Сорванец

Какое-то время мы с азартом давили гусениц, но стоило кому-нибудь из мальчишек сунуть мне гусеницу за пояс штанов, как нашему трудолюбию приходил конец. Чтобы нас не застали врасплох, мы выставляли дозорных. К вечеру опять приходил лесничий Трнка, записывал отработанные нами часы и свистел в свисток в знак окончания работы. И всё же мы спровадили на тот свет немало гусениц «монашки».

По субботам, после обеда, мы ходили за получкой. За четыре недели работы в лесу я заработал себе на ботинки. Первые ботинки в моей жизни. Мне было десять лет. До той поры с ранней зимы до поздней осени я ходил босиком. А зимой в деревянных башмаках.

Сколько острых камешков и всяких заноз засадил я себе за лето! Ни один палец на ноге не остался целым. В особо тяжёлых случаях бабушка принималась за лечение. Она доставала из бутыли пучок арники, которая у нас всегда была настояна на спирту, прикладывала её к ранке, и всё было в порядке. Правда, жгла она изрядно. Приложить к свежей ране арнику со спиртом — примерно то же, что сесть на раскалённую плиту.

Плыву я как-то по реке в корыте и везу домой пучок камыша. Подплываю к берегу, а там мальчишки и девчонки вздумали «печь блины» — пускать по воде плоские камешки. Не успел я понять, в чём дело, как вдруг почувствовал удар в лоб — я только откачнулся. И тут кровь залила мне глаз. А на берегу крик. Оказывается, какая-то девчонка пустила камень рикошетом и попала мне прямо в лоб. Своей острой гранью камень рассек мне кожу, наверное, до кости. Поначалу я сам не понял, что со мной. А девчонка на берегу завопила: решила, что выбила мне глаз. Так могло и случиться, но, к счастью, обошлось. А мальчишечья голова и не такое выдержит!

Прихожу домой с виноватым видом и сразу начинаю объяснять, что и как. Но бабушка даже договорить мне не дала. Вытащила из бутыли арнику и приложила к ране. От жгучей боли я подскочил чуть не до потолка. А бабушка говорит:

— Поделом тебе, не катайся в корыте. Кто занимается путным делом, с тем ничего такого не бывает!

Что толку объяснять, что я здесь ни при чём! Она и слушать не хотела. Пришлось ходить с платком на лбу, а мне это не нравилось. Ребята надо мной смеялись, что я хожу как турок. Срам какой!

Всё переболит, заживёт. И лоб скоро прошёл.

А тут пошли новые приключения. Приходит ко мне как-то днём мой приятель Вацлав и зовёт ехать с ним в деревню за поросятами. Поручил ему это дело один торговец и заодно дал ему тележку. Если я с ним поеду, говорит Вацлав, выручка пополам. И ещё он, мол, поделится со мной конфетами, которые обещал ему торговец. Устоять я не мог, особенно перед конфетами.

Отправились мы в деревню. Примерно с час тащили тележку в гору. Тащил Вацлав, а я подталкивал. На тележке стоял ящик, в котором мы должны были привезти поросят. Добрались до деревни, погрузили визгливых поросят.

Когда мы тронулись в обратный путь, солнце уже склонялось к лесу. Пока дорога шла по равнине, мы дружно тащили тележку за дышло, но как только оказались в местах, где шоссе спускается с холма к городу, Вацлав предложил:

— Зачем нам идти, если можно прокатиться? Я сяду спереди, ты на ящик, и поехали!

Мне что-то не хотелось, я не слишком доверял его умению править тележкой, хотя он был старше и больше меня. Но в конце концов он меня убедил, что всё будет в порядке, что он уже ездил так, и не один раз. И я поддался.

Мы уселись, и тележка покатилась. Постепенно она разгонялась всё больше и больше. Тормозить было нечем. Вскоре тележка так понеслась, что я не успевал считать дорожные тумбы. Долина по обе стороны шоссе всё время словно притягивала нашу тележку. Вот это была гонка!

Я держался за ящик руками и ногами и мечтал иметь ещё хоть пару рук, потому что на разбитой дороге тележка подскакивала, словно хотела оторваться от земли. Нечего было и думать о том, чтобы остановить её. Чем? Как? Поросята отчаянно верещали, а мы боялись подумать, что ждёт нас в конце этой гонки. Что-то будет!

Вдруг тележка дёрнулась, подскочила на камне, и вот она уже летит на край дороги — к тумбам. Беда! Дышло, которое Вацлав обхватил ногами, дёрнулось в сторону, показывая, куда сейчас понесёт тележку — вниз с насыпи! В этот миг я не дышал.

Тележка громыхнула, пронеслась между двумя тумбами, и вот уже всё катится кубарем с насыпи: тележка в одну сторону, ящик — в другую и ещё куда-то мы с Вацлавом и три поросёнка, выпавшие из ящика. Хуже всего, что они тут же пустились наутёк вниз по склону.

Тележка ещё кувыркалась, а мы уже гнались по полю за поросятами. Наконец мы их переловили, сунули в ящик и поглядели друг на друга. Дёшево отделались, правда? Но это ещё было не всё.

Мы вынесли ящик с поросятами на дорогу. Потом пришёл черёд тележки. Но когда мы взялись за неё, то увидели, что у неё остались только три колеса. Четвёртое, вместе с обломком оси, мы нашли внизу, на картофельном поле. Теперь нужно было думать, как дотащить тележку на трёх колёсах.

Сначала Вацлав тащил тележку, а я поддерживал её сзади, с той стороны, где недоставало колеса. Не скажу, что это было очень удобно. Потом мы поменялись местами. Согнутые наши спины болели отчаянно.

Ну и дорога! Ну и наказание! В полной темноте мы добрались до дома торговца. Я подставил отломанное колесо под тележку и побежал домой, не дожидаясь обещанного вознаграждения.

Не хотелось мне присутствовать при объяснениях Вацлава, как всё это случилось. И я исчез во тьме улицы как тень.

Так и не знаю, чем это дело кончилось. Не знаю, получил ли Вацлав что-нибудь за эту поездку. Или, может, он тоже исчез, как я? Во всяком случае, он ничего не говорил и не хвастался ни вознаграждением, ни дарёными сладостями. А ведь сколько страха и трудов стоила нам эта поездка!

С Вацлавом я поехал ещё и потому, что надеялся заработать крону-другую. Мне так хотелось купить себе губную гармошку! Это была моя мечта. Если бы меня спросили: «Что ты хочешь: карету с упряжкой или губную гармошку с бубенчиками?» — я бы выбрал гармошку. Играть на ней я уже умел. Когда она попадала мне в руки, я не расставался с ней ни на минуту. На ночь я засовывал её под подушку, чтобы кто-нибудь не отнял.

Другие дети, возможно, играли на рояле или скрипке, но не с такой любовью, с какой я играл для бабушки на губной гармошке, когда мы шли в лес. Бабушка напевала, я играл, и мир был прекрасен.

И ещё одна мечта томила моё мальчишечье сердце: нож любой величины и формы, старый или новый — всё равно. Иметь в кармане складной нож значило иметь всё. Чего только не смастеришь, если у тебя есть нож! Сколько ржавых ножей покоится где-то со следами крови из моих ладоней и пальцев! Если бы они могли взойти, как всходят семена деревьев, в краю моего детства вырос бы целый лес ножей.

IV

У каждого из вас наверняка есть где-то место, самое любимое на свете. Для одного — это косогор за деревней, для другого — дорога в лесу, для вас, может быть, речка. А для меня милее всего был небольшой лесок вблизи города. Назывался он Гронов. Лесок вырос на высоком песчаном берегу реки Лужницы, поэтому здесь было всё: песок, лес и река. Крутые берега были сплошь из мелкого жёлтого песка. Мы рылись в этих песчаных откосах, как кроты. И вот ещё что было важно: в Гронове никто за нами не следил, никто нами не командовал, там мы могли делать всё, что нам вздумается.

Этот лесок часто навещала целая банда босых, полуголых, но счастливых мальчишек. Недалеко от леса была железнодорожная линия, а рядом с линией — домик путевого сторожа. Увидев нас ещё издали, Франта, сын сторожа, брал из дому кирку, лопату и шёл вместе с нами в песчаный карьер. Вскоре в стене появлялись отверстия, пещеры и туннели.

Однажды Франта углублял дыру в песчаном откосе, а мы стояли за ним и откидывали песок. Остальные ребята собирали в лесу дрова, чтобы развести костёр в пещере, которую мы собирались вырыть. Видно, мы это вычитали в какой-то книге: «Когда-то люди жили в пещерах и поддерживали огонь костра».

Франта уже зарылся так глубоко, что только ноги торчали из дыры. Вход должен был быть узким, а сама пещера просторной. Между тем из лесу раздались голоса ребят, которые волокли охапки сухого хвороста. Они дошли до края откоса, поскидывали хворост вниз и прыгнули друг за дружкой в кучу песка под нами.

Прыгнул первый, прыгнул второй, третий, а когда прыгнул последний, песок обрушился Франте на спину. После каждого прыжка слой песка содрогался. При последнем прыжке он осел. Дело было плохо. Мы стояли как громом поражённые. Что делать? Франта дрыгал ногами — видно, в дыре ему несладко. Что, если его засыпало совсем?

Решение пришло мгновенно… Франту нужно вытащить немедля, не то он задохнётся! Мы — те, кто был поближе, — схватили Франту за ноги и стали тянуть, словно червяка из земли вытягивали. Старались мы на совесть. Но каково-то было Франте? Общими усилиями мы вытащили его из дыры. Едва показалась его голова, раздался такой ужасный крик, что эхо полетело за реку. Что-то с ним, видимо, случилось. Но ведь самое страшное уже позади! Ведь тут и задохнуться недолго было!

Отчего же он кричал? Очень уж сильный он пережил страх, и к тому же он весь был ободран. Пока мы тащили его наружу, песок ободрал ему подбородок, щёки и лоб. Песок у него был всюду: в носу, в ушах. И он кричал не переставая.

Сначала мы утешали его, потом стали над ним смеяться. И Франта начал смеяться вместе с нами. Мы отвели его к реке, там он привёл себя в порядок. Умываясь, Франта издавал странные шипящие и свистящие звуки, когда вода касалась его ободранного лица. На него стоило тогда полюбоваться — в точности татуированный краснокожий. Увидев себя в воде, он испугался. Но больше всего Франта боялся, как примут его дома. Отцу, наверное, будет не смешно.

Домой нам что-то не хотелось. Начали состязаться, кто дальше добросит камень, кто перекинет его через реку. Но это не удалось никому.

Чуть выше против течения был большой песчаный остров. Он лежал посредине, река обтекала его с обеих сторон, и на каждом берегу стояло по мельнице. Выше острова реку от мельницы к мельнице перегораживала плотина. В плотине был водоспуск — шлюз. Почти каждый день, а то и по нескольку раз в день через шлюз проходили плоты. Когда они показывались в излучине, из мельницы выходил рабочий и отворял шлюз — вытаскивал колоды, которые сдерживали воду. Вода стремительно пролетала шлюзом и под плотиной вырастали ряды высоких волн. Вода гудела, кипела, кружилась.

Мы прыгали с плотины прямо в первую волну. Следующие волны уже швыряли нас, как щепки. И каждая волна ударяла тебя, словно хотела убить. Со временем мы поняли, что лучше проплывать сквозь волны. В промежутке между двумя волнами я набирал воздух и подныривал под следующую волну. Это нужно было уметь! Тягаться с бешеной водой на глубине пяти-шести метров — опасная забава. Чтобы вода была тебе другом, её нужно знать.

Вода и друг и враг. Течение и волны уносили нас метров на пятьдесят. Здесь течение останавливалось, вода шла назад, бурлила, вращалась на месте. Горе слабому пловцу! Вода, идущая против течения, может не отпустить его, снова толкнуть к волнам, затянуть под плотину. И плохи будут его дела, если кто-нибудь не придёт ему на помощь.

А между тем плоты величественно, грузно въезжали в створ шлюза. Передняя их вязка уже летела вниз. Каждый торопливо уступал им дорогу. Нашлись ребята, которые прыгали на плоты со шлюза, но это еще что! Мы предпочитали прыгать в воду вслед за плотами. За последним плотом вырастала огромная волна, и мы прыгали или заплывали в неё. Волна вздымалась, поднимала нас и выбрасывала на край плота. Разумеется, без синяков на руках и ногах дело не обходилось.

На песчаном острове в Лужнице отдыхали в каникулы дети из Праги. Жили они в городе, а купаться приходили сюда. С ними приходил пан учитель, он учил их плавать и присматривал за ними. Пока на реке была тишь да гладь, никто и не заметил бы их беспомощности, но как только на горизонте появлялись плоты, вода начинала подниматься, и для пражан это был сигнал: всем из воды, всем на берег! Они удирали, как муравьи перед дождём. Мне трудно было понять, почему они боятся быть в воде в самое интересное время. Плотов боятся, что ли? Так зачем они вообще ходят на реку?

Но вот один мальчик из Праги всё же набрался смелости и прыгнул в волны за плотами, как и мы. Случилось то, что неизбежно должно было случиться, — он начал тонуть. Волны швыряли его, он барахтался в воде и отчаянно звал на помощь. Голова его то исчезала, то опять появлялась. Ближе всех оказался я. Не раздумывая, я поплыл к нему.

Я боролся с волнами и течением. Только бы он не скрылся с моих глаз, не ушёл под воду! Вот я схватил его за руку — уже хорошо. Но борьба только начиналась. Мальчик отбивался, повисал на мне и тащил меня под воду. Мне здорово от него досталось. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось подтащить его к берегу. Мои силы уже были почти на исходе.

И тут, уже стоя на берегу, мальчишка заорал во весь голос, словно его кто обидел. Что это с ним? Он уже не тонет, он на берегу, чего ему ещё нужно?

Я стою разинув рот и не знаю, что мне думать. Вдруг вижу — бежит ко мне их учитель. Сейчас что-то будет. Если бы мальчишка так не вопил, возможно, я бы ещё подождал, но тут я предпочёл выскочить из воды, подхватить свои штаны и удрать от греха подальше. Ведь я мальчишке ничего плохого не сделал, так чего им от меня нужно?.. К речке я уже не вернулся.

Какая досада! На другой день узнаю от ребят, что удрал я напрасно. Оказывается, пан учитель хотел меня поблагодарить. И ещё ребята сказали, что я бы мог получить какое-то вознаграждение. Вот тебе и на!

А ведь неплохо бы получить пару крон… Купил бы конфет, и ещё осталось бы на рыболовные крючки. Мне их вечно не хватало. Сколько их у меня пропадало за один день! Стоят они самую малость, но у меня и этих нескольких геллеров не бывало.

Бабушка всегда знала, где и сколько я зарабатываю, и мне приходилось вносить свои деньги в общий котёл.

— Осень на носу, — говаривала она, — а тебе нужны новые чулки, новые деревянные башмаки, тёплую шапку тоже нужно.

И я подрабатывал где мог, только чернику я не любил собирать. Всегда приносил её только-только на пирог, а о продаже и думать было нечего. Но об этом я уже рассказывал.

Давайте лучше вернёмся к удочкам. Удить рыбу — тоже дело непростое. Что может знать о реке, о воде тот, кто никогда не удил рыбу? Вот идёт он мимо речки и видит воду. «Вода как вода, течёт себе» — так он скажет. И всё. Но у воды своя жизнь, и знает её только рыболов. Рыба ведёт себя по-разному весной, летом или осенью. Рыболов знает, где какая рыба живёт, почему одна водится только в омуте, а другая в проточной воде, — он всё знает. Глянет на реку — и будто видит её насквозь, до самого дна. Видит, куда рыба плывёт, видит, как она играет, как добывает себе пищу. Рыболов видит всю жизнь воды и понимает её язык.

И для нас, мальчишек, лес, луг и вода были словно живые существа. Мы знали, где водится плотва, где — карп, где — щука. Знали, как их брать. В одних местах рыбу можно ловить руками, в других — на удочку. Мы ловили рыбу, а взрослые ловили нас. Они преследовали нас, как хищных зверёнышей. А между тем они рыбачили для собственного развлечения, а мы подчас — только для того, чтобы наесться досыта.

Речка Черновичка была богата не только рыбой, но и рыболовами, которые преследовали нас, мальчишек, как только могли. Но что прикажете делать с мальцом, которого поймал обладатель рыболовной лицензии и член общества рыболовов? Штрафа с нас не возьмёшь, оставалось лишь наказывать нас на месте. Рыболовы были всякие, добрые и злые. Добрые только кричали на нас и давали нам возможность удрать. Злые тут же раздавали подзатыльники, отнимали удочки, и мне самому не раз доставалось собственной удочкой по ногам.

Легко, конечно, сказать: «Почему, мол, ты не удирал?» А я и удирал, если обнаруживал рыболова заранее. Удирал в поле или к лесу, словно вспугнутый заяц. Только стриженая голова мелькала. Хотел бы я посмотреть, кто бы меня тогда сумел догнать! А то прыгал в воду вместе с удочкой, переплывал речку, и всё было в порядке.

Ну, а если ты не заметил, что кто-то приближается к тебе? Однажды я удил рыбу у мельницы, спрятавшись за кривой ольхой. Нагнувшись над водой, я не отводил глаз от поплавка — пробки от бутылки из-под уксуса — и даже не заметил, что ко мне подкрадываются. А у меня как раз клюёт. Парень подбирался так осторожно, что ни одна веточка не хрустнула. Вдруг он оказался сзади меня и — р-раз! — толкнул меня в спину, прежде чем до меня дошло, что происходит. Я плашмя шлёпнулся в воду.

Это бы не беда, но в тех местах грязи больше, чем воды, а мне пришлось перебираться на ту сторону. И удочка пропала вместе с крючком. Вот чего было жалко! А так-то что — я прошёл по берегу против течения, выстирал штаны, и всё было в порядке.

Одного только я всегда опасался: чтобы бабушка не прознала. Та бы боялась, что её заставят платить вместо меня. У нас ведь на приличную еду не хватало, не то что на штрафы! Но когда я приносил домой рыбу, она ничего не говорила. А знала ведь, что рыба сама не прыгнула мне в руки. Лишь бы не приходили жаловаться. Ну что ж, и беднякам нужно было как-то жить: за свою работу получали они мало, а даром им никто ничего не давал.

И всё же однажды ей пришлось за меня заплатить. Заодно я получил взбучку. Но я признал, что она была заслужена, и потому перенёс её безропотно.

В тот раз мы запускали кусок толя. В воздухе толь вытворяет бог знает что. Настоящие чудеса! Вы его швыряете плашмя, а он летит то вверх, то вниз, то вправо, то влево — словно сам не знает, куда лететь раньше. Иногда он разворачивается в воздухе и летит не вперёд, а назад.

Стоя у окна нашего домохозяина, я метнул толь. Ничего плохого на уме у меня не было. Но не успел я обернуться и поглядеть, куда улетел мой кусок толя, как за спиной у меня задребезжало окно и на землю посыпалось стекло. Что делать? До ворот далеко, куда спрячешься!

Домохозяин, видно, как раз оказался у окна, потому что он тут же распахнул его, посмотрел на меня и покачал головой. Возможно, он что-то сказал, но я ничего не слышал. Опустив голову, я побрёл домой. Если я сам не признаюсь, то бабушке скажет об этом пан хозяин. Будет ещё хуже. Ничего не поделаешь, придётся выложить всё начистоту.

Бабушка как раз собиралась с тачкой за травой для козы. Ничего хорошего для себя я не ждал, но надеялся, что покаянное признание смягчит бабушкино сердце. Я начал запинаясь, с трудом выдавливая из себя слова. Даже слёзы на глазах у меня выступили. При этом я исподволь наблюдал за бабушкой. Может, обойдётся? Но я просчитался. Стоило ей услышать моё заикание, как она тут же поняла: я что-то натворил. И не успел я объяснить, что виноват вовсе не я, а толь, как лямка от тачки сама собой сложилась вдвое и принялась за дело. И поработала она на славу.

Вечером я покорно шёл с бабушкой за травой и изо всех сил тащил тачку. Мне не хотелось сердить бабушку, и я в самом деле не был виноват в этой истории с толем. Ему вовсе незачем было лететь назад. Но что было, то было, и то, что я получил, ни один портной не сумел бы отпороть. По крайней мере, так у нас говорится.

Назавтра было воскресенье. Наспех проглотив обед, я побежал к дяде Франтишку. Он как раз привёл в порядок конюшню, словно знал, что я прибегу. В изголовье полатей стояла тарелка с двумя пирожками. Дядя отдал их мне. Ел я с аппетитом, по дороге я уже успел проголодаться. Потом мы с ним уселись на лавочке у амбара, и дядя начал рассказывать. О деревьях, которые, оказывается, тоже умеют говорить, и о людях, которые родились без сердца, но с загребущими руками.

— А ты, дядя, никогда ничего не брал?

— Я не краду!

— Даже яблоко?

— Тут, мальчик, дело вот в чём: когда человеку нечего есть, а у других всего вдоволь…

— Картошки, например. Или рыбы.

— Земля должна кормить всех.

— Дядя, а если я что-нибудь возьму? Это кража?

— Тебе ведь тоже нужно есть, не помирать же тебе с голоду!

— Нет уж, я тогда лучше наемся!

— Я вот что скажу: может, тебе когда и захочется взять то, что тебе не принадлежит…

— Картошку, рыбу, яблоко или дрова…

— Нет, приятель, не это! Я говорю про чужие деньги или вещь — нож, например, — так вот, помни, что это грязное дело, после которого руки не отмоешь. Понимаешь?

— Да, дядя, понимаю.

— Но есть вещи, которые можно брать в любом месте и в любое время. Бери не руками, а глазами и ушами всё, что увидишь и услышишь, — всё бери в своё сердце! От этого никто не обеднеет, а сам ты станешь богаче.

В этот раз я не стал спрашивать дядю, что он хочет этим сказать.

V

В июле в Сваковском лесу устраивалось гулянье в честь церковного праздника. Сваков лежит примерно в получасе ходьбы от города, а крестный ход выходил уже в девять утра. Впереди шёл священник, за ним несли хоругвь, за хоругвью шла кучка пожилых мужчин и женщин.

Не знаю, кто в этой процессии во что верил, но я верил лишь в то, что за ношение хоругви получу не меньше кроны. Иначе я бы не стал её таскать. А гулять с кроной в кармане на сваковском празднике было совсем неплохо. Вот я и шёл впереди, хоругвь реяла надо мной, и я словно вёл за собой войско. Славное войско шло за мной! Люди скидывали шапки перед хоругвью, а я верил, что этот почёт оказывают мне. Передо мной ломал шапку даже тот, кто ещё вчера с удовольствием двинул бы мне по шее. Зато теперь шапку долой — я иду!

Под гнусавое пение и под молитвенный речитатив пани Бубниковой мы приближались к Свакову. Позади себя я слышал сопение, шаркающие шаги, кашель, и надо всем этим звучал пронзительный голос пани Бубниковой, которая читала вслух какие-то псалмы. Она подрабатывала на этом так же, как я со своей хоругвью.

Мы медленно приближались к часовенке в Свакове. У часовни я прислонял хоругвь к стене — теперь пусть с ней делают что хотят, а домой пусть её тащит сам пономарь. Я получал от священника крону и больше не хотел иметь ничего общего с крестным ходом.

Я сбегал вниз к ларькам и лоткам торговцев, кондитеров и продавцов сосисок. Туда меня влекло сильнее всего. Там витали всевозможные ароматы, и мне казалось, что крона обжигает мою ладонь. Что же мне купить за неё? Только бы не дать маху. Главное, чтобы получше и побольше!

Я обходил ларёк за ларьком, толкался среди людей, глазел на лакомства и мысленно выбирал. На языке слюна, желаний тысяча, а крона одна. Купить чего-нибудь сладкого или… или поддаться благоуханию, которое доносилось от печурок с тёплыми сардельками и сосисками? Я приближался, уходил опять, но избежать аромата сардельки я не мог.

Наконец я решился. Самое верное дело — купить сардельку. Оставалось решить, где её купить. Больше всего мне нравится лоток, над которым было натянуто белое полотнище с надписью: ГОРЯЧИЕ САРДЕЛЬКИ — ЭКСТРА-КЛАСС. Ведь это слово — «экстра» — что-то означает. Но что? Может, здесь они крупнее. Или жирнее. Или дешевле.

Продавец в белом переднике уже кивал мне и вытаскивал сардельку из жаровни. Я взял сардельку в одну руку, в другую — булку, в бумажке у меня была горчица. Сарделька обжигала меня, но я был счастлив. Сначала я облизал её со всех сторон, потом облизал даже пальцы, по которым стекала горячая, жирная вода. Потом я надкусил её и со смаком высасывал из неё сок. Когда я откусил от неё во второй раз, я почувствовал на зубах что-то твёрдое. Это был обломок деревянной шпильки, которую используют для набивки сарделек. Конечно, деревяшку можно было выкинуть, а сардельку доесть, но я придумал кое-что получше. Пойду-ка я покажу деревяшку продавцу и получу новую сардельку. А кусок сардельки, который я между тем съел, остаётся в мою пользу.

Я пробился сквозь толпу людей к лотку и начал:

— Гляньте, что у меня в сардельке! Там кусок дерева!

Продавец поглядел на меня, а потом сказал так спокойно, будто он давно уже меня ждал:

— Ну и что из этого? Может, ты у нас такой изнеженный, что боишься зубы поломать? Не нравится — выбрось её! И проваливай!

Все вокруг меня смеялись, и я отошёл разочарованный. Правда, сардельку я не выбросил: она мне и так пришлась по вкусу. Но моей кроне пришёл конец. А значит, кончилось для меня и гулянье в Свакове.

Домой я шёл не спеша, меня интересовала каждая бабочка, каждый жучок. Порой я напевал про себя. От бабушки я знал много песен. Как она пела! Ссадины она лечила арникой, нужду — песней. Песней сыт не будешь, но она согревала нас, утешала и помогала забыться в тяжёлую минуту. Много песенок знала бабушка — видно, они часто нужны были ей, чтобы прогнать печаль и слёзы.