Сорванец

Я пришёл домой затемно. Бабушка сидела у окна и чинила одежду, выстиранную ещё утром: фартук, кофту, мою рубашку и штаны.

— Проголодался? — спрашивает она меня. — Ел что-нибудь?

Я рассказываю, как купил себе сардельку.

— Погоди-ка, я тебе разогрею кнедлики с капустой. Известное дело, когда служишь у господ, они тебе лишнего не дадут.

Она сказала «у господ», но думала о священнике.

Потом я ел, а бабушка рассказывала мне о маме и отце. И вот я уже лежу в постели, а она всё ещё мне рассказывает. Она хотела, чтобы я не забывал родителей.

Так я и заснул. И опять — в который раз — мне снился поезд. Этот сон повторялся снова и снова. Я стою и вдруг чувствую, что за мной кто-то идёт. Оборачиваюсь, а за мной едет поезд. Товарный. Он сошёл с рельсов и преследует меня. Паровоз становится на дыбы, как конь, и едет на одних задних колёсах, его перёд нависает и морщится, как лоб, а паровозные огни становятся глазами. Паровоз мчится за мной по шоссе, по дороге, и даже поле ему не помеха. Он подпрыгивает, рычит, приближается, хотя я бегу из последних сил. Это конец, мне не убежать. Вот-вот он наедет на меня, я чувствую его за своей спиной… В ужасе я кричу…

И тут я слышу бабушкин голос:

— Что случилось! Спи! Я здесь, с тобой!

Я перевожу дух — бабушка меня спасла. Теперь можно спать спокойно.

По утрам меня не будило солнце, в нашу комнату оно никогда не заглядывало. Будила меня бабушка, уходя рано утром на работу. На прощанье она напоминала, что я должен запереть квартиру, отнести молоко, сходить почистить обувь господам и не должен драться и проказничать. Иногда я ещё лежал после её ухода, иногда сразу вставал и отправлялся на улицу.

Я садился на берегу речки с краюхой хлеба в руке и смотрел на рыбу в воде, на проходящих мимо людей — ничто не ускользало от моих любопытных глаз.

Поэтому я одним из первых обнаружил, что на городскую площадь прибывает цирк. Люди добрые, вот это была новость! Карусели, качели и прочие аттракционы у нас бывали довольно часто, но цирк приезжал дай бог чтобы раз в год. Целый день я слонялся вокруг фургонов и лошадей и смотрел, как сооружают балаган, в котором будут давать представления. Я был не один, мальчишки ходили вокруг целыми табунами.

А к вечеру приходил наш черёд. Нас приглашали участвовать в рекламном шествии циркачей по улицам города. Перед балаганом стояла наготове «колесница» для оркестра, в неё усаживались музыканты. Инструменты у них так и сверкали. Нас, мальчишек, один из распорядителей уводил в балаган, где была приготовлена ещё одна «колесница». Для нас! Она была похожа на лебедя, но в ней должны были ехать бойцы-гладиаторы. Я глаз от неё не мог оторвать. Неужели мы в ней поедем? Уж не повезёт ли она нас на небо? Я был как во сне. Но всё это было наяву.

Первым делом нас облачили в длинные красные рубашки. Некоторым рубашки были великоваты, и рукава у них свисали до колен. Ну чистые пугала огородные! Потом нам раздали «королевские» короны из жёлтой жести, чтобы мы надели их себе на головы; одним они были малы, другим велики, и мы наспех обменивались ими. Я и не пытался подбирать себе «корону», всё равно она сползала мне на уши.

И вот нам велят занять свои места. Мы взобрались на «колесницу». Я стоял на подоле собственной рубашки, а «корона» съехала мне на нос. Водрузив её на место, я увидел, что к колеснице идёт какой-то господин — толстый и мрачный, в трусиках, с такой же короной на голове. Но у него она была побольше, хорошо начищена и блестела как золотая. Через плечо у него была широкая красная лента, в руке пучок жёлтых молний из проволоки. Молнии сверкали вовсю — только что искры из них не сыпались! Этот человек взобрался на передок нашей колесницы, широко расставил ноги, подбоченился, а руку с пучком молний поднял вверх. Нам сунули в руки деревянные копья, покрытые бронзовой краской.

Так и не знаю, кого изображал тогда этот борец и почему на колеснице оказались мы, но, видимо, мы представляли каких-то героев. Герои героями, но нам пора было выезжать. Перед балаганом зазвучали фанфары, и наша колесница, запряжённая двумя тощими лошадёнками, тронулась. Мы опередили оркестр и направились к городу во главе процессии. Сзади нас ехали музыканты, за ними шли облезлый верблюд и тощий медведь. Шествие замыкала тележка, запряжённая пони, а на ней приплясывал и паясничал пёстрый клоун. Музыка играла один марш за другим.

Мы стояли как вкопанные, но только до тех пор, пока колесница не въехала на булыжную мостовую. Гладиатору было всё нипочём, он стоял неподвижно, мрачный, как бог возмездия. Зато мы не могли выстоять на своих местах. Колесница подпрыгивала на булыжниках, а мы приплясывали на ней, как козы на льду. Наши копья раскачивались, мы опирались на них, чтобы не свалиться, а обручи всё глубже съезжали нам на уши.

Представляете, какое зрелище! Хорошо ещё, что бабушка меня не видела, а то бы она перепугалась до смерти. Но мы, конечно, держались так же, как наш предводитель, — мрачно, даже свирепо. А главное — важно.

Объехав весь город под музыку, мы возвращались героями к цирку на рыночной площади. Каждый из нас получил по контрамарке на вечернее представление. Не бог весть что, особенно если учесть, что в цирк мы бы всё равно хлопали. Всегда найдётся место, где можно приподнять или подвернуть брезент и подлезть под него. Что это за цирк, в который мы бы не сумели пробраться? Ведь и на карусели мы всегда катались бесплатно. Если карусель была с цепным приводом, мы ходили на верхний помост — крутить. Два раза покрутишь — один раз прокатишься.

«Готово, поехали!» — кричит карусельщик, и карусель трогается. Когда он кричал: «Эй, там, наверху, потише!», мы притормаживали. Когда внизу раздавался звонок, мы переставали крутить. Крутить карусель — нехитрая наука, другое дело — крутить колесо оркестриона. Это работа почётная: ты властелин музыки. Всё вокруг дребезжит, громыхает, и наконец рождается какой-то вальс. Потом звучит марш, и публика идёт по домам. Над тобой звёздное небо, мысли и впечатления переполняют тебя, ноги едва передвигаются от усталости. Кончается летний день. Последний день каникул.

Завтра начинается школа.

ОСЕНЬ

I

Настоящая осень приходит где-то в конце сентября, но для школьника она начинается уже первого сентября. Солнце ещё греет, иногда можно и выкупаться, но беззаботные дни летних каникул миновали. Пора в школу.

Летом я ходил в одних штанах, а вот в школу без рубашки не пойдёшь. Но я всё ещё ходил босой: обувь бабушка вынимала много позже — с первыми заморозками и дождями.

Собираясь в первый раз в школу, я не мог дождаться, когда усядусь за парту. Мне казалось, что стоит только сесть за парту, как я тут же смогу читать, писать и считать. А между тем мы только учились писать «а», «е», «и»… Я был страшно разочарован. Где уж тут читать книги или запросто написать письмо для бабушки — до этого было ещё далеко.

Бабушка ни читать, ни писать не умела. Когда она была маленькой, в школу ходили далеко не все дети. Конечно, она бы охотно пошла в школу, но где уж беднякам учиться. Сначала ей пришлось пасти у богатых крестьян гусей и скотину, а потом она стала батрачить, вот так она и не попала в школу. А если ей нужно было расписаться, она всегда ставила три крестика. Вот так примерно: +++ Занятная подпись, правда?

Во втором классе я уже кое-что читал бабушке, а в третьем классе даже написал за неё письмо. Она была рада, что я знаю больше, чем ей довелось узнать.

Как раз в третьем классе, в самом начале учебного года, наш учитель стал спрашивать учеников, чем занимаются их отцы. У меня отца не было, но учитель хотел хотя бы знать, как его звали.

— Так же, как меня! — отвечал я.

Но учителю показалось этого мало. Он спросил:

— А почему это твоего отца назвали Донатом?

Тогда я ещё не знал, что ему ответить. Имя действительно странное. Кругом сплошные Пепики, Еники, Франтишки, и вдруг — Донат. Лишь позже бабушка рассказала мне, почему не только меня и моего отца, но и дедушку звали Донатом.

Мой прадедушка, отцов дедушка, торговал скотом. Однажды он гнал на ярмарку целое стадо — голов 120. Кажется, из Раковника, куда-то до самого Иозефова. И там он всё это стадо продал. Вот денег было, наверное! Все свои дукаты прадедушка засунул за пояс, как это делали тогда все торговцы. И он, конечно, был очень доволен. Но когда он уснул, усталый, кто-то снял с него этот его пояс с деньгами.

Прадедушка заснул богатым, а проснулся без гроша. Расстроенный, он отправился восвояси. В поле возле Чистой-у-Раковника стояла часовня со статуей святого Доната. И перед ней дедушка дал обет: «Святой Донат, если мне удастся опять заработать столько, сколько вор у меня отнял, я назову сына в твою честь. Он будет зваться Донатом!»

Вот так и пошло: дедушка был Донат и отец был Донат, но, видно, всё впустую. Святой Донат так и не сумел устроить, чтобы нам жилось в достатке. И при нашей бедности дедушка спокойно мог зваться, скажем, Алоизом, отец — Франтишком, а я хоть Ярославом.

Так забрело в нашу семью это странное имя, только потому что прадедушке хотелось разбогатеть снова. Но святой не помог. Ни ему, ни бабушке!

Она целыми днями работала в поле, а получала гроши. Поэтому я ходил без сапог и без зимнего пальто, и мне часто хотелось съесть больше, чем бабушка могла мне дать. И мне приходилось подрабатывать, где только можно. Но денег всё равно не хватало.

Когда мне нужны были деньги на учебники и тетрадки, бабушка мне их дать не могла, как я ни просил. Она говорила мне:

— Если нужно — заработай, у меня есть только-только на еду. И вообще иметь свой учебник не обязательно, а вместо тетради можно взять кусок бумаги. Писать ты умеешь, читать тоже — этого достаточно. Профессором тебе всё равно не быть. Я вот до седых волос дожила, а читать не научилась. Главное, чтобы руки были крепкие, они тебя и прокормят!

Теперь-то мы уже знаем, что в жизни человеку нужны не только руки, но в те времена…

Бабушка думала по-своему, господин учитель тоже думал по-своему. Нет книжки — двойка. Нет тетради — останешься после уроков. Как тут было радоваться школе?

Кой-какие подержанные учебники одолжил мне учитель, но некоторые страницы в них были попорчены, других и вовсе не хватало, так что вид у них был не ахти какой.

Портфелей у нас тогда не было, поэтому книгам у меня доставалось: и дождь на них попадал, и снег, и в грязь они, бывало, падали.

Всякий раз, встречая бабушку, учитель говорил:

— Он у вас парень неглупый, ничего не скажешь, но — сорванец. Возможно, он водится с плохой компанией.

При чём здесь плохая компания! Я был не лучше и не хуже своих приятелей. Но держались мы всегда вместе, как учитель нас ни рассаживал.

В третьем классе я сидел на предпоследней парте с Франтишком Новаком. Вернее, за одной партой сидели трое. Между мной и Франтишком сидел Кадлец, богатеев сынок. Он ходил в школу с бутербродами, а мы — с голодными желудками. Хлеб у Кадлеца был с маслом или со шкварками, а то и с другими вкусными вещами. А в бутылке от лимонада — кофе с молоком. Сколько я его ни просил, он мне ни разу даже кусочка попробовать не дал. Что и говорить, жадина.

Однажды позвонили на очередной урок, но учитель ещё не вошёл в класс, и Кадлец вздумал глотнуть кофейку. Достал поскорее бутылку из парты, а Франта её выхватил — и тут входит учитель. Что делать? Руки мы должны были класть на парту перед собой. Франтик сунул откупоренную бутылку рядом с собой на скамейку, а руки положил на парту. Открытая бутылка приговаривала: брм…бр…брм…бр…брм… Кофе вытекал из неё, и вот уже посреди скамейки, там, где было место Кадлеца, образовалась коричневая лужица. Что ему оставалось делать? То ли сидеть в кофейной луже, то ли приподняться и стоять, то ли сказать учителю. Жаловаться он, видно, побоялся, поэтому он привстал и так и стоял пригнувшись. Но учитель услыхал бульканье, выяснил, что случилось, и снизил нам с Франтишком оценку по поведению.

А что Кадлец? Ему нечего было бояться. Ведь его мамаша вечно таскала в подарок пану учителю гусей.

Или Яноушек (тоже из деревни), — этот совершенно не умел рисовать.

За ломоть хлеба с маслом я готов был нарисовать ему что угодно, хоть на пять с плюсом.

Мы договорились, что отдаёт мне хлеб сразу после урока рисования. Я мигом сделал свой рисунок и почти весь урок корпел над рисунком для Яноушека, предвкушая лакомый полдник.

После урока учитель собирал рисунки. Едва взглянув на мою работу, он тут же её разорвал. Рисунок и в самом деле был плохой, видно было, что я не больно над ним трудился. Потом учитель взял в руки рисунок Яноушека. Немного подумав, он сказал:

— Это не твоя работа. Меня не проведёшь! — и разорвал рисунок, над которым я так старался. Пропали все мои труды!

На перемене я всё же подошёл к Яноушеку, а он отвечает:

— Мне от твоего рисования никакого проку не было, значит, и тебе ничего не достанется!

Лучше бы ему не говорить этого. Ведь я-то своё слово сдержал, а он…

Ну ладно! Не умеешь держать слова — держись сам! Он и глазом моргнуть не успел, как получил кулаком под рёбра. Больше мы с ним никаких дел не имели.

II

Осень — это не только школа, но и рабочая пора. После уроков мы гнали коз на пастбище. Коз тогда держали все. И мы тоже. По крайней мере, хоть молоко было своё.

Каждый день мы гурьбой шли на пастбище, а перед нами трусили наши козы. Мы ходили пасти их на ничейные луга, где ничего не росло, кроме кустарника и колючек.

С собой мы брали мешки на случай дождя да куски брезента и тряпки, из которых мы сооружали шалаши и палатки, чтобы укрыться от холодного ветра. В мешке у каждого из нас было несколько смолистых лучинок для растопки костра, кой-какие дрова, пара кусков торфа и жестянка, которую мы называли кадилом.

Пока было светло, козы свободно бегали и паслись на лугу, но с наступлением темноты мы вколачивали в землю колышки и привязывали к ним коз. Длинные верёвки почти не стесняли коз, и они могли пастись в своё удовольствие. Тем временем мы успевали сбегать на ближнее поле за картошкой и испечь её. Потом мы грелись у огня и лакомились картошкой. Когда падал вечерний туман, мы выгребали угли из костра в свои жестяные кадила. Со всех сторон в жестянках были проделаны дырки, в которые проходил воздух. На раскалённые угли мы клали торф и раскручивали жестянки, подвешенные на проволоке, пока кадило не делалось алым. Мы бегали в темноте с жестянками, которые светились, как блуждающие огоньки.

Как-то Карел Блажек всем на зависть раскрутил свою жестянку до белого каления. Едва она поостыла, Карел снова принялся крутить её. Вдруг жестянка распаялась, и её содержимое кометой полетело куда-то во тьму. При падении угольки брызнули во все стороны огненным фонтаном, и мы услышали, как отчаянно заблеяла чья-то коза. Она не перестала блеять и тогда, когда мы подошли к ней. Это была коза Карела.

Видно, когда уголёк опалил ей бок, она метнулась и сломала себе правую переднюю ногу. Карел расплакался и убежал в темноту.

Куда он побежал, что с ним будет? А тут ещё Енда Новотный твердит:

— Он сказал, что утопится! Домой ему лучше не возвращаться!

— Хлопцы, бежим за ним, скорее!

Енда остался с козами, а мы побежали во тьму вслед за Карелом, прямо к реке. Там мы его и нашли. Он сидел на берегу и плакал. Мы стали его утешать, но безуспешно. Тогда мы подхватили его под руки и, хотя он вырывался, лягался и кусался, отвели его домой.

Дома мать заперла Карела, взяла тачку и отправилась за козой. Что было, когда домой пришёл отец? Об этом Карел молчал.

Зато я могу рассказать вам, чего я натерпелся со своей козой. Козы у нас бывали всякие: одни были смирные, другие — настоящие дикари. Ту, о которой я хочу рассказать, бабушка купила бог знает где. Наверное, на каком-то глухом хуторе, где коза сроду не видала автомобиля. И когда она впервые повстречалась с ним, она, видно, решила, что это сам козий сатана собственной персоной.

Она побыла у нас уже с неделю, когда мне было велено отвести её на пастбище. Я повёл её на выгон. Вдруг я услышал шум машины. Коза явно тоже услышала её — она насторожилась и запрядала ушами. Боясь, что она сдуру сунется под машину, я надел ей на шею верёвку, а другой конец верёвки намотал себе на руку. Авось не сорвётся! Машина профырчала мимо и скрылась, но козу словно шилом кольнули. Она рванулась и понеслась словно бешеная.

Я был не из слабых, но удержать шалую козу мне оказалось не под силу. Она неслась не хуже лошади, и мне никак не удавалось хотя бы не отставать от неё. Я упал, и не успел вскочить на ноги, как она поволокла меня по дороге. И отцепиться я никак не мог, верёвка намертво захлестнулась вокруг моего запястья. Коза бешено неслась вперёд! И я покорился своей судьбе. Хорошо ещё, что мне удалось прикрыть другой рукой лицо, чтобы защитить его от дорожных камней и песка.

Кто знает, может, коза и в самом деле спятила! Она волокла меня за собой, и бог знает, чем бы это кончилось… если бы не придорожная канава, в которую я свалился. Козе пришлось остановиться, но слишком поздно! Лоб, локоть, коленки — всё у меня было ободрано до крови. Я выглядел великолепно! А коза между тем успокоилась. Она стояла, таращила на меня глаза и, кажется, сама не понимала, что случилось.

Когда вечером мы вернулись с пастбища, бабушка уже знала, что я бил козу. Не знаю, кто ей об этом сказал, ведь вокруг не было ни души. Я оправдывался, уверял бабушку, что не виноват, что это коза чуть всю шкуру с меня не содрала. Но бабушка стояла на своём:

— Козу бить нельзя. Какой может быть разум у бессловесной твари!

Бабушка положила на мои раны арнику, а перед сном ещё раз выговорила мне:

— Веди себя так, чтобы люди не рассказывали мне о тебе ничего плохого!

А уж я ли не старался, чтобы до бабушкиных ушей доходило как можно меньше? Но это мне удавалось не всегда.

Так же, как в жатву мы ходили в поле собирать колоски, так и теперь мы ходили по картошку. Хотя погодите! Вы же не знаете, для чего мы собирали эти колоски. Мы их теребили дома, поджаривали зёрна и варили из них кофе. На бедняцких делянках не оставалось ни колоска, но на полях богатеев ещё можно было разживиться.

Но скоро нам надоедало собирать колоски, забытые в поле. Куда лучше присесть прямо у снопов, сложенных в копны, и — дёрг, дёрг — живо набиралась полная горсть. Делать этого не полагалось, но бабушка ничего не знала и радовалась, когда я приносил домой целую охапку колосьев.

Богатые крестьяне и не догадывались, что им недостаёт нескольких ржаных колосков. А для бабушки это было большое подспорье. Если зерна набиралось побольше, мы меняли его на муку.

До зимы уже рукой подать, и нам нужно было готовиться к ней.

Дров из лесу я навозил, шишек насобирал, топить будет чем, но есть зимой ведь тоже нужно. А что? В основном картошку.

За картошкой тоже нужно было ходить тайком на деревенские огороды. Зажиточные крестьяне кормили ею свиней, — неужто они обеднеют из-за пары картофелин?

За картошкой я ходил под вечер. Дома я совал в карман свёрнутый полотняный мешочек и отправлялся в поле. Оглянувшись вокруг, я ложился между рядами, разгребал землю, и картофелины одна за другой исчезали в мешочке, который лежал рядом. Домой я возвращался затемно. Моё мальчишечье сердце согревала радость, что я помог бабушке, что у неё одной заботой меньше.

Была ли это кража? Была. Но разве богатеи не обкрадывали бабушку всю её жизнь, когда за целый день работы давали ей пару геллеров? Часто она приходила домой измученная до слёз, и мне ужасно хотелось хоть чем-то помочь ей.

Вечер. Я уже в постели, засыпаю, как вдруг бабушка оборачивается от лохани с бельём и спрашивает: