычку и охоту к войне. Состав армии, наконец, дискредитировал военную службу, сделав ее одним из низших ремесел. Все больше защита Империи ложилась на варварские армии, которые вознаграждали себя, эксплуатируя и деля ее в свою пользу.

Глава II.

Местное управление

I. Императорская религия и провинциальные собрания. — II. Государства или civitates и округа или pagi. — III. Преобразование галльских государств в римские civitates. — IV. Разные типы civitates. — V. Муниципальный строй; магистратура, жречества. — VI. Сенат и аристократия, Августалы и плебс. Pagi и vici.

I. Императорская религия и провинциальные собрания[63]

В эпоху Империи создалась государственная религия, сыгравшая важную роль в управлении провинций и городов.

Обожествление государя представляет явление, особенно поражающее нас у древних. Чтобы правильно оценить его, надо стать на их точку зрения. Они не видели непроходимой преграды между божеским и человеческим. В каждом человеке они признавали священное начало и обожествляли его, когда оно освобождалось от материи. Отсюда культ предков в семье, в городе — культ основателя, героя. Рядом с этим они обожали силы, правящие миром. Среди гениев, благодетельных или грозных, особенно высоко поднялся гений Рима. Его подданные обожествили Рим и сверхчеловеческое существо, в котором он, в конце концов, воплотился — императора. Они обожествляли его сначала после смерти, а потом стали поклоняться ему, как богу, и при жизни.

Древние не знали такого политического союза, который не был бы, вместе с тем, и религиозным. Всякий город, всякая группа городов имели общий культ, соединявший их членов. Поэтому поклонение императорам явилось необходимым завершением, как бы ключом свода в здании, воздвигнутом римскими победами. Эта религия одна могла быть принята без противодействия, ибо она подымалась выше местных религий, как власть императора выше местных правительств. Общение в этом культе было общением в преданности величеству Империи.

Конечно, такая религия предполагает некоторое принижение идеи человеческого достоинства. Она не мирится с теми чувствами, которые были душой старых республик. Неудивительно, что ее колыбелью были страны Востока, искони воспитанные в рабстве. С Востока монархическое идолопоклонство передалось в Грецию, из Греции зараза пошла на Запад. То был момент, когда усталый мир видел спасение только во владычестве одного господина. Из этого видимого провидения он сделал бога. Человек мог оказаться ниже этой роли, — но самой роли было довольно, чтобы поднять его выше положения смертного. Конечно, нельзя не заметить во всем движении, создавшем культ императоров, участия самой власти: оно сказывается в целом ряде случаев, и если оно не всегда было заметно, то всегда деятельно. Однако было бы ошибкой видеть в своеобразном поклонении только рабскую покорность, низкое угодничество. Скептики, одинаково равнодушные ко всякой религии, приспосабливались и к этой, как к политическому учреждению, другие находили здесь выход своим суеверным инстинктам, которые в ту пору проявились сильнее, чем когда бы то ни было.

Следует различать культ умерших императоров и почитание живого. В самом Риме вторая форма почти не имела места, по крайней мере, официально. Это было как бы привилегией города-победителя, и в этом чувствуется еще пережиток его былой гордости. Император, пока был жив, являлся, так сказать, лишь кандидатом на божественность. Только после его смерти его возводили в ряды «divi», т. е., строго говоря, не богов, а людей, которых уподобляли богам церемонией апофеоза, освящения. От сената зависело, дать или не дать ему такую канонизацию. Провозглашенный божеством, divus, он получал и в столице свои алтари, своих жрецов. Лишенный этой высшей почести, он, тем самым, вычеркивался из списка добрых государей. Так, под религиозной формой, апофеоз служил для сената средством судить истекшее царствование: одобрить его или предать осуждению.

Культ divi распространится и в муниципиях, но провинция будет воздавать почести также и царствующему императору. Рим чтил императоров, которые заслужили обожествление, провинции обожали Империю вообще и человека, который ее в данный момент воплощал. Август верно наметил характер этого культа, присоединив к нему культ богини Roma. Рим не мог обожать самого себя, но он был предметом обожания для покоренных народов. Божественность Рима и царствующего Августа была для них чем-то единым. Так именно сложилась религия «Рима и Августа».

Организация провинциального культа императоров разнилась, в зависимости от страны и от инициативы, предоставленной населению. Особенное несходство замечается тут между Западом и Востоком. На Востоке религия Рима и Августа могла приспособиться к существующим обычаям; на Западе она целиком была создана вновь. Римляне, став господами греческих стран, нашли в них множество союзов, наполовину политических, наполовину религиозных, которые они стремились обезвредить. Они ими и воспользовались, как центрами для новой религии. Для этого нужно было только соединить ее обряды с прежними. Иначе слагалось дело на Западе, где политические организации были гораздо более рудиментарны. И эти народы имели некоторые зародыши федеративных учреждений. Мы видели, что галльские племена умели в отдельных случаях сговариваться между собой, но их совещания не носили правильного периодического характера, что же касается «судебных заседаний» друидов в стране карнутов, то мы имеем полное основание сомневаться в их существовании. Итак, здесь приходилось строить почти на пустом месте. Если на Востоке императорский культ был введен путем прививки или подстановки, то на Западе он создал свою собственную область, отдельно от старых племенных религий.

Другое отличие заключалось в том, что на Востоке традиция заставила сохранить прежние группировки, не соответствовавшие делению на провинции. На Западе ничто не мешало установить гармонию между административными и религиозными организациями. «Провинции» явились там кадрами и для культа императоров, их столицы — центрами поклонения новому богу. На новой почве влияние центрального правительства сказывалось гораздо сильнее. Это видно по одной надписи, найденной в Нарбонне[64]. Это, по-видимому, отрывок закона, изданного Августом. Он содержит очень детальные указания относительно прав и обязанностей провинциального жреца в Нарбоннской провинции.

Первый храм религии императоров был воздвигнут в Азии в 29 г. до P. X.; в 25 году появился второй в Таррагоне, в Испании. В Галлии был выстроен третий в 12 году, когда Друз готовился к походу против германцев. Это обстоятельство вызвало известное брожение в умах. Прежде чем удалиться, он, желая предупредить всякую враждебную попытку, созвал в Лионе собрание видных людей из Галлии. Они постановили построить на средства всех общин знаменитый алтарь, символ верности Трех Галлий. К тому же времени относится, вероятно, установление императорского культа в Нарбонне. Мы не знаем, когда он возник в Коттийских Альпах; в Морских Альпах мы его встречаем в 181 году. Но в Германии уже с началом войн создан был алтарь убиев. Через несколько лет (2 г. до P. X.) воздвигнут второй на берегах Эльбы, правда, скоро разрушенный. Завоевание Десятинных полей, в свою очередь, было освящено созданием алтаря, посвященного Флавиям — Аrа Flavia.

Из всех указанных религиозных центров наиболее известным и самым важным по значению является Лионский алтарь. Римская политика удивительно умела возбуждать среди галлов сознание общности теми же средствами, какими она укрепляла в них чувство их подчинения. Единство, о котором они грезили среди братоубийственных распрей, наконец осуществилось в атмосфере глубокого мира, под охраной завоевателя. Надлежало устранить все поводы для взаимной ревности, когда-то подрывавшей между ними союзность. Ни один из старых галльских городов не должен был стать всеобщим центром новой религии, куда сходились бы все civitates. Надо было избрать новое место для общего алтаря, которое не возбуждало бы зависти. Этим местом не был избран сам Лион, в качестве римской колонии не подходивший для того, чтобы служить органом единения Галлии. Алтарь был воздвигнут рядом с городом, на полуострове, образуемом слиянием Роны и Соны (на склоне нынешнего холма Круа-Русс). Здесь выделена была нейтральная или федеральная территория, которая не входила в состав какого-нибудь муниципия, она принадлежала всем вместе и никому в отдельности. Этой территорией заведовало от имени Собрания Галлии особое должностное лицо, именовавшееся magister (магистр) (это обычное название главы пага-волости). Здесь образовался как бы священный город для нового культа.

Здесь собирались ежегодно 1-го августа (месяц, посвященный Августу) в годовщину первого собрания, созванного Друзом, депутаты различных общин Трех Галлий: Лионской, Аквитанской и Белгики. В союз входило около 60 городов[65]. Они были избираемы куриями каждой civitas или советом декурионов из среды последних. В развалинах амфитеатра, где происходили игры, найдены были камни с именами различных племен: очевидно, то были ступени, на которых сидели представители этих народцев, ставших римскими муниципиями. Отсюда видно, что общины могли послать нескольких представителей. Мы не знаем, от чего зависело это число и какими правами пользовались представительства отдельных городов при общем голосовании. Нам известно только, что тенденцией политики Рима в Галлии было поддержание равенства между муниципальными общинами.

Собрание этих представителей, или concilium Galliarum (Совет Галлий) избирало из своей среды председателя, который на год получал жречество в храме Рима и Августа. Избрания удостаивались лишь важные лица, прошедшие через всю лестницу муниципальных магистратур в своем городе. Первым в это звание избран был эдуй К. Юлий Веркондаридубн; почет этот был заслужен народом, который с самого начала был прочной опорой римской власти. Но жречество не оставалось привилегией одного племени: надписи на сохранившихся статуях тридцати жрецов показывают нам, что они вышли из 17 различных племен. Очевидно, что собрание, по собственному почину или по внушению из Рима, стремилось удовлетворить поочередно самолюбие всех народов-городов. Провинциальное жречество при храме Рима и Августа, как и все публичные функции, сопряжено с довольно обременительными обязательствами. Тем не менее, оно было предметом исканий, так как сильно льстило самолюбию. Жрец, оставивший служение, не мог вернуться к нему вторично, но он получал титул, всегда напоминавший о его прежнем достоинстве — Flaminalis, Sacerdotalis. Он становился всегдашним членом Совета и появлялся в публичных церемониях со знаками жреческого достоинства. Провинциальный жрец не носил повсюду одного и того же титула. В Нарбоннской Галлии, Морских и Коттийских Альпах он назывался Flamen, в Лионе — Sacerdos Romae et Augusti ad aram ad confluentes Araris et Rhodani (Жрец Рима и Августа у алтаря возле слияния Арара и Родана).

Нарбоннский Фламен напоминает римского Flamen Dialis: ему предшествуют ликторы, он носит toga praetexta, имеет место в городском сенате; он должен соблюдать чистоту, не сметь приносить присягу, присутствовать при погребении; он должен быть женат, и его жена, Flaminica, является участницей его служения и его почета. Однако римского Фламена выбирали на всю жизнь, провинциального — только на год, чтобы не связывать этой чести надолго с одной общиной. Вероятно, не меньшим почетом был окружен и лионский Sacerdos, но недаром он носил другое имя. Нужно думать, что фламинство, как чисто латинское жречество, связано с признаками и обрядами, которые уместны были только на сильно романизованной почве.

Провинциальные собрания считались юридическими лицами (universitates). Лионское владело: недвижимостью, рабами, вольноотпущенниками, кассой (arca Galliarum), пополнявшейся добровольными даяниями императора и частных лиц и взносами общин. Этой кассой заведовал iudex, при помощи двух лиц, из которых одно называлось allectus, а другое — inquisitor. Из нее оплачивались издержки культа: процессий, жертвоприношений, игр, сценических представлений, литературных состязаний; она должна была служить для содержания зданий, уплаты жалования низшим служителям храма и наград высшим сановникам культа. Немало стоили: депутации в Рим; почести, оказываемые наместникам, а также судебные процессы против них.

Собственно прямым делом Совета был культ императора. Но между людьми, которых собрало в центре страны доверие их соотечественников из всех уголков провинции, не могли не обсуждаться их общие интересы. Для их защиты они располагали правом петиций к императору, которое являлось как бы коррективом к произволу администрации. Оно признавалось даже за отдельными общинами. Как же можно было отказать в нем собранию общин в лице их представителей? Оно являлось как бы проявлением того же культа. Поклонение связано с молитвой, молитва рассчитывает на милость. Обращения и депутации не довольствовались благодарностями и поздравлениями, они решались на просьбы и жалобы. Так провинциальные собрания стали голосом населения, и таким образом, само либеральное учреждение Империи вырастает из такого, которое представляется самым ярким выражением общественного порабощения.

Чаще всего предметом их жалоб были злоупотребления наместников. Против них управляемые обладали более сильным оружием, нежели петиция. Они могли, когда те кончали службу, начать против них судебное преследование. Этим правом они пользовались еще во времена республики, если процесс брался вести от их имени римский гражданин, но именно тогда у них не было для этой цели самостоятельного органа и средств правильного контроля. Теперь он явился в форме описанных собраний представителей и депутаций уполномоченных лиц к императору. Провинциалы пользовались этим правом так решительно и смело, что вызывали раздражение старозаветных римлян, склонных всегда трактовать подданных как покоренных врагов. Эхо этого раздражения прозвучало в словах Тразеи перед сенатом. Старая римская знать требовала отнять у провинциалов опасную привилегию. Но она не смущала императоров. Они всегда проявляли в сношениях с провинциалами более широкий и гуманный дух, чем реакционная сенатская олигархия. Очень ревниво относившиеся к своей власти, они ясно понимали, какие опасности могли ей действительно грозить. Они не боялись муниципальной аристократии, которую сами поставили во главе провинциальных общин, которая и до, и после завоевания не скупилась на выражения своей верности Риму. Они, наоборот, не доверяли могущественным наместникам, сильным командованием армиям, и считали выгодным подчинить их контролю наблюдателей тем более строгих, чем более они были им заинтересованы. Если этот контроль не мог предупредить мятежа, он мог, по крайней мере, остановить злоупотребления. Потому-то императоры не стесняли свободы собраний а старались извлечь из нее как можно больше для укрепления своей власти и порядка в управлении.

Когда кончался срок полномочий правителя, в каждой общине в совете декурионов происходило совещание, где обсуждались его деяния. Делегатам от курии в провинциальное собрание давались по этому вопросу императивные мандаты: требовать или суда над правителем, или выразить ему благодарность. В самом провинциальном собрании или сейме деятельность правителя подвергалась вторичному обсуждению. Иногда собрание вотировало похвальный декрет, постановку статуи; иногда воздерживалось от всякого выражения, что равнялось порицанию; иногда постановляло начать против него судебный процесс.

Все это происходило уже в его отсутствии, так как он должен был до истечения двух месяцев после отставки покинуть область. Но он мог быть уверен, что в своем преемнике он найдет адвоката. Эту роль налагало на него приличие и чувство профессиональной солидарности. Если все-таки дело получало ход, применялась следующая процедура. Избиралась депутация, которая представляла жалобу центральной канцелярии в Риме. Император решал, следовало ли давать ей ход. Если он склонялся к обвинению, то передавал дело своему трибуналу или сенату. Сенат возлагал на жалобщиков разъяснение дела, ибо, за отсутствием государственной прокуратуры, обязанность доказать обвинение лежала на самих истцах. Для этого им давался большой срок и большие полномочия. Состязание обставлялось очень торжественно. Провинциальные депутаты присутствовали и имели право слова, которое они чаще всего передавали «патрону провинции», обыкновенно крупному государственному сановнику. То был пережиток старинного обычая, в силу которого иностранцы, лишенные прав в Риме, выдвигали на суд вместо себя представителя — патрона из римских граждан. Нужда заставляла прибегать к этому и коллективные единицы, как город и провинции.

Начиная с Адриана, юрисдикция сената в подобных делах перешла к императору, т. е. его совету. Это не изменило ни самой процедуры, ни способа наказания виновного. Осужденный правитель исключался из сената или лишался навсегда права занять вновь место провинциального наместника, иногда его приговаривали к изгнанию и даже к ссылке и заключению на каком-нибудь пустынном острове. Эта последняя кара, связанная с конфискацией имущества и гражданской смертью, была самой суровой из всех, какие могли постигнуть человека высокого общественного положения (honestior). Но нам известны случаи, когда она действительно применялась к наместникам-вымогателям.

У нас есть очень ценное свидетельство о деятельности сейма Трех Галлий. Это — надпись на четырехугольном камне — пьедестале статуи одного из «жрецов Рима и Августа», Т. Сенния Солемниса, воздвигнутой в 238 году по P. X. за счет сейма. Камень найден был в деревне Вье, в Нормандии, на месте древнего города видукассов. Он долго хранился в замке Ториньи, откуда и получил свое название — «памятник» (или «мрамор») Ториньи. Теперь он хранится в музее Сен-Ло. Надпись, выгравированная на левой стороне камня, представляет копию письма Эдиния Юлиана, префекта претория и бывшего легата в Лионе к Бадию Комниану, прокуратору и временному наместнику провинции.

«Когда я, — читаем мы здесь, — управлял Лионской провинцией, я отличил в ней несколько превосходных людей, между прочим, этого Солемниса, происходившего из города видукассов и облеченного жреческим саном. Я любил его за его характер, за его серьезность, за честность и еще по одной причине. Когда мой предшественник Клавдий Павлин подвергся нападкам в собрании Трех Галлий со стороны нескольких членов, которые хотели жаловаться на него и собирались начать против него обвинение, как бы от имени провинции, Солемнис, о котором я говорю, боролся против такого предложения. Он восстал против него, заявляя, что его община, избирая его представителем, не давала ему подобного полномочия, а наоборот, могла сказать о правителе только похвальные слова. Следствием этого было то, что все отказались от обвинения. Потому-то мое уважение и дружба к Солемнису удвоились. Не сомневаясь в том, какой прием я ему сделаю, он навестил меня в Риме. Уезжая, он просил меня рекомендовать его тебе, и ты лучше всего поступишь, если отнесешься благоприятно ко всему, чего он желает».

С правой стороны камня находим письмо Клавдия Павлина, тогда уже легата Нижней Британии, к своему прежнему защитнику, показывающее нам, что он не забыл долг благодарности. Третья надпись на передней стороне камня от имени собрания Трех Галлий рассказывает нам карьеру Солемниса: пройдя весь ряд муниципальных должностей, он достиг административных постов на имперской службе, где немалой поддержкой для него было то могущественное покровительство, которое он приобрел.

В провинциальных собраниях хотели видеть зародыши представительного правления[66]. Это повело бы нас к очень неточному суждению о них. Представительное устройство предполагает участие управляемых в управлении. Ничего подобного не было в этих собраниях. Они вмешивались в него только путем петиций, исход которых был случаен. Их право обвинения подчинялось санкции императора, т. е. произволу канцелярии. Во всем этом отсутствовали те гарантии, на какие претендуют современные общества. Провинциальные собрания не были в истинном смысле политическими учреждениями. Это, строго говоря, были ассоциации частного характера, из разряда тех многочисленных религиозных братств, статуты которых государство считало себя вправе одобрять, изменять, отменять. Конечно, они имели некоторое политическое значение: императоры обращались к ним с посланиями, сообщали им меры, которые могли интересовать провинцию, но это общение не представляло ничего правильного. Провинциальные сеймы не принимали никакого участия в событиях, волновавших Галлию в I веке. Не в Лионе, а в Реймсе собирались депутаты племен перед великим мятежом, и этот конгресс не имел ничего общего с тем, который собирался вокруг алтаря Рима и Августа. Точно так же последний незаметен среди смут III века. Ни Септимий Север, ни Альбин, ни Постум не искали его поддержки.

Верные своему происхождению, провинциальные собрания не пытались подняться выше намеченного им уровня[67]. Это стремление могло бы родиться в обществе, жаждущем свободы, но свобода давно и надолго угасла в душе населения. Собрания установили полезное общение между государем и подданными, они реализовали максимум вольностей, совместимых с императорской теократией. Эти вольности все же были благом, и следует ценить добрую волю императоров, которые их даровали и поддерживали.

II. Государства или «Civitates». Волости или «pagi»[68]

Римляне застали Галлию разделенной на большое число племенных союзов, которые они называли civitates. Они ничего не изменили в этом территориальном делении. Галльские государства сохранили и после подчинения Риму свои границы, свою индивидуальность, свое особое существование. Так было, по крайней мере, в Трех Провинциях. Один отрывок из Тацита[69] сообщает нам, что в Галлии было 64 народца. Их список имеется в таблицах греческого географа Птолемея. Мы его здесь воспроизводим:

Аквитания — 17: конвены, тарбеллы, авски, элузаты, вазаты, битуриги-вивиски, интиобриги, петрукории, сантоны, пиктоны или пиктавы, битуриги-кубы, лемовики, арверны, кадурки, рутены, габалы, веллавы.

Лионская провинция — 25: сегузиавы, амбарры, эдуи, сеноны, мельды, паризии, трикассы, карнуты, туроны, андекавы, камнеты, венеты, озизмы, редоны, абринкатуи, инеллы, видукассы, лексовии, авлерки-диаблинты, авлерки-сеноманы, авлерки-абуровики, велиокассы, калеты, арвии, вадикассии.

Белгика — 22: секваны, гельветы, лингоны, равраки, левки, медиоматрики, тревиры, ремы, суэссионы, веромандуи, сильванекты, нервии, менапии, тунгры, морины, амбианы, белловаки, атребаты, батавы, неметы, вангионы, трибоки[70].

Сравнивая этот список со списком галльских государств поры независимости, удивляешься, как мало они отличаются один от другого. Только в Аквитании произошли мало-помалу значительные изменения. Ее прежнее мелочное дробление заменилось при Августе концентрацией в пять групп: конвенов, тарбелов, авсков, элузатов и вазатов[71].

В Галлии было несколько племенных государств, находившихся в клиентных отношениях к другим. Август сделал их самостоятельными, ослабив таким образом слишком сильные племена и привязав к Империи освобожденных чувством благодарности. Единственно новыми в списке Птолемея являются рейнские civitates батавов, вангионов, неметов и трибоков. Эти народы среди галльских племен являются поздними пришельцами. Два последних, несмотря на свое кельтское имя, сражались в армии Ариовиста. Вангионы же и батавы и по имени являются чистыми германцами.

В Нарбоннской Галлии только прежние государства аллоброгов, воконтиев, гельвиев остались нетронутыми в своем единстве. Вольки-тектосаги были разделены на три civitates: Tolosa (Толоса) (Тулуза), Ruscino (Русцино), Carcaso (Карказо); вольки-арекомики — на четыре: Nemausus (Немаус) (Ним), Baeterrae (Бетерры) (Безье), Narbo (Нарбо) (Нарбонна), Luteva (Лутева) (Лодев); кавары — на пять: Arausio (Араузио) (Оранж), Avennio (Авеннио) (Авиньон), Carpentoracte (Карпенторакте) (Карпентра), Cabellio (Кабеллио) (Кавельон), Apta (Апта) (Апт); саллувии — на четыре: Aquas-Sextiae (Аквы-Секстийские) (Экс), Augusta Reiorum (Августа Рейорум), Dinia (Диниа), Glanum (Глан) (?). От Марселя отрезали Arelate (Арелате) (Арль), Forum Iulii (Форум Юлия) (Фрежюс), Antipolis (Антиполис) (Антиб). Мы не знаем, были ли трикастины (Augusta Tricastinorum) отделены от каваров или воконтиев, или составляли самостоятельное государство.

Таким образом, всего к концу I века здесь образовалось 23 и — если считать Глан — 24 территориальные единицы. В альпийских провинциях образовалось 12 или 10 групп: — в Морских Альпах 4: Cemenelum (Кеменел), Vinitium (Винитий), Salinae (Салины), Sanitium (Санитий); в Коттийских 2: Ebrodunum (Эбродун), Brigantio (Бригантино); в Грайских и Пеннинских 4: Seduni (Седуны), Nantuates (Нантуаты), Varagri (Варагры) и Uberi (Уберы). Относительно Аксины и Тарантазии мы не знаем, были ли они особыми государствами.