Помоги проекту - поделись книгой:
Так что парень наконец уберет ноги с сиденья, когда электричка доберется до его станции. Но вина, угроза, злость, отчуждение и все остальное – останутся. Другие парни так же будут закидывать ноги на сиденья. А иные и вовсе будут бросаться камнями в полицейских, царапать свои имена на стенах, плевать с балконов и взрывать себя во имя якобы великого дела. И будут те, кто посматривает на них, бурля от гнева. Темы могут незначительно отличаться в зависимости от сути конкретного мгновения, но, если присмотреться, в основе своей они неизменны. Так что можно написать о парнишке, закинувшем ноги на сиденье, и донести смысл ситуации, которую мы пережили, до тех, кто никогда не видел подобного.
Слушая чужие байки, мы преимущественно получаем удовольствие от того, что они являются частью чьего-то опыта: «Вы ни за что не догадаетесь, что вчера со мной приключилось». Впрочем, необходимо допускать, что, возможно, публика нас не знает и никоим образом нами не интересуется. Зато они хотят больше узнать о себе. И хорошо. Потому что мы не просто рассказываем байки – мы наколдовываем Основу.
Упражнение
Теперь давайте немножко поиграем с материалом. Возьмите блокнот с записями, посмотрите, какие моменты вы отметили из-за наличия в них Основы. Возможно, вам удастся найти еще парочку. Или, быть может, вам представится возможность тщательно просмотреть менее яркие моменты, жалкие мгновенья раздражения, крохотные поводы задуматься, заставившие нас вздохнуть, захихикать или почесать голову. Здесь важен сам процесс.
Нарисуйте вертикальную схему:
Начните с простого, под словом «частное» запишите ситуацию и ее составляющие. Если кошку вырвало на диван как раз перед тем, как должны прийти гости, опишите кошку, диван, хозяина, гостей и рвоту. Добавьте эмоциональный компонент – скорее всего, чтобы найти его, долго искать не придется. Наверняка найдется глубокое ощущение несправедливости жизни, раздражения, что ваши попытки произвести хорошее впечатление пойдут прахом, и т. д.
Теперь подумайте, какого рода опыт (тему) все это раскрывает. Насколько важно произвести хорошее впечатление? Насколько серьезно мы воспринимаем собственную социальную идентичность? Насколько вообще вам нравятся ваши друзья? Насколько вы им доверяете? Если вы хотите, чтобы они воспринимали вас определенным образом, способны ли они увидеть, что вы представляете на самом деле? Если нет, какой смысл общаться с ними? Может ли человек быть вашим знакомым, но не другом? И так далее. Полагаю, в данном случае мы затрагиваем ту часть жизненного опыта, которая связана с дружбой, но с тем же успехом можно рассмотреть данную ситуацию с точки зрения владельца животного, исследуя потребность в компании, недостаток собственного контроля над животным миром, парадокс, который возникает, когда мы хотим, чтобы все было по-нашему, но испытываем скуку, когда все так и происходит, и т. д.
Так что выберите собственный случай и исследуйте собственные темы. Только начните с чего-то настоящего и не пытайтесь ничего изобрести – просто пишите о том, что приходит естественным образом и без усилий с вашей стороны.
Тогда, вернувшись к блокноту, вы обнаружите вышеуказанную схему, только в виде условных записей. Возможно, вы не записали все подробности, не выразили явно темы, но они являются частью причины, по которой вы их набросали. Каждая заметка воплощает Основу, ведь Основа – это попросту мгновение, преисполненное смысла.
Хотя часть собранной нами Основы можно излить непосредственно на бумагу, как в репортаже, как правило, она требует определенной адаптации. Даже когда речь идет о правдивых историях, основу необходимо фильтровать, отбирать, иначе она будет слишком обильной, беспорядочной или неопределенной. Герои и события теряются, собираются воедино, а то и вовсе изобретаются в соответствии с логикой и тематической связностью нарратива.
Но что, если ваша история требует создания ситуации, которую лично вам переживать не доводилось? Я никогда не защищал семейную империю или честь своей сестры от махинаций местных бандитов. Мне не доводилось никого арестовывать, проводить операцию на сердце или стоять у амбразуры, призывая к революции. Что, если ваша жизнь такая же будничная, как моя?
В этом случае требуется не просто адаптация. Здесь нужно перенести Основу на совершенно иной уровень. Возможно, вам покажется странным описывать личный опыт с помощью Громких Слов (Кошачья Рвота = Природа Дружбы), да и заниматься подобным приходится не слишком часто, по крайней мере сознательно. Но именно так все и бывает, когда начинаешь писать. Все происходит настолько инстинктивно и мгновенно, что мы даже не осознаем этот процесс. Мы смотрим на что-то конкретное, ощущая при этом нечто универсальное, а потом превращаем универсальные истины обратно в конкретные примеры. Этакое двустороннее движение, которое в сфере компьютерных технологий называют «гиперпотоковость» – впрочем, как мы видели, вопрос тут не столько в действии, сколько в смене перспективы.
Мы уже видели этот механизм в действии на примере бедного писателя, для которого стычка с типом, сидящим на барном стуле, со временем превратилась в столкновение Билли и Энди на улицах Уолфорда, а теперь давайте подробнее рассмотрим, как именно это происходит.
Когда я вспомнил того типа из бара, учитывая мой характер, обстоятельства, эмоциональные фильтры и мое восприятие мира на тот момент, лично меня поразило не столкновение «какого-то козла» с «эрудитом», не пафос молодого художника, сидящего на мели, а то, что в тот момент я ощутил потребность выступить не в собственную защиту, а в защиту искусства, которому служил. Звучит фантастично, согласен. А еще немного наивно, определенно сентиментально и, пожалуй, претенциозно, но в тот момент мне показалось, что усилия писателей всего мира – которые на протяжении столетий трудились вопреки всему – опошлили и сбросили со счетов. И если я мог уйти, смирившись с личной обидой, не потеряв достоинства, то простить подобное отношение к писателям – нет. Можно сказать, понимание того, кто я, возвысило меня, превратило из крошечного человечка в нечто большее, сделав частью семьи, сообщества, которому я был предан. Бедный, худой, тщедушный писатель уходит прочь. Рассвирепевшее олицетворение литературы как искусства возвращается. Так должно быть. Это смена идентичности, отказ от отдельной, ограниченной идентичности во имя чего-то более глубокого, более универсального.
И этот крошечный момент оголтелой храбрости затаился, набухая в моем блокноте, для Основы. Я мог бы написать о молодом человеке, который пытается представить свой спектакль, и создать из этого материала трогательную (или уморительную) сцену. Но вышло совсем иначе. Билли не имел отношения к театру, а Энди не опустился бы до разрывания плакатов. Их история была об обмане, предательстве и семейных интригах. Но все же Энди определенно был громилой, а Билли – маленьким человеком. И когда мне потребовалось написать эту сцену, я смог быстро придумать вполне приличный диалог. Если бы он не получился, можно было бы с легкостью насобирать фрагменты из других эпизодов, радостно переработать их и выехать на старых приемах. Однако имитация подобна фотокопированию: итоговое качество всегда хуже оригинала. Так что я обратился к Основе.
Момент с Билли и Энди вышел весьма напряженным с точки зрения драматургии: столкновение сил, угроза и попытка защитить семью. Но что бы мы извлекли из него, кроме крика двух человек, после чего один так и продолжает орать, а второй идет на попятную? И даже если бы ничего другого в этой сцене не было, удалось бы нам сделать ее значимой, аутентичной и реальной внешне или нет?
Когда Билли отшатнулся от злорадной насмешки Энди, который на тот момент контролировал ситуацию, в этой сцене промелькнуло беспокойное эхо того случая в пабе. Если разбирать ее более глубоко, можно сказать, что были затронуты вопросы идентичности, получения силы из более серьезного понимания самого себя. Так что Энди выпалил ту фразу о Митчеллах, и Билли вспомнил, кто он. Вернувшись, он воплощал ту же ярость, что и драматург в пабе. У меня была Основа. Я пережил тот момент. И мог написать его.
Этот процесс не всегда сознательный в том смысле, что его не всегда можно отследить. Все происходит слишком быстро. Вот человек ищет нечто достоверное. Появляется Основа. И только в ретроспективе я заметил связь между получившейся сценой и случаем, произошедшим двадцать лет назад. Разные сценаристы подходят к этому вопросу по-разному. Но многие из тех, с кем я говорил на эту тему, признают, что не контролируют этот момент. Это часть писательского безумия. Не всегда – или, по крайней мере, редко – знаешь, откуда что берется, но главное, что сработает, когда потребуется, ведь в конечном счете это все, что имеет значение.
Так давайте же коротко рассмотрим сам процесс, который выше был назван безумием.
Складывается впечатление, что для того, чтобы стать писателем, надо немножко сбрендить. Возможно, мы и впрямь начинаем с легкого безумия. Не буду утверждать. Но сам процесс написания текста сродни сумасшествию, истерии.
На протяжении многих лет об этом говорили самые разные писатели, художники и философы. Эдгар Аллан По говорил: «Люди назвали меня безумным, но вопрос далеко еще не решен, не является ли безумие высшей степенью разумения, и не проистекает ли многое из того, что славно и глубоко, из болезненного состояния мысли, из особых настроений ума, вознесшегося ценой утраты разумности. Тем, кто видит сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне».
Схожим образом мыслил и Сократ: «Если в дверь поэзии стучит тот, кого не коснулось безумие Музы, кто полагает, будто станет хорошим поэтом благодаря одной лишь технике, ни он, ни его разумные творения никогда не достигнут совершенства, их неизбежно затмит вдохновение безумца».
Как писал Уильям Джеймс, «когда превосходящий интеллект и психопатический темперамент сливаются воедино… в одном человеке, мы получаем идеальные условия для рождения успешного гения, биография которого однажды войдет в энциклопедии. Благодаря своему интеллекту такие люди не остаются критиками и наблюдателями. Идеи овладевают ими, накладываются на их окружение и эпоху – к счастью или на беду».
Когда Эдварду Мунку сказали, что он может «излечиться» от своих недугов, если проведет некоторое время в психиатрической клинике, он ответил: «Я предпочту продолжить страдания». Как он писал, эмоциональные мучения «являются частью меня самого и моего творчества. Они неотделимы от меня, а лишившись их, я уничтожу свое искусство».
Шекспир меж тем уделяет особое внимание пресловутому безумию в произведении «Сон в летнюю ночь».
Возможно, здесь стоит кое-что пояснить.
Шекспир имеет в виду особый взгляд на вещи. Мы уже рассматривали сдвиг восприятия с точки зрения перехода от конкретной ситуации к универсальным темам. В предыдущих строках он описывает восприятие мира, свойственное безумцам и любовникам. Первые одержимы страхом и отвращением, вторые – желанием. И те, и другие занимают конкретное положение, обоим свойственно нечто большее, чем повседневная рутина. Когда сценарист впервые заметил того самого парня в электричке, он захотел, чтобы в мире стало чуть больше вежливости. Вскоре его одолела еще и тревога, что, вмешавшись, можно остаться с разбитым носом. Желание и отвращение. На них строится все в этом мире.
Вернувшись, чтобы дать отпор «типу на стуле», начинающий драматург был одержим желанием поступить правильно. В этой сцене есть герои. Они не зависят от восприятия поэта, которое, как уже было сказано, проявляется в переходе от пассивного противостояния в электричке к позиции отстраненного наблюдателя, в том, чтобы отдалиться от частного и увидеть ситуацию на более глубоком уровне. Сидящий в электричке сценарист не просто наблюдал за парнем – он наблюдал за самим собой.
Здесь скрыта насмешка. Сравнив восприятие безумия и любви, мы подходим к тому, что это безумие царит в голове спятившего художника. Впрочем, как уже было сказано, связано оно не столько со взбудораженным состоянием его ума в данный момент времени, сколько с конкретным изменением способностей к наблюдению и трактовке.
Использованное Шекспиром выражение «возвышенное безумье» является отсылкой к философу эпохи Ренессанса Марсилио Фичино, который уделял значительное внимание данному вопросу, в свою очередь ссылаясь на Платона. Речь идет не о каком-то помешательстве (хотя порой приятно позволить персонажу разразиться тирадой), а скорее об игре. Мой сын назвал литературу «глупостью», что, как оказалось, мало чем отличается от классического ее восприятия. Пока физически человек сидит в кабинете где-нибудь в престижном пригороде, разум его ведет сражения на Дальнем Востоке, а может, приближает конец Второй мировой или гуляет по улицам Ливерпуля. В некотором смысле это сумасшествие, но его уравновешивает противоположная характеристика – точность. «Возвышенный» означает «предельно качественный, изящный, нежный, привлекательный, прекрасный, достойный восхищения». Так что в данном случае в дело вступают две силы: безрассудное самозабвение и четкий контроль. Это умение дать себе волю, при этом держа себя в узде. Это головокружительный момент, знакомый всем, кто танцует, и занимается бегом, и катается на лыжах, – когда касаешься острой грани хаоса, хотя максимум риска для писателей – испортить клочок бумаги, а отнюдь не раздробить бедро.
Двойная сила креативности и формы имеет решающее значение для искусства. Первая – эксперимент, свободное падение, волнение, называйте как хотите, в то время как вторая – воплощение контроля, точности и структурированности. Они не противоположны, они дополняют друг друга. Платон называл их действием любви и закона. Также он сравнивал их с крыльями птицы. Так что вашему безумию нет границ, пока ваше творчество способно угнаться за ним. Если же нет, все закончится неловким нарезанием кругов на одном месте – и то если сумеете взлететь.
Проанализируйте какой-нибудь замеченный (или написанный) вами фрагмент, который отчего-то не работает как надо. Возможно, вы обнаружите, что он слишком сложен по своей структуре, а может, в нем недостаточно проявилась ваша творческая жилка. Быть может, вы состряпали этот кусок на скорую руку. А может, он слишком буйный и еще не оформился до конца, может, пока его невозможно выразить в полной мере. Помните о крыльях. Помните о птице. А теперь посмотрите на лучшие произведения и восхититесь.
Таким образом, пресловутое блуждание становится кратким переходом от частного к универсальному и обратно. В то время как все внимание безумца приковано к собственным демонам, а влюбленный не отрывает глаз от предмета своего восхищения, взор поэта куда более гибок. Может показаться, что мы, раскрыв рот, таращимся в пустоту, но наше восприятие мира позволяет очень быстро перерабатывать информацию. Несмотря на то что мы говорим о процессе, также он представляет собой своего рода двойное видение, благодаря которому нам кажется, что облако похоже на верблюда, но при этом мы понимаем, что это все-таки облако. Мы видим и частное, и универсальное одновременно. Они превращаются друг в друга.
И хотя терминологию Шекспир использует иудео-христианскую, но первоисточником, в котором и заключается суть, являются работы Платона. Во всяком случае, можно предположить, что Тезей (персонаж, который произносит эти строки) воплощает классическое, а не церковное понимание вопроса. Выражаясь языком Платона, небеса – область универсалий, невидимая глазу, но постижимая благодаря интеллекту. С некоторыми из них мы уже поиграли. Нельзя разлить по бутылкам справедливость, смелость или надежду, как и более простые концепции: брезгливость, негодование, ностальгию и то чувство, которое возникает, когда мы что-то спрятали подальше и не можем вспомнить куда, но все же мы их испытываем. Мы знаем, что они из себя представляют.
Неспроста – к слову, выражаясь буквально языком Платона, – главной целью любой постановки является погрузить зрителя в область нематериального. И в определенной степени мы способны на это, причем без всякого риска. С помощью фильмов «Поймай меня, если сможешь», «Афера Стивена Гласса» и «Волк с Уолл-стрит» мы можем радостно бродить по миру ужасных вещей и остаться невредимыми, даже если главный герой в итоге окажется в тюрьме. «Когда Гарри встретил Салли», «Вид на жительство» и «Реальная любовь» позволяют ощутить божественное завершение страстного романа и насладиться этим, даже если на следующий день мы проснемся в одиночестве.
Памятуя о том, что шекспироведы готовы пустить кровь из-за интерпретации того или иного отрывка, я полагаю, данная строка описывает процесс, в ходе которого наши размышления на заданную тему проявляются в конкретной форме, воплощаясь в виде места действия, персонажей и сюжета. При этом неведомым остается то, что неподвластно чувственному восприятию, но может получить воплощение благодаря образам. Воображение драматурга проявляется не в исследовании, проповеди, поучительном трактате или психологической статье на тему ревности, но воплощается в агонии отвергнутого героя. Можно сказать, что драматург точнее схватывает само ощущение ревности. Психиатры же попросту находят слова, чтобы описать его, а затем назначить лекарство.
Перо поэта – это вы, человек, который сидит за столом, а может, на верхнем этаже автобуса, прогуливается по магазинам, записывает все, на что обращает внимание. Таков механизм создания текстов. Как только вы придумываете персонажа, начинается игра с формой. Так, «Смелость» становится повстанцем с Северо-Шотландского нагорья, а «Верность Семье» трансформируется в главу мафиозного клана, который пытается оградить младшего сына от семейного дела. Мы пишем и тем самым даем имя. Мы называем места и героев. Мы называем мир, где они живут, и их характер. Мы даем имена их друзьям и врагам. Все, что имеет имя и форму, становится частью материального мира. Как только что-то обретает имя и форму, оно начинает подчиняться законам природы. Вы можете придумать самую фантастичную вселенную, но как только она будет создана, появятся законы, по которым она будет существовать. И эти законы будут указывать, как вам рассказывать свою историю.
Вертикальная конструкция точно определяет отношения между универсалиями и частными случаями. Даже если вертикальная конструкция отражает скорее процесс, движение, чем статичный объект, она содержит некую опорную точку, с которой связано все в истории. Если что-то действует не так, как надо, возможно, дело в том, что повествование слишком отклонилось от цели самой истории. Иными словами, оно пришло откуда-то еще. Вот почему приходится убивать своих любимчиков, какими бы замечательными они ни были, ведь они не являются результатом вашего безумия. Их породил сиюминутный приступ тщеславия, недальновидности или желания впечатлить публику.
Как и основная идея, данная конструкция существует во многих культурах на протяжении веков и по сути своей является универсальной. Так, Платон писал о линии, отделяющей постоянное и универсальное (область бытия) от переходного и частного (область становления).
В классических санскритских пьесах, расцвет которых пришелся примерно на 500 год до н. э., такую вертикальную конструкцию называли «стамба» (от этого слова, как ни странно, произошло английское stump – пень, кряж). Традиционно стамба – разделенная на три части, символизировавшие землю, небо и небеса, – возводилась (буквально или фигурально) в центре сцены. И независимо от того, был ли символ буквальным или фигуральным, посыл его оставался неизменным: заявить, что происходящее на сцене отражает универсалии посредством конкретных проявлений.
Примечательно, что Шекспир также использовал метафоры земли и неба для обозначения быстротечного и вечного. Вот только человека определяет и материя, и разум. Так что нас окружают шпили, башни, минареты, тотемные столбы, майские деревья и рождественские елки. Одиссей, будучи личностью творческой и осторожной, уверенной в своих намерениях, привязал себя к мачте, чтобы не отвлечься на сирен. Если вертикальная конструкция символизирует человека – существо из плоти и духа, то христианская система образов вбивает последний гвоздь – и весьма буквально – в эту тему.
Образ вертикальной конструкции неизменно присутствует во всех культурах нашей планеты. Он преисполнен смысла, который глубоко резонирует с психикой человека. Это смысл как таковой. А смысл, его понимание и осознание лежат в основе того, кем мы являемся.
Существует и другой подход. Можно использовать принцип отражения, который Шекспир называл «зеркалом природы». По его словам, цель пьесы, «как прежде, так и теперь, была и есть – держать как бы зеркало перед природой: являть добродетели ее же черты, спеси – ее же облик, а всякому веку и сословию – его подобие и отпечаток».
Добродетелью зовется все хорошее, что только есть в нас, универсалии вроде смелости, верности, надежды и т. д. Спесь же отрицает добродетель, порождая нечто совершенно противоположное. Добродетель – особое явление, ведь она представляет собой реальное свойство человеческой психики, а вот спесь – лишь наносной образ. Все это согласуется с концепцией Платона, утверждавшего, что, в сущности, во всем есть добро. «Подобие» и «отпечаток» означают современные идеи, причем влияние этих идей подобно эмблеме, оттесненной на воске. Идеи эти могут быть всепроникающими и настолько глубоко уходить корнями в нашу культуру, что сами мы не способны дистанцироваться от них в достаточной мере, воспринять их как нечто навязанное, не являющееся частью нас самих. Они могут быть положительными или отрицательными, полезными или разрушительными – в любом случае слепо им следовать в некотором смысле означает находиться в рабстве. Зеркало позволяет нам распознать собственные добродетели и упрочить их, признать свои пороки и отпустить их, а кроме того – посмотреть, какие концепции управляют нашей жизнью, и решить, следовать ли им. Иными словами, зеркало пробуждает нас, заставляя взглянуть по сторонам. И в этот момент мы вновь становимся свободомыслящими волевыми людьми.
Помню спектакль «Сторож» по пьесе Гарольда Пинтера, во время которого я внезапно на краткое мгновенье осознал всю мощь слов и поступков, которые механически произношу и совершаю изо дня в день. Я смог расслышать монотонное повторение мыслей и позывов, управляющих моей жизнью, подобно заевшей пластинке. Ощущение было неприятное, но оно по-своему освобождало. Истории могут оказать колоссальный эффект. Порой это наш единственный шанс придирчиво и ясно взглянуть на самих себя.
Говорят, когда к Джотто (1266–1337) явился посланник папы римского и попросил нарисовать что-нибудь, дабы продемонстрировать свои уменья, тот взял карандаш и нарисовал на стене идеальный круг. И тут же получил работу. Попробуйте сами. Возьмите ближайшую ручку, лист бумаги, вдохните и нарисуйте круг.
Как у вас получилось? Идеально? Скорее всего, нет. Вероятно, Джотто немало практиковался. Так спросите себя, что сделать, чтобы круг вышел лучше. Безусловно, можно обвести по контуру тарелку. Или практиковаться, как Джотто, а еще можно родиться с выдающимся талантом. Как правило, чтобы нарисовать приличный круг, можно воспользоваться компасом. Ничего загадочного в этом нет. Плотно прижмите что-нибудь в центре и используйте этот предмет, чтобы определить, где именно пройдет окружность. Если вы чихнете, или вас толкнут, или сделанная отметка еще каким-то образом сместится, в итоге мы получим кривую линию, выпуклость или зазубрину. Полагаю, вы понимаете, к чему я веду. Если посмотреть на воткнутую в землю палку (нашу вертикальную конструкцию) сверху, она покажется просто точкой. Однако эта точка определяет направление и форму всего происходящего. Если, прочитав текст, мы спрашиваем «в чем смысл?», тем самым мы пытаемся определить центр круга. Если же мы задаемся вопросом «о чем это?», мы спрашиваем, вокруг чего крутится история. Это место положения вашей оси, вертикальной конструкции, связь со смыслом. Если дрогнете в процессе написания текста, итогом станут сплошные ухабы вместо ровного повествования. Если вспылите, пока пишете, получите бесформенный комок вместо приятной формы. Чтобы пошагово выстроить сюжет, полезно знать, о чем ваша история. Это определяет ваши решения. Это более мощный и полезный прием, чем проверка каждой строчки на предмет соответствия заявленной теме. Четкое понимание центрального замысла мгновенно подскажет вам, что вы сбились с пути. И рука ваша сама потянется исправить нужную строку.
Это не значит, что надо отказаться от радостей жизни. Порой необходимо импровизировать, экспериментировать и вообще веселиться. Но главная мысль, как только она выявлена и осознана, поможет вам редактировать текст, обеспечивая его связность. Ничто из этого не призывает пожертвовать творчеством во благо лаконичности. Напротив, чем прочнее ядро, тем бесшабашнее вы можете поступить с внешней формой, не превращая при этом весь текст в нечто бесформенное.
Упражнение
Вот вам еще одно упражнение. Позвоните другу, который очень занят, и как можно дольше говорите ни о чем. Сколько пройдет времени, прежде чем вас перебьют? Сколько – прежде чем вы ощутите его отчаянье и раздражение?
А сколько – прежде чем он, наконец, перебьет вас и спросит, все ли в порядке? Сколько раз вы сможете проделать подобное, прежде чем друг заблокирует ваш номер? Речь существует для передачи смысла. Задача истории – передать мысль, пояснить и приукрасить ее, насладиться ею. Нет идеи – нет истории. Так что когда в следующий раз вас потянет что-нибудь написать (или сказать), обратите внимание, как вы закапываетесь в глубины смысла, пытаясь ухватить крупицу сути. Иначе, как некогда сетовал Шекспир, «это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла».
Вернемся к сцене из «Жителей Ист-Энда», где Билли столкнулся с Энди, личностью куда более угрожающей. Источником силы для Билли стало внезапное осознание того, что он был не просто шаркающим, неуверенным в себе, застенчивым человеком, которым всегда пытался быть. В тот момент он был Митчеллом. Мощное изменение идентичности придало ему колоссальную – даже безрассудную – смелость и силу.
Я уже рассказывал, как углубился во внешнюю оболочку простого сюжетного поворота (момент, когда Билли сообщает Энди, что собирается рассказать Кэт о его измене, если вдруг вам интересно), чтобы найти то, что резонировало бы с моей собственной Основой. В процессе я столкнулся с проблемой и пытался решить, как же так оформить повествование, чтобы перемена в Билли казалась убедительной. Безусловно, были простые решения. Билли мог бы упомянуть измену в разговоре с кем-то ровно в тот момент, когда Энди выворачивает из-за угла. Подслушивание – излюбленная уловка сценаристов мыльных опер, попавших в трудное положение. Или же Билли мог «выпалить» свою реплику, одну из вечно раздражающих фраз, которая встречается во многих сценариях. В данном случае я нашел мгновенье, когда в герое происходит перемена, в собственном опыте. Исследуя этот момент трансформации, я смог определить, что изменилось в Билли. Мне это показалось правильным, сцена работала, и все были счастливы.
Писатель в пабе Хампстеда и владелец гаража в Ист-Энде несколько отличаются, но соль здесь в том, чтобы найти общий материал, смысл, Основу. Все это – скольжение от частного к универсальному и обратно. На странице это можно представить следующим образом:
Перед нами – процесс того, как обстоятельства конкретного нарратива начинают выкачивать материал из личного опыта автора, и наоборот. Невежа из паба превращается в Энди, писатель, вернувшийся во имя Искусства, – в Билли, вспомнившего о своей семье. Так действует Основа. Это естественный процесс для всех писателей, и объяснить его сложнее, чем пережить. Но если вы вдруг застряли в написании текста, урок таков: возвращайтесь к своему блокноту, к Основе.
Безусловно, тот фрагмент основы можно было бы использовать по-разному – в зависимости от сюжета. Основа обладает чудесным свойством – ее можно задействовать вновь и вновь. Момент возвращения в пабе может породить молодого человека, осознавшего, что он должен отомстить за покушение на жизнь его отца, или жителя французской деревеньки, ставшего свидетелем несправедливости в годы Второй мировой и примкнувшего к Сопротивлению, или журналиста, который отказывается уступать перед лицом скрытой угрозы со стороны бесчестных властей. Истинность сцены не в том, насколько точно вы изобразите борца из французского Сопротивления (хотя всегда можно провести небольшое исследование, чтобы соответствовать исторической действительности), а в том, чтобы передать достоверность Основы.
Потренируйтесь. Просто ради удовольствия. Можно попробовать следующее:
• Возьмите инцидент с парнем, закинувшим ноги на сиденье. Вы можете как-то отреагировать на эту ситуацию? Если нет, был ли у вас похожий опыт, на который можно опереться? Какие темы здесь задействованы? Какие человеческие переживания можно проанализировать? Страх? Непокорность? Злость? Сомнение? Хорошенько обдумайте эти концепции. Знаком ли вам страх, непокорность, злость или сомнение? Обратите внимание на обстоятельства. Вернитесь к темам. Теперь обратитесь к сюжету, но пусть обстоятельства изменятся. Пусть действие разворачивается в другой исторический период, в другом месте. Измените пол героев. Отправьте их на луну, на борт космического корабля или в больницу. Выберите особенно нестабильную эпоху – период войны, бунтов, рабства, и пусть в полученной обстановке исследуется одна, несколько, а то и все эти темы.
• Хорошенько проникнитесь строчками из «Двенадцатой ночи». Что вы знаете об утрате? Что вы знаете об одиночестве? Когда вы обращались к незнакомцам, надеясь, что они окажутся друзьями? Когда весь ваш мир покачнулся из-за неожиданной катастрофы? Напишите об этом. Вернитесь к сюжету и попробуйте еще раз, меняя материал, как и в упражнении выше.
• Выберите фразу или момент из фильма, который по какой-то причине кажется вам сильным. Например, когда в «Крестном отце» Майкл выуживает пистолет из-за сливного бачка. Поработайте с ним. Что происходит? О чем вам это напоминает? Что в этой сцене рассказывает вам о вас самих? Придерживайтесь той же схемы, что и в предыдущих двух упражнениях. Результатом может стать одно из двух. Первое: вы лучше познакомитесь с процессом как таковым, с возвышенным безумьем, наполняющим наши тексты смыслом. Второе: вы поймете, что в мощном фрагменте значима каждая деталь.
Писать бывает непросто. Порой это раздражающее, беспокойное и даже пугающее занятие. Если хотите сохранить собственные силы, необходимо направлять энергию туда, где она действительно необходима. Бессмысленно пытаться отточить фразу диалога, если вы понятия не имеете, в чем смысл сцены. Попытки придать сцене форму, не зная, о чем ваша история, скорее всего, повергнут вас в отчаянье. Зато время, потраченное на создание вертикальной конструкции, когда вы пытаетесь понять, о чем ваше повествование, никогда не проходит даром. Оно пойдет вам на пользу по двум причинам. Во-первых, многие ваши решения касательно персонажа, сюжета, диалогов и т. д. будут приниматься за вас. Во-вторых, у вас будут необходимые силы, чтобы рассказать историю. Вы не будете придумывать эффектную чушь, создавая иллюзию смысла. Подобно ребенку, который бежит в дом – рассказать матери о найденном уже, вам не придется призывать на помощь все свои силы, во многом история найдется сама. Задача не в том, чтобы найти энергию для письма, а в том, чтобы найти энергию, благодаря которой не писать уже невозможно.
Безусловно, в одной и той же ситуации каждый человек увидит что-то свое. Живи я в мире, где люди постоянно избивают друг друга, мне показалось бы примечательным, если бы тот тип в баре не выхватил у меня плакат. Так что один и тот же момент может стать источником разной Основы для разных людей или предоставить несколько вариантов основы одному и тому же человеку – в зависимости от того, когда он сталкивается с тем или иным событием. Некоторые ситуации порождают Основу, к которой мы вновь возвращаемся в ходе самых разных проектов на протяжении долгих лет. Некоторые моменты настолько сильны, что навсегда определяют наш образ мышления, чувственное восприятие мира и манеру письма. Оглядываясь назад – на все созданные нами работы, мы можем обнаружить, что постоянные темы, или вариации на тему, или подход к изучению темы весьма характерны для нас. Это и называют нашим «голосом». Пожалуй, не стоит этого стесняться или пытаться изобрести его. Моцарта ошеломило, когда его работы стали описывать, используя термин «моцартовский». Он заявил, что они характерны для него примерно в той же мере, что его нос, а сам он не считал свою манеру особенной. Все свое внимание он уделял тому, чтобы создавать максимально аутентичные композиции. Ваш стиль будет определяться вашим же внутренним голосом, который подскажет, что лучше сработает в тот или иной момент. Те же, кто слишком волнуется о том, как воспримут их манеру письма, беспокоятся не о том, о чем следует.
Мы уже посвятили некоторое время изучению обильных, многоплановых и мощных с точки зрения философии литературных источников, таких как «Двенадцатая ночь» или… э-э, «Жители Ист-Энда». Однако не все, что вы пишете, должно становиться темой докторской диссертации (впрочем, тут все зависит от диссертации). Джон Уэйн однажды так описал своих персонажей: «Нет никаких нюансов. Они несутся вперед и, как правило, дерутся за нечто более важное, чем жалкий довод в споре». В данном случае действует принцип сферы деятельности. Ваш сюжет может быть живым, развлекательным и поверхностным, а может – неторопливым, тягучим и глубоким. Это вопрос впечатления, а не качества. Возможно, у вас как у зрителя и как у писателя есть собственные предпочтения, которые меняются со временем – или вовсе каждый день в зависимости от настроения. Аналогичным образом разные работы могут требовать разного подхода. Возможно, у вас есть идея для сериала о дерзких парнях – забавного, увлекательного и не требующего больших умственных усилий. А может, вам было видение, как разверзнутся небеса. Значение имеет только аутентичность.
Когда слышишь речь, лишенную лукавства и обмана, это, как правило, освежает. Мы ценим честность. Ценит ее и ваша аудитория. Так что оставайтесь верны своему голосу, найдите его, если это нужно (вся суть романа «Ромовый дневник» в том, что Хантер С. Томпсон искал свой голос). Возможно, сначала он не будет отчетливым. Порой творчество дается таким трудом, потому что мы пытаемся писать, как кто-то другой. Неудивительно, что приходится трудно! При этом киноиндустрия возлагает большие надежды на «голос», даже если в процессе производства он порой обезличивается. Чтобы найти его, надо писать, забраковывать результат и снова писать. Когда найдете – узнаете, как узнает и ваша благодарная аудитория. Порой нас, сценаристов, поглощает машина кинопроизводства, но зритель не намерен слушать механический шум. Если ему приспичит, он позвонит по номеру автоматизированного распределительного центра и наслушается вдоволь. Оттачивая сценарий, вам, возможно, придется устранить излишества, но не увлекайтесь, иначе ваша работа перестанет жить и дышать красотой, энергией и даже великолепием, какие свойственны лишь человеческому сердцу.
Заглянув в свой блокнот, вы, вероятно, увидите множество торопливо набросанных вертикальных конструкций – случаев, в которых скрыт некий смысл. Зачастую они представлены в виде конкретного «обиталища и имени». Ребенок в поезде тянет маму за руку, указывая пальцем на лошадь, пасущуюся в поле, но мать не отрывается от смартфона – она слишком занята. В глазах ребенка – обида, и вы понимаете, что он внезапно испытал одиночество. В результате это может превратиться в запись в духе: «Ребенок в поезде, лошадь в поле, смотрит вокруг, мать слишком занята». Вы собрали немного Основы. Обстоятельства могут измениться в угоду конкретному повествованию, как мы уже видели, но смысл останется неизменным.
Порой мы просто болтаемся без дела, и вдруг нас осеняет: «Справедливость! Ух ты! Надо будет как-нибудь о ней написать». Вот только нас редко вдохновляет абстрактное. Жизненный опыт состоит из деталей, особенностей, и наша речь – язык повествования – отражает это. Вот почему лучший сценарий – тот, при обсуждении которого происходит погружение в глубины личного опыта, а худший – тот, при обсуждении которого сплетничают о рейтингах конкурентов. У недавней попытки повторить успех «Безумцев» было все (эпоха шестидесятых, нравственные ошибки тех времен, стиль и мода, наивность, основные цвета), кроме того, что делало историю историей: идеи Падения Человека. Проект был обречен. Впрочем, так часто бывает с имитациями.
При этом, взяв Важную Тему и пытаясь переработать ее в материал для сценария, вы можете столкнуться с изнурительной задачей – как для себя, так и для зрителя. В лучшем случае в итоге вы получите финальную сцену, где один из героев выступает вперед, чтобы донести вашу мысль. Мы говорим, что тема – это определенная область человеческого опыта, которую можно исследовать, но эту аналогию можно и расширить, представив череду больших комнат, каждая из которых носит грандиозное название – «Любовь», «Истина», «Эксплуатация» и т. д. Однако в них скрыто множество нюансов обычной жизни. Когда Дон Дрейпер пригласил коллег, чтобы рассказать клиенту о личных причинах, которые стояли за определенной рекламной кампанией, – о романе двух креативщиков, – нас вместе с героями захватил водоворот коробящих предчувствий. Для этой ситуации нет громкого слова. Нет мощной, вырезанной в камне концепции, описывающей, каково это – обнаружить печенье под диваном. До сих пор, по прошествии десятков лет, я вспоминаю строчку из пьесы Алана Беннетта, где героиню отчитывает муж за то, что она куда-то унесла важный документ. «Я его не уносила, его просто унесло», – защищается она. Мило, изящно и по-своему бесценно.
Тема наделяет постановку силой, именно благодаря ей она становится не просто сочетанием экшена, актерской игры и взрывов. Безусловно, внимание в должной мере уделяется каждой детали итоговой формы, от волос и грима, дизайна костюмов, зрительного ряда и музыки до спецэффектов. То же можно сказать о репликах и визуальных мотивах. Но если у них нет глубинного смысла, если нет крепкой связи между ними и вертикальной конструкцией, перед нами не более чем набор кадров, звуков и остроумных фразочек. Сколько раз сценаристы, продюсеры, актеры и дистрибьюторы, столкнувшись с отзывами критиков, думали: «Но ведь у меня все было на своих местах…»
Кино рождается из любопытного, но абсолютно естественного слияния двух конкретных вещей – театра и представления. Суть театра в смысле. Суть представления, будь то цирк, варьете, светозвукоспектакль или пип-шоу, сводится исключительно к развлечению. Учитывая, что приличную долю своего ДНК кино получило именно отсюда, нет смысла быть снобом. Каждый сценарист будет иметь свой набор генов. В агонии писательства вас вряд ли будет волновать конкретное соотношение компонентов этого генофонда.
Поделиться книгой: