— Но ведь ее только похитят, Ивен!

— Ммм…

— Это нужно для целей нашей борьбы. Ты, конечно же, поддерживаешь наш план?

— Кто-то что-то сказал про убийство.

— А, это Клод… Он…

— Динамит. Я слышал, как он произнес это слово. И еще — пластит.

— Клод — экстремист! — А кто из нас не экстремист, подумал я. — Нам не понадобится делать ничего подобного, Ивен. Лично я выступаю только за похищение. Оно привлечет к нам повышенное внимание общественности всей страны. Как ты думаешь?

— Вне всякого сомнения. Но…

— Более того, внимание общественности всех мировых держав будет приковано к НДК!

— Как и внимание правоохранительных органов всех мировых держав! — Я выпрямился, глядя в ее сияющие карие глаза. — Арлетта, вы не можете требовать от Англии предоставить Квебеку независимость. Англия никакого отношения к Квебеку не имеет. Если народ Канады желает распустить Канадскую Конфедерацию, то этот вопрос надо решать народу Канады. Но я не думаю, что это произойдет, поскольку финансово-промышленные круги канадских провинций тесно переплетены общими интересами, хотя такая возможность существует в некоем отдаленном будущем, и я готов сражаться ради этой отдаленной цели. Но откровенно говоря, я не пойму, каким образом похищение британской королевы сможет приблизить эту цель.

— Это привлечет к нам общественно внимание.

— Если вы добиваетесь именно этого, то можно переплыть Ниагару в бочке.

— Пардон?

— Да ничего. Послушай, а если ваше требование о выкупе не будет выполнено, тогда что?

Она кокетливо передернула плечиками.

— Тогда мы сожжем мосты…

— Точнее — взорвем…

— Ах, Ивен… — Ее головка склонилась на мое плечо. — Но сейчас-то нам не стоит этим забивать голову, да? Самое главное, что ты здесь, что ты к нам примкнул. И ты поможешь Эмилю преодолеть влияние Клода. Члены движения обязательно прислушаются к твоему мнению…

— Только не Клод. Он меня терпеть не может.

— Ну да, ты ж укусил его!

— В том-то и дело.

— И он очень импульсивен. И жесток. Клод уверяет, что он, как и все мы, террорист и патриот, но иногда мне кажется, что террор для него куда важнее патриотизма. Пойду-ка сварю нам еще кофе.

Я растянулся на тигровой шкуре в ожидании Арлетты. Я смотрел, как она уходила: полушария попки туго перекатывались под черными джинсами в обтяжку, — и как пришла: ее груди провокационно подпрыгивали под велюровым свитерком в обтяжку. И тут я вспомнил, как все не сговариваясь вдруг решили, что я должен скрываться именно у Арлетты. Как будто для них это была стандартная, давно отработанная процедура, как будто любого нелегала, случайно забредшего в подвал к Эмилю в поисках тайного убежища, автоматически передавали на материнское попечение добрейшей Арлетты.

Но поначалу я совсем не удивился, оказавшись здесь. Я просто предположил, что квартира Арлетты максимально соответствует требованиям жесткой конспирации и достаточного жизненного пространства. Но только теперь я сообразил, что какой бы надежной ни была конспирация, по части жизненного пространства тут наблюдался явный дефицит. В этой квартире имелась только одна жилая комната, в которой стояла только одна кровать, и хотя я никогда не сплю и спальное место мне вообще не так уж и нужно, об этом ведь никто из моих канадских друзей не знал, и они приняли как само собой разумеющийся факт, что я буду делить ложе с Арлеттой и…

— Твой кофе, Ивен!

Я взял свою чашку, потом чашку Арлетты и дождался, пока она уляжется. Девушка умостилась на тигровой шкуре, и наши тела встретились.

— Тигр… — пробормотал я.

— Благородное животное, правда?

— О да!

Ее ручка стала гладить тигровую шкуру так нежно, что я невольно позавидовал благородному животному.

— Отважный, бесстрашный зверь, — продолжала она. — О чем ты думаешь, глядя на эту тигровую шкуру?

— О бензоколонках, — честно ответил я16.

Он бросила на меня удивленный взгляд. Есть у меня дурацкая черта — иногда ляпну что-нибудь этакое, от чего впору сквозь землю провалиться… Я постарался выкарабкаться из ямы, в которую сам себя уронил.

— А еще о засахаренных кукурузных хлопьях, и…ммм... о мужском тонике для волос. Сила тигра в этой коробке! Тигр у вас под капотом… Ну и так далее. Помнишь? Ррррррррр…

— Да, бензин, сухой завтрак и тоник для волос.

— И еще о тебе, Арлетта!

В комнате повеяло освежающей вечерней прохладой, особенно приятной после изнуряющей дневной жары. Вот что мне понравилось в Монреале — вечера там прохладные. Итак, было прохладно и приятно, я подумал об украинской девушке Соне и о том, как непростительно мало времени мы уделяли друг другу после того, как гигнулся мой кондиционер. И понял, что прошло уже очень-очень много времени с тех пор, как сдох мой кондиционер и как следом за ним умерло то нечто, что было между мной и Соней.

Очень-очень много времени прошло. Ну и отлично!

И я взглянул на Арлетту. Так, мы вдвоем, подумал я. Мы вдвоем, в ее квартире и — подумать только! — в ее кровати, и члены НДК почему-то заранее знали, что я окажусь именно здесь, именно в объятьях Арлетты и….

— Квебекская Жанна д'Арк, — вырвалось у меня.

— О нет, Ивен!

— Но так тебя назвал Эмиль.

— Эмиль пошутил. А может быть, он имел в виду, что я похожа на святую Жанну, потому что я тоже страстная патриотка. — Она жарко притянула меня к себе. — А знаешь, ведь это так и есть! Сердце в моей груди бьется с патриотическим накалом.

— Могу поверить

— Вот здесь, — она прижала палец к надлежащему месту.

— Угу.

— Почувствуй сам, как оно бьется, Ивен!

Я приложил ладонь к ее грудине.

— Чувствую, — подтвердил я, — чувствую!

— Да не тут, глупышка! Сердце слева, под грудью.

— Ах, ну да… Ну вот… Теперь чувствую.

— Ивен!

— Да…

— После ванны ты так приятно пахнешь! Мне нравится этот аромат…

— Это твое сандаловое мыло.

— Да. А я так же пахну?

От нее исходил аромат крепкого табака и сладких духов, ну и еще, да, верно, сандалового мыла. А во вкусе ее губ и языка смешались кофе, цикорий и коньяк. Она шевельнула рукой и прошептала:

— Как приятно!

— Арлетта! — прохрипел я.

И тут мы как с цепи сорвались. Арлетта с треском стянула с бедер тугие черные джинсы, а я сбросил брюки и рубаху, которые некий благодарный квартирант оставил после своего ухода, и она повторяла задыхаясь:

— О! О! О!

А я повторял уж не помню что, если вообще что-то произносил. Это было потрясающе, хотя земля и не задвигалась под нами, но такое случается — если случается — разве что только в испанских спальных мешках17.

— Я не Жанна д'Арк, — прошептала она.

— Елена Троянская. Клеопатра. Ева.

Она игриво замурчала.

— Но не Жанна и не Орлеанская дева. Потому что, ты же сам видишь, я не девственница.

— Это уж точно.

— Но иногда я тоже слышу голоса свыше…

— Да ну? И что же они говорят?

Арлетта обеими руками обхватила, так сказать, меня и легонько сжала:

— Они говорят: «Давай еще разик! Давай еще разик!»

Ну, если голоса свыше требуют, приходится подчиняться.

Глава восьмая

Когда на следующее утро Арлетта проснулась, я уже сварганил завтрак: поджарил яичницу-болтушку с острыми сосисками, сделал тосты с маслом, сварил кофе. Все мои кулинарные усилия, кроме последнего, оказались напрасными в том, что касалось Орлеанской псевдо-девы. Выйдя на кухню, она пробурчала что-то невнятное, налила себе кофе в чашку, пригубила, поморщилась, щедро разбавила кофе коньяком и, держа чашку в руке, забилась в уголок.

По утрам редко кто может похвастаться отличным настроением. Если честно, мне уже трудновато припомнить, каков я бываю сразу после пробуждения, но я точно помню, что в течение первых восемнадцати лет своей жизни я вставал каждое утро с постели и вряд ли этот процесс доставлял мне большое удовольствие. Самый акт внезапного выныривания из океана фантазий, именуемых сновидениями, и запрыгивания в океан других фантазий, именуемых реальностью, есть не что иное как травма рождения, повторяемая с суточным интервалом в течение всей жизни индивида.

Если бы мне нужно было выбрать только один разумный довод, среди всех прочих, в пользу моей перманентной бессонницы, то я бы сказал: отсутствие мучительной необходимости утреннего пробуждения.

У Арлетты такая необходимость была — и для нее весьма мучительная. Я постарался не обращать на нее внимания полчаса, в течение которых она постепенно приходила в себя. Тут дело вовсе не просто в элементарной вежливости, а в сугубо личной корысти. Смотреть на нее без содрогания было нельзя. Ее всклокоченная стрижка, такая миленькая всего-то несколько часов назад, теперь больше смахивала на причесон Медузы-Горгоны: растрепанные прядки торчали во все стороны точно засохшие земляные червяки. Цвет ее лица вызывал опасение, что она подхватила желтуху. Глаза опухли. И вообще весь ее облик заставлял вспомнить фильмы ужасов про ходячих мертвецов.

Процесс возрождения у нее занял где-то полчаса. Это напоминало сцену смерти красавицы — как, скажем, финальный кадр «Дамы с камелиями»18, снятую на замедленной скорости, а затем воспроизведенную в режиме медленной перемотки. Мешки вокруг глаз разгладились, злобная гримаса на губах растаяла, тело распрямилось — и окончательно ожившая девушка вернулась из царства мертвых. Теперь она окончательно взяла себя в руки, что позволило ей удалиться в ванную и вернуться оттуда в облике той милой Арлетты, которую я узнал и полюбил (и любил, и любил!) накануне.

— Ивен, солнце мое, какое прекрасное утро! — проворковала она.

Утро и впрямь было прекрасное — ясное и теплое.

— Арлетта, ты тоже прекрасна!

— По утрам я сама себе отвратительна. Ты приготовил такой чудный завтрак, а я даже не притронулась!

— Я съел твою порцию.

— Ну и молодец! Удивительно, как это у тебя не пропал аппетит рядом с таким пугалом?

— В моих глазах ты всегда красавица, Арлетта!

— Ну ты и врун! Ты выспался, Ивен?

— Давненько мне не спалось так сладко.

— Ну да, мы ведь так вчера утомились… — Он хихикнула и сразу посерьезнела. — У тебя же пропала дочка! Нам надо действовать, ты же сам об этом говорил!

Вчера вечером, где-то между вторым и третьим актом нашей пьесы, я рассказал Арлетте про Минну, так она прямо-таки задохнулась от негодования и стала шумно выражать беспокойство за судьбу девочки. Она захотела срочно что-то предпринять для спасения Минны, но я уговорил ее потерпеть до утра, мотивируя это тем, что мы бессильны сделать что-либо для блага Минны, и к тому же у нас есть чем заняться, не выходя из квартиры. А потом мы и думать забыли о Минне, посвятив себя более неотложному делу…

— Я имел в виду покупку утренних газет.

— Тебе на стоит появляться на улице. Я сама схожу куплю.

— Хорошо.

Арлетта снова скупила все монреальские газеты, и англоязычные и франкоязычные, и я снова их все изучил. Одну совершенно изумительную статейку обо мне Арлетта потребовала вырезать и сохранить на память. Оказывается, меня объявили в общенациональный розыск, причем по размаху этой поисковой операции ничего подобного не было за всю современную историю Монреаля со времен «мясника Франсуа», в 1911 году искромсавшего опасной бритвой семерых мальчиков. У меня, правда, камень с души свалился, когда я прочитал, что Ивен Таннер все-таки никого не искромсал. Вместе с тем в автомобильной катастрофе, причиной которой стал Принц Гарри, более десяти человек получили ранения, но из них, правда, двое сразу же были отпущены домой, и их состояние не вызывало у врачей опасений.

Так же медики не опасались и за здоровье сержанта канадской королевской конной полиции Уильяма Роуленда, хотя вновь оседлать своего коня ему придется еще нескоро. Роуленд действительно сильно ударился головой при падении с лошади, но, как можно предположить, широкополая шляпа сослужила сержанту добрую службу, потому-то он и остался жив. Он заработал трещину черепа, но чтобы выбить канадского конного полицейского из седла, требуется рана посерьезнее…

О Принце Гарри городская пресса умалчивала. Я счел это тоже хорошей новостью. Оставалось надеяться, что тот мальчуган должным образом будет ухаживать за моим спасителем-жеребцом.

Что же касается моей персоны, то каждая газета сочла своим долгом пустить в меня ядовитую стрелу. Складывалось впечатление, что простой экстрадицией в Штаты я не отделаюсь. Канадские власти заимели на меня зуб, и не осталось ни одного ведомства, у которого бы ко мне не нашлось своих претензий. Мне грозили обвинения во всех мыслимых преступлениях, от подрывной деятельности и антиобщественного поведения до сопротивления сотруднику полиции, отягченного нападением с применением опасного для жизни орудия (имелся в виду Принц Гарри, что ли?), бегством с места преступления, ездой на красный свет и иных нарушений правил дорожного движения. Так что к тому моменту, когда придет время отсидки по первоначальному обвинению в похищении человека, я уже проведу за решеткой в общей сложности лет сто пятьдесят.

В общем, все указывало на то, что лучше мне им в лапы не попадаться. Было также ясно, что полиции не удалось найти Минну и ее местонахождение им неизвестно. Да они, похоже, и не шибко стремились это узнать. Почти во всех газетах упоминалась девочка, именуемая то моей дочкой, то «несовершеннолетней подругой» — полагаю, они планировали добавить к списку моих преступлений еще и растление малолетних. Общее же мнение журналистского сообщества Монреаля сводилось к тому, что Минна нашла приют у террористов, с которыми я был связан, а одна бульварная газетенка — между прочим, франкоязычная — намекала на то, что я, вероятно, убил малышку и выбросил труп в океан.

Я отложил эту газетенку и взглянул на Арлетту. Она терпеливо сидела рядом и ждала, когда я закончу чтение.

— Ну что?

— У них ее нет.