Энхиридион. Краткое руководство к нравственной жизни

§ 3. Переведи, если сможешь, речи твоих собеседников на подобающий предмет, а если окажешься в кругу чужестранцев, то молчи.

§ 4. Не следует много смеяться по поводу разных вещей и пусть смех твой не будет разнузданным.

§ 5. Вообще не клянись, если это возможно. В противном случае по возможности отказывайся.

§ 6. Пиры с людьми посторонними и непричастными к мудрости отвергай. Но если когда-нибудь доведется, внимательно следи за тем, чтобы не опуститься до поведения невежды. Знай, что если друг твой замаран, то общаясь с ним, даже если сам был чист, неизбежно замараешься.

§ 7. Заботы о теле принимай не далее необходимого, например пищу, питье, одежду, жилище, прислугу, а все, что касается славы и удовольствия, отсеки напрочь.

§ 8. Что касается любовных утех, то, насколько возможно, следует хранить чистоту до брака. Прикоснувшись к любовным утехам, следует брать себе из них то, что законно. Однако не будь в тягость тем, кто им предан, не изобличай их и не разноси повсюду, что сам ты к ним не причастен.

§ 9. Если сообщат, что кто-то плохо отзывается о тебе, не старайся оправдываться. Напротив, ответь: «Этот человек не знал о прочих моих пороках, иначе он не ограничился бы только этими».

§ 10. Нет надобности часто посещать зрелища. Если когда-нибудь выпадет случай, покажи, что не заботишься ни о чем, кроме самого себя. Это значит — желай, чтобы происходило то, что происходит, и чтобы побеждал тот, кто побеждает. Ведь таким образом ты не испытаешь затруднений. Однако полностью воздержись от крика, смеха и сильных телодвижений. Ведь из подобного рода вещей явствует, что ты в восторге от зрелища.

§ И. Не присутствуй легкомысленно и бездумно на публичных чтениях, но, коли доведется, сохраняй серьезность и спокойствие и одновременно не будь никому в тягость.

§ 12. Всякий раз, когда ты собираешься с кем-то встретиться, особенно если он из числа влиятельных людей, представь себе, что сделал бы в этом случае Сократ или Зенон, и у тебя не будет сомнений в том, как следует достойно вести себя на предстоящей встрече.

§ 13. Всякий раз, когда ты пойдешь к кому-то из людей влиятельных, представь себе, что ты не застанешь его дома, что перед тобой не отворят дверь, или, наоборот, влепят тебе ею в лоб, наконец, что человек тот и думать о тебе забыл. И если приличествует идти при таких обстоятельствах, то, придя, терпи все происходящее и не говори самому себе, что дело того не стоило. Это означало бы вести себя как профан и обижаться на внешние вещи.

§ 14. В беседах не упоминай часто и неуместно о своих делах и невзгодах. Ведь насколько тебе приятно вспоминать о пережитом, настолько же другим будет малоприятно слушать о твоих злоключениях.

§ 15. Пусть не возникнет желания вызывать смех. Такое поведение есть скользкий путь к невежеству, оно ослабляет уважение к тебе окружающих.

§ 16. Опасно впадать в сквернословие. Всякий раз, когда произойдет нечто подобное, выскажи, если это будет уместно, свое порицание в адрес сквернослова, а если это будет не к месту, то, умолкнув, залившись краской и сделав скорбное лицо, дай понять, что ты в негодовании от сказанного.

XXXIV

Всякий раз, когда начнешь мечтать о каком-нибудь наслаждении, остерегайся, как и во всех прочих вещах, увлечься этими фантазиями. Пусть это наслаждение обождет, а ты возьми себе отсрочку. Затем вспомни о том времени, когда ты будешь вкушать удовольствие и о том времени, когда, вкусив, ты после станешь раскаиваться и бранить самого себя. Противопоставь этому, как, воздержавшись, ты будешь радоваться и хвалить самого себя. А если ты сочтешь, что время приступить к делу, смотри, чтобы над тобой не взяла верх сладость, приятность и привлекательность, присущая наслаждениям. Сравни, насколько приятнее осознавать, что ты одержал над всем этим победу.

XXXV

Всякий раз, когда ты будешь делать то, что счел нужным, не бойся, если тебя увидят за этим занятием, даже если чернь начнет судить об этом несправедливо. Ведь если ты поступаешь неправильно, беги от этого дела, а если правильно, то отчего ты боишься тех, кто будет порицать несправедливо?

XXXVI

Каким образом выражения «настал день» и «настала ночь» имеют большое значение для разделения, а вот для соединения не имеют. Так, если кто заберет себе большую часть еды, хотя это и имеет значение для тела, но не имеет ценности для сохранения стыдливого поведения и общности на пиру. Следовательно, всякий раз, когда ты ешь вместе с другим человеком, помни, что следует не только смотреть за качеством угощений для тела, но и хранить стыд перед лицом устроителя пира.

XXXVII

Если ты возьмешься за роль, превышающую твои силы, и в ней себя опозоришь, то потеряешь и ту, которую смог исполнить.

XXXVIII

Подобно тому как во время прогулки ты следишь за тем, как бы не наступить на гвоздь и не подвернуть ногу, так же точно следи за тем, как бы не повредить руководящее начало твоего разума. Если ты сохранишь его в каждом деле, то приступишь к нему с меньшей опасностью для себя.

XXXIX

Мерой имущества для каждого является его тело, как нога является мерой для обуви. Если ты будешь держаться этого принципа, то сохранишь меру, а если превысишь ее, то впредь неизбежно понесешься вниз как с откоса. Как и с обувью, если ты превысишь меру, необходимую для ноги, обувь сделается сначала позолоченной, затем окрашенной в пурпур, затем станет расшитой. Ибо нет предела тому, что однажды преступило меру.

XL

Мужчины именуют женщин, начиная с четырнадцатилетнего возраста, госпожами, а те, обнаружив, что не имеют никакого другого занятия, кроме как спать с мужчинами, начинают заботиться о своем украшении и возлагают на это все свои надежды. Стоит указать им на это, дабы они почувствовали, что их почитают за скромность и стыдливость, а не за что-то иное.

XLI

Признаком отсутствия природного дарования является излишнее внимание к собственному телу, например, если человек много упражняется, много ест, пьет, испражняется, совокупляется. Все это следует делать мимоходом, а все внимание пусть будет обращено на разум.

XLII

Всякий раз, когда кто-то причинит тебе зло или дурно о тебе отзовется, помни, что он делает или говорит это, будучи в уверенности, что это входит в его обязанность. Поэтому невозможно, чтобы он следовал твоим, а не своим представлениям. Следовательно, если твое представление покажется ему ложным, то вред испытает тот, кто впал в заблуждение. Ведь если истинное соединение кто-то сочтет ложным, то вред терпит не соединение, а человек, впавший в заблуждение. Исходя из этих принципов, ты равнодушно отнесешься к своему порицателю. При каждом случае говори: «Ему показалось».

XLIII

Всякое дело имеет две ручки — одну, за которую его можно нести, и другую, за которую нести нельзя. Если твой брат совершит несправедливость, не смотри на дело со стороны совершенной несправедливости, поскольку это та ручка, за которую нести нельзя. Смотри на дело с той стороны, что он твой брат, что он вскормлен вместе с тобой. Таким образом, ты возьмешься за ту ручку, за которую можно нести.

XLIV

Эти слова не соединяются между собой: «Я богаче тебя, следовательно, я лучше тебя; я красноречивее тебя, следовательно, я лучше тебя». А эти соединяются гораздо лучше: «Я богаче тебя, следовательно, мое имущество предпочтительнее твоего; я красноречивее тебя, следовательно, мое красноречие выше твоего». Но сам ты не являешься ни имуществом, ни красноречием.

XLV

Некто моется быстро? Не утверждай, что он моется плохо, но скажи, что он моется быстро. Некто пьет много вина? Не утверждай, что он поступает плохо, можно только сказать, что он много пьет. Ведь не разобрав этого мнения, откуда ты можешь знать, действительно ли он поступает плохо. Таким образом, ты не сможешь брать воспринимаемые образы вещей и соглашаться при этом с другими, тобой не воспринятыми.

XLVI

§ 1. Нигде не именуй себя философом и не рассуждай среди профанов о философских наставлениях. Вместо этого выполняй то, чему учат эти наставления. Например: на пиру не рассуждай о том, как следует есть. Вместо этого ешь как должно. Помни, что Сократ повсюду настолько отстранял от себя всякие похвалы, что когда к нему пришли просить, чтобы он познакомил их с философами, он сам проводил их к ним. Так он переносил пренебрежение к себе.

§ 2. Если среди простецов возникнет обсуждение философских предписаний, молчи как можно дольше. Ибо велика опасность тотчас изрыгнуть то, что еще не переварил. И всякий раз, когда кто-то бросит тебе в лицо, что ты ничего не знаешь, не огорчайся. Знай, что именно в этот момент ты приступаешь к делу. Оттого и овцы, не принося пастухам траву, показывают при этом, сколько они съели — переварив ее внутри себя, они приносят шерсть и молоко.

XLVII

Всякий раз, когда ты будешь без больших затрат заботиться о своем теле, не хвастайся этим. Если будешь пить воду, не труби при каждом удобном случае, что пьешь воду. И если захочешь упражнениями укрепить свое тело к труду, делай это для себя, а не для посторонних. Не обнимай статуй, но если будешь сильно страдать от жажды, набрав в рот холодной воды, выплюнь и никому об этом не рассказывай.

XLVIII

§ 1. Жизненная позиция и характерная черта человека, непричастного к мудрости: он ожидает пользы или вреда не от самого себя, а от внешних обстоятельств. Жизненная позиция и характерная черта философа: всякую пользу и вред он ждет от самого себя.

§ 2. Признаки преуспевающего в мудрости: он никого не упрекает, никого не хвалит, никого не порицает, никого не обвиняет, не говорит о себе, как о человеке значимом и знающем нечто. Всякий раз, когда он терпит препятствие или затруднение в каком-то деле, он винит в этом самого себя; если его кто-то похвалит, он смеется в душе над тем, кто хвалит, а если тот начинает порицать, он не оправдывается. Он будет обходить такого человека стороной, как это делают больные, боясь потревожить начинающее приходить в норму здоровье, покуда силы окончательно не восстановятся.

§ 3. Он устранил от себя всякое стремление, а уклонение полностью перенес на то, что, находясь в нашей власти, противоречит природе. Он пользуется во всем ослабленным стремлением. Его не заботит, если он кажется глупцом или невеждой. Короче, он караулит себя как врага и злоумышленника.

XLIX

Всякий раз, когда кто-либо станет похваляться, что понимает и может истолковывать сочинения Хрисиппа, говори себе, что если бы Хрисипп не написал их темно и неясно, этот человек не имел бы причины гордиться собой. А я чего хочу? — Я хочу познать мою природу и ей следовать. Я спрашиваю, кто может этому научить и, услышав, что это может Хрисипп, иду к нему Но я не понимаю написанного и тогда я ищу толкователя. Вплоть до этого момента не происходит ничего из ряда вон выходящего. Но вот я нашел толкователя и мне остается воспользоваться наставлениями. Это единственное, что является прекрасным. Но буду ли я изумляться перед этим искусством истолкования? Разве я не превратился из философа в грамматика? Разве что вместо Гомера я объясняю Хрисиппа. Я скорее зальюсь краской стыда, когда кто-то попросит меня: «Прочти мне Хрисиппа», — если при этом не смогу показать, что мои поступки созвучны моим словам.

L

Все, что дается тебе, храни как законы, словно совершишь святотатство, если нарушишь предписания. Все, что о тебе скажут, не принимай во внимание, ибо это не твое.

LI

§ 1. До каких пор ты будешь откладывать считать себя достойным всего наилучшего и ни в чем не нарушать предписаний руководящего разума? Ты получил наставления, с которыми надлежало согласиться, и ты уже согласен с ними. Какого ты еще ждешь наставника, чтобы переложить на него обязанности твоего исправления? Ты уже не юноша, а зрелый муж. Если ты станешь безответственно и легкомысленно изобретать отсрочку за отсрочкой и назначать себе все новые и новые сроки, по истечении которых ты займешься самим собой, в конце концов, ты проживешь вплоть до самой смерти жизнь не преуспевающего в мудрости, а жизнь простеца.

§ 2. Уже сейчас сочти себя достойным жить как совершенный философ, и все, что кажется наилучшим, станет для тебя нерушимым законом. И если тебе предстоит нечто приятное или трудное, славное или бесславное, помни, что настал час твоего состязания, начались Олимпийские игры, и уже нельзя ничего откладывать, и что в один день успех либо гибнет, либо обретается.

§ 3. Сократ обрел совершенство благодаря тому, что во всем обращал внимание исключительно на внутренний смысл. А ты хоть и не Сократ, однако, должен жить как человек, намеревающийся стать Сократом.

LII

§ 1. На первом и наиглавнейшем месте в философии польза наставлений, например: «Не должно лгать». На втором стоят доказательства, например: «Откуда следует, что не должно лгать?». Третье место занимают утверждения и разделения, например: «Откуда следует, что это является доказательством?», «Что есть доказательство?», «Что есть следствие?», «Что есть спор?», «Что истинно, а что ложно?».

§ 2. Третье место необходимо по причине второго, а второе по причине первого. Но самое важное, на котором следует остановиться — это первое место. Но мы поступаем наоборот, ибо мы останавливаемся на третьем месте и вся забота у нас о нем, а о первом мы и вовсе не думаем. По этой причине мы лжем. А как доказать, что лгать не должно — это у нас всегда под рукой.

LIII

§ 1. Во всяком деле должно держать под рукой следующее:

Веди меня, о Зевс, веди и ты, Судьба, Туда, где вами быть мне уготовано. С охотою пойду, а коль желанья нет, С позором, но пойду, куда назначено. § 2. Кто честно уступает неизбежности, — Мудрец меж нами и богов устав постиг.

§ 3. Но, Критон, если так угодно богам, пусть так и будет.

§ 4. Убить меня Анит и Мелит могут, а вреда причинить не могут.

Симликий

КОММЕНТАРИЙ НА «ЭНХИРИДИОН» ЭПИКТЕТА

ВВЕДЕНИЕ

О жизни Эпиктета и о его кончине написал Флавий Арриан, изложивший в пространном сочинении беседы Эпиктета. Из него можно узнать, каким мужем был [Эпиктет] в жизни. И эту книгу, которая называется «Краткое руководство к нравственной жизни» Эпиктета, составил все тот же Арриан, выбрав из наставлений Эпиктета самое важное и необходимое в философии, а равно самое побудительное для души. Об этом сам Арриан говорит в своем письме к Мессалину,[41] которому, как своему ближайшему другу, и в особенности, как почитателю Эпиктета, он посвятил свое произведение. Почти те же самые мысли и почти в тех же словах встречаются в написанных Аррианом «Беседах» Эпиктета.

Цель этой книги, если она попадет в руки тех, кто будет руководствоваться ею и не только слушать, но и испытывать эмоциональный восторг от побуждающих их к действию слов, — сделать нашу душу свободной, какой ее и задумал создавший и породивший ее на свет демиург и отец,[42] чтобы душа ничего не боялась, ни от чего не печалилась и не была подвластна ничему, что хуже нее.

Книга имеет название «Краткое руководство к нравственной жизни», потому что она всегда должна быть наготове под рукой у тех, кто хочет жить хорошо. Ведь то, что находится под рукой у солдата — это меч, ибо меч обязан быть «под рукой» у тех, кому он служит. Слова же имеют весьма сильное воздействие на наши души. В результате этого воздействия люди, которые еще не совсем мертвы, испытывают удары от слов, замечают свои страсти и получают стимул к их исправлению — одни в большей степени, другие в меньшей. И если кто-то не испытывает воздействия этих слов, то его смогут исправить лишь загробные кары.[43]

Это сочинение воспитывает человека как существо, обретающее свою сущность благодаря разумной душе, которая пользуется своим телом как инструментом.[44] Поэтому [Эпиктет] позволяет и жениться и заводить детей и вкушать прочие радости жизни. Но во всех случаях он хочет, чтобы разумная душа хранила себя неподвластной телу и неразумным страстям и использовала их на собственное благо. Что же касается внешних вещей, которые кажутся благами, то [Эпиктет] позволяет умеренно наслаждаться теми, которые могут быть созвучными истинному благу, а те, что к нему неприложимы, он советует полностью отвергать.

У всякого в этих рассуждениях может вызвать удивление то, что тех, кто повинуется и выполняет сказанное в них, эти рассуждения делают блаженными и счастливыми так, что они не нуждаются в обещаниях посмертных наград за добродетель, хотя и награды несомненно последуют.

Ибо тот, кто пользуется своим телом и своими неразумными страстями как инструментами, в любом случае обладает отдельной от них сущностью, сохраняющейся после их гибели и ясно, что это начало обладает совершенством, которое соответствует его сущности. Но даже если кто-то предположит, что душа наша смертна и гибнет вместе с телом, то и в этом случае, живя по этим наставлениям [Эпиктета], обретая собственное совершенство, наслаждаясь собственным благом, он действительно является счастливым и блаженным. Ибо и человеческое тело, хотя оно и смертно, обретая свое природное совершенство, обретает и свое благо и уже ни в чем более не нуждается.[45]

Рассуждения в книге краткие, но исполненные мысли в соответствии с тем видом поучений, которые у пифагорейцев называются «наставлениями».[46] Кроме того, имеется некий порядок, сохраняемый от начала до конца, объединяющий почти все рассуждения, существует общая смысловая последовательность глав, которую мы увидим по мере продвижения вперед. И хотя главы книги написаны отдельно, все они имеют целью единое искусство — направление человеческой жизни. Все рассуждения устремлены к одной цели — побудить рационально устроенную душу к охране собственного достоинства и к соответствующему природе пользованию собственными действиями. И хотя рассуждения прозрачны, нелишне, пожалуй, по возможности их развернуть. Ибо и тот, кто составляет комментарий, глубже проникнется ими и лучше постигнет заключенную в них истину, и те, кто стремятся к познанию,[47] но не имеют достаточной привычки к таким рассуждениям, они в нашем объяснении найдут, пожалуй, для себя некоторое руководство.

Однако сначала, как я уже сказал, необходимо уточнить, какого рода человеку адресованы эти наставления, и к какой добродетели человеческой жизни[48] ведут они того, кто к ним прислушивается. Итак, они не нацелены на человека, способного жить чистой жизнью, ибо он, насколько позволяют его силы, хочет бежать от своего тела и от телесных страстей и сосредоточиться в самом себе. Еще менее наставления эти адресованы человеку созерцательного образа жизни, ибо он, преодолев границы своей разумной жизни, хочет полностью принадлежать к лучшему миру. Эти наставления подходят тем, чья сущность соответствует рациональной жизни, кто пользуется своим телом как инструментом и не считает тело частью своей души, а душу частью своего тела; они не считают, что душа вместе с телом создает человека, словно он состоит из двух частей — из своей души и своего тела. Ибо понимаемый таким образом человек есть человек обычный,[49] смешанный[50] со своим рождением и им подавленный. К разуму он имеет не большее отношение, чем существо неразумное, и по этой причине он в собственном смысле слова не может называться человеком. Но тот, кто действительно желает быть человеком и желает вернуть себе былое природное достоинство,[51] которое Бог преимущественно перед неразумными существами даровал человеку, старается чтобы его разумная душа вела такую жизнь, какая соответствует ее природе, чтобы она управляла своим телом, возвышалась над ним и пользовалась им не как своей составной частью, а лишь как инструментом. Этому человеку принадлежат этические и гражданские добродетели, к которым призывают эти наставления.

Что именно такой человек является истинным человеком, обретающим свою сущность благодаря своей разумной душе, — прежде всех показал платоновский Сократ в беседе с красавцем Алкивиадом, сыном Клиния. Приняв этот принцип, [Эпиктет] учит тех, кто прислушивается к нему, посредством какого образа жизни и с помощью каких дел такой человек способен достичь своего совершенства. Ибо подобно тому как наше тело, выполняя согласованные с природой движения, управляется благодаря им и становится сильнее, точно также и наша душа с помощью согласованных с природой действий приводит свою сущность в соответствующее природе состояние. Но нисколько не помешает чтению этих наставлений, но даже, пожалуй, будет необходимым, прежде чем мы шаг за шагом будем вести наш рассказ, наперед объяснить и показать принятый Эпиктетом принцип, состоящий в том, что человек, являющийся истинным человеком, — это разумная душа, пользующаяся своим телом как инструментом. Ибо Эпиктет, предоставляя обозрению подобающие и свойственные такому человеку действия, побуждает и призывает своих последователей к тщательному их познанию и совершению, дабы с их помощью, как я уже сказал, мы совершенствовали нашу собственную сущность. А то, что это есть истинный человек, [Эпиктет] не доказывает, а как я сказал, принимает как исходный принцип.

Итак, Сократ, позаимствовав пример из самой очевидности, а именно, что человек в своем труде пользуется разумом точно так, как он пользуется своей рукой,[52] и присовокупив к этому, что то, что пользуется — это одно, а то, чем пользуется — это другое, а именно инструмент, вывел заключение, что человек есть начало, пользующееся своим телом как инструментом. А пользуется своим телом как инструментом и в ремеслах, и в других действиях не что иное, как разумная душа. Затем, опять взяв из уже сказанного, что начало, пользующееся своим телом, повсеместно правит тем, чем пользуется, методом разделения,[53] делает следующий вывод, говоря, что человек неизбежно должен быть либо своей душой, либо своим телом, либо одновременно и тем и другим. Итак, если человек управляет своим телом, а его тело не управляет собой, то явствует, что человек не есть тело. Однако он не является по той же самой причине одновременно и тем и другим. Ведь если человек управляет своим телом, а тело не управляет собой, то управляющее начало не может одновременно быть и тем и другим. Но в целом, если тело само по себе неподвижно и мертво, а наша душа представляет собой движущее начало, и если даже в ремеслах мы видим, что движение придает ремесленник, а в движение приводятся ремесленные инструменты, то ясно, что наше тело по отношению к нашей душе занимает положение инструмента. Следовательно, душа есть человек, и желающий заботиться о человеке пусть заботится о разумной душе, и пусть постоянно проводит время рядом со свойственными ей благами. Ибо тот, кто заботится о нашем теле, заботится не о человеке и в действительности не о нас, а лишь об инструменте. А кто печется о деньгах и тому подобном, заботится не о человеке и не об инструменте, принадлежащем человеку, а о том, что прислуживает его инструменту.

I,1

[«§ 1. Из существующих вещей одни находятся в нашей власти, другие нет. В нашей власти мнение, стремление, желание, уклонение — одним словом все, что является нашим. Вне пределов нашей власти — наше тело, имущество, доброе имя, государственная карьера, одним словом — все, что не наше».]

В нашей власти то, говорит он, в чем мы являемся хозяевами, и над чем мы имеем власть. [Ибо] мы именуем находящимся во власти каждого то, что он имеет не от другого, а также то, чему не может помешать кто-либо другой. Таковыми являются движения нашей души, возникающие внутри на основе ее суждения и выбора. Ибо выбор не может провоцироваться извне. И хотя объект выбора будет находиться вовне, сам выбор и побуждение к предмету желания находится внутри нас. Таковым является иметь то или иное представление о вещах; например, что богатство или смерть или что-то из других вещей является либо благом, либо злом, либо безразличным. Ведь, услышав от другого, мы составим себе мнение об этом предмете либо так, либо иначе, но, однако, мы его себе составим, а вовсе не будем говорить, как говорят обученные птицы: «Пью подслащенное вино», не понимая смысла того, что они говорят. Мнение и представление являются нашим движением, иногда спровоцированным извне и вызванным тем, кто нас научает. Но, однако, следует помнить, что не наставник вложил в нас это движение. Таковым проявлением движения является стремление к чему-либо, но и оно происходит изнутри. Ведь если то, к чему мы стремимся, находится вовне, и даже если для стремления возникает какая-либо внешняя отправная точка, тем не менее само стремление целиком находится внутри нас. Мы находим эти стремления не как те, кто имеют свое движение, получая его от толчка другого, но, скорее, как люди, разбуженные в своей собственной жизни. И желание является началом такого рода, а именно — тяга души к предмету своего желания; и уклонение, противоположное желанию, являющееся отклонением и бегством от того, что является предметом уклонения.

Однако ясно, что впереди идет представление, являющееся неким приличествующим человеку рациональным знанием. Всякий раз, когда возникает представление о нашем зле или добре, действительном или мнимом, в любом случае возникает уклонение, либо желание, а за ним следует стремление. Ведь сначала нужно получить стремление или отвращение и таким образом либо стремиться приблизиться к желанному, либо уклониться от того, от чего мы уклоняемся, что является противоположным тому, к чему стремимся. Однако стоики поставили желание и противоположную ему антипатию впереди стремления и уклонения, приняв во внимание движения души, предшествующие стремлению и уклонению.[54]

Но неразумные стремления, то есть гнев и страсть, находясь в соединении с нашими телами и будучи проявлением жизни наших тел, настолько, что кажется, что они произрастают из смешения тел, содержат в себе много чужеродного движения. Они не имеют еще полной власти и не правят в полной мере испытывающими их людьми, хотя сами эти стремления возникают изнутри. Но даже разумная душа, всякий раз, когда вверяет себя телу, а также неразумным телесным движениям, тогда и сама становится куклой-марионеткой[55] и подвергается внешнему воздействию и уже не содержит в самой себе свободных движений. Но когда она станет действовать согласно со своей природной силой, тогда она сама собой свободно и самовластно начнет движение внутри; в такой душе то, что находится в нашей власти, представляется бесспорным. А чтобы нам понять точнее и то. что значит «в нашей власти» и в каких из существующих вещей оно заключено, и то, что это является корнем и началом вечного благоденствия и всякого несчастья для людей, давайте поговорим об этом, вернувшись немного назад.

Источником и началом всего сущего является Благо. Ибо все домогается его, все стремится к нему.[56] Благо является началом и концом всего. Благо порождает из себя все — и начальное, и среднее, и конечное. Начальное, сопряженное с самим собой, производит подобное самому себе: одна доброта — много доброты, одна простота и единство, превосходящее все единства — много единств; одно начало — много начал. Единое начало, благо и Бог являются одним и тем же. Ибо Бог является первоначалом и причиной всех вещей. Но неизбежно, чтобы первоначало было самым простым, поскольку то, что имеет в себе хоть какое-нибудь соединение и множественность занимает второе место после единого. И множественность, и все, что не есть благо, стремится к благу, поскольку благо выше них; и то, что само не является началом, в любом случае является производным от начала. Но неизбежно, чтобы [первое и простейшее] имело высшую и всеобъемлющую силу. А избыток силы состоит в том, что эта сила, производя все из самой себя, производит подобное себе, вместо неподобного. По этой причине одно начало производит из себя многие начала и много простоты и много сопряженной с собой доброты. Ибо все сущее, имея различия между собой, и умноженное благодаря своим различиям, по отдельности возводится к единому свойственному ему началу. Например, все красивое, какое где только ни есть, и в душах и в телах, возводится к одному источнику красоты. Точно так же и все соразмерное и все истинное.[57] И все определенным образом являются единосущными с первоначалом, насколько они являются началами и источниками, и благами с подобающим им пропорциональным ослаблением. Ибо каковым является единое начало по отношению ко всему сущему, таковым является каждое начало по отношению к множеству, обладающему свойствами этого единого начала. Ведь было бы невозможно, если бы всякое множество, разделенное неким различием, не стремилось к свойственному ему началу, представляющему единую и тождественную форму. Ибо всякому множеству предводительствует единое, и всякая особенность, содержащаяся во многих вещах, от единого переходит на все вещи.

Итак, все частичные начала заключаются в целом и охватываются им. Они не разделяются по месту и числу, но находятся как части внутри целого, как множество внутри единого и как число в единице. Ибо это начало является всем, предшествует всему. Вокруг одного начала собираются многие начала, и в одной доброте помещаются многие доброты. И это общее начало не является началом чего-то определенного, подобно тому как каждое из других частных начал: одно начало — красоты, другое — истины, третье — соразмерности, четвертое — чего-нибудь иного. Нет, оно является непосредственно Началом. Оно — не начало сущих вещей. Оно — Начало Начал. Ибо необходимо, чтобы начальная особенность шла не от множества, как у прочих вещей, но сводилась к единой вершине — к Началу Начал.

Итак, первые блага, произведенные от первого Блага, благодаря своей единородности с ним, не перестали быть благами; неподвижные, неизменные и постоянно прибывающие в бесконечном блаженстве, они не нуждаются в благе, поскольку сами по себе являются благами. Но все прочие, произведенные от отдельного блага и многочисленных доброт, перестав сами быть благами, утратив возможность безмятежного, зиждятся внутри бытия божественной доброты и имеют благо пропорционально своему в нем участию. Но краткие и получающие движение не от самих себя вещи, например, тела, имеют свою сущность и движение извне. Они не способны утвердить себя, поскольку подверженные делению, неустойчивые сущности не могут во всем соответствовать самим себе, между тем как каждое в отдельности целое является причиной самого себя. Они не могут приводить себя в движение, поскольку сами по себе они являются мертвыми и лишенными движения. Таким образом, они получают свое благо извне. Средние стоят ниже неподвижной и не меняющей своего положения природы; они движутся, но движутся не сами по себе, а приводятся в движение иными внешними объектами, как, например, тела. Таковы души, приводящие в движение сами себя и свои тела. По этой причине мы называем движимые изнутри тела одушевленными а движимые только извне — неодушевленными.

Итак, душа, получая движение от самой себя, приводит в движение также и тела. Ведь если бы она приводила в движение тела, сама получая движение от чего-то внешнего, то тело, собственно, приводилось бы в движение тем, что приводит в движение душу. Итак, она сама является самодвижущейся субстанцией, она ниже неподвижной природы и получает благо соразмерно своему в нем участию. Она движется по направлению к благу, но движется при этом сама по себе и не получает движения от другого.[58] Она желает блага и стремится к нему. Душам свойственны следующие движения: желание, побуждение, стремление, выбор. Но первые из числа душ, поскольку произведены непосредственно самим благом, даже если в чем-то уступают ему оттого что сами не являются самостоятельными благами, тем не менее стремятся к благу. Однако они, как сородственные благу, по своей природе неотступно тянутся к нему и имеют направленный единственно на него выбор и при этом не отклоняются к худшему. И если взвешенный выбор является выбором чего-то одного лучшего вместо другого худшего, то у этих душ, пожалуй, отсутствует взвешенное желание, если только не назвать этот выбор взвешенным выбором, поскольку он выбирает первые блага. Души людей, прикованные и к тому, что вверху и к тому, что внизу, склонны по этой причине обращать себя и к тому, и к этому. Всякий раз полностью склоняясь к тому, что вверху, они получают простые и непротиворечивые стремления и выбор. Но всякий раз, когда душа не в силах стремиться ввысь из-за своего стремления вниз, которое по природе присуще душе для одушевления и придания движения телам неодушевленным и движимым другими извне, чтобы привести в природный порядок то, что от природы получает движение с чужой помощью для того, чтобы тела участвовали во благе, — ибо душа своим движением приводит в движение то, что может двигаться только с помощью других, — тогда душа, сосуществуя и отдавая себя рождающимся, гибнущим и несущимся к утрате своего блага, уже не имеет более своего свободного выбора. Она непрерывно несется к чему-то желанному и благому, либо действительно являющемуся таковым, либо, из-за присущего ему некоторого наслаждения, ложному и прельщающему благу. Ведь поскольку с истинным благом соединено истинное наслаждение, то душа, где только почувствует тень наслаждения, не разбирая, истинное оно и родственное ли истинному благу или ложное и лишь тень, похожая на благо только своим названием, бежит к нему как ко благу, не замечая, что оно содержит в себе множество огорчений; и во всяком случае на первом месте в нем стоит огорчение. Не получает удовольствия едящий, не получив прежде огорчения от голода, и не наслаждается пьющий, не испытав жажды. Во всех случаях с наслаждением сопряжено огорчение. И если ты остановишь наслаждающегося питьем, когда он пьет, то увидишь еще присутствующую в нем жажду. До тех пор существует наслаждение, покуда ему сопутствует огорчение. Ибо когда прекращается голод, жажда, холод или что-то подобное, то вещи им противоположные уже не кажутся приятными, но вызывают пресыщение. По большей части огорчение сопутствует тем людям, которые превосходят меру в наслаждении.

Из-за выбора приятного блага мы впадаем в ошибки, в то время как благодаря выбору истинного блага приходит успех. Нашим выбором, нашим взвешенным решением мы обретаем благо или ему противоположное. Ведь всякий раз, когда наш выбор свободен и чист, свойственен разумной душе, благодаря которой мы обретаем нашу сущность, тогда он стремится к вещам действительно и воистину достойным выбора. Поэтому собственное благо души называется Добродетелью, словно ее по справедливости надлежит избрать; оно возникает благодаря подлинному выбору. Всякий раз, когда наша душа тянется к лишенным здравого смысла желаниям и считает своим то, что принадлежит им, она обретает ложный выбор. Стало быть, и это находится в нашей власти — наш выбор и обоснованное желание. Ибо предположение, стремление, желание и уклонение сводятся к нашему выбору и обоснованному желанию. Все они являются внутренними движениями нашей души, а не стимулами извне. По этой причине душа господствует над ними. Поэтому Бог, законы и благоразумные люди разграничивают успехи и неудачи, глядя на выбор и обоснованное желание, а вовсе не на сами действия, поскольку последние не в нашей власти и обретают свой образ благодаря выбору и обоснованной воле. Ведь и непреднамеренное убийство получает прощение как совершенное не по выбору и не по нашему своевольному желанию, а тот, кто совершил оправданное и справедливое убийство, даже удостаивается похвал. Таким образом, не сами действия несут в себе добро или зло, но получают свой образ от нашего выбора и находящейся в нашей власти воли.

Итак, правильно начал с этого свое наставление Эпиктет. Он советует нам соотносить с этим все наши намерения, поскольку на основании этого мы участвуем либо в добре, либо во зле. Когда он говорит: «Из существующих вещей одни находятся в нашей власти, а другие нет», — то он делает разделение не всех вещей, но тех, что в нашей власти и окружают нас. Ведь это противопоставление не будет иметь никакого равновесия, которое приличествует разделениям, если кто-либо к части вещей, находящихся в нашей власти, припишет существующие за пределами мира и существующие в самом мире.

Но поскольку некоторые настаивают, что нет ничего в нашей власти, и одни считают, что все наши действия и чувства проистекают из необходимости, а другие, что все они — результат случайности, поскольку мы действуем случайно и как попало, словно катящиеся цилиндры, то достаточно было уже сказано о вещах, находящихся в нашей власти и о постановке нашего выбора, об обоснованном желании, и о необходимом для него основании. Однако ничто не препятствует предварительно высказаться против тех, кто упраздняет свободу воли.

Так вот, случайность и то, что не в нашей власти, а также то, что именуется «как придется» — если об этом говорится так, будто мы действуем без какой-либо намеченной цели, — то это неверно и даже, если бы это было верно, то все равно не распространялось бы на все наши действия. Ибо все искусства и вся природа, наметив себе некую цель и предел, направляют к нему от начала до конца все свои усилия. И вообще всякое движение и действие одушевленных существ совершается ради какого-либо блага, будь оно истинным или мнимым. Ведь и бегство от вреда совершается через благо и считается полезным. И если кто-то понимает «случайно» и «как придется» таким образом, что то, к чему мы стремимся, является невозможным либо вредным — как, например, мы говорим: «Кто-то „случайно" и „как придется" прописал кому-то лекарство, которое либо не может помочь, либо иногда даже вредит», — то, говоря так, он не упраздняет сам принцип «в нашей власти». Ведь мы говорим, что в нашей власти находятся стремление и уклонение не только от возможных, но также от невозможных и вредных вещей. Поэтому мы говорим, что не только успехи, но и надежды находятся в нашей власти.

Те, кто говорят, что наше мнение и стремление, и вообще желание, и обоснованная воля являются вынужденными, лишенными свободы и не находятся в нашей власти, что-де они приводятся в движение извне, а вовсе не исходят от нас, — называют причиной всего этого нашу нужду. Ведь кто, называя голод, жажду или холод, волей-неволей не стремится к пище, питью или теплу? Кто, страдая от болезни, не жаждет здоровья? Некоторые утверждают, что само то, что мы предполагаем, то, к чему стремимся, или чего избегаем, волей-неволей притягивает нас к себе. Ведь кто из тех людей, кто хоть немного овладел арифметикой, не сможет предположить, что дважды два — четыре? И каким образом мы вправе так предполагать? Разве не в большей мере это находится во власти природы того, что предполагается? Кто, заметив благо, прекрасное или вещи им противоположные, не стремится к одним и не уклоняется от других, побужденный ими же самими? Ведь и наилучшие из ученых говорят, что то, к чему мы стремимся, является главным движущим началом. А то, что получает движение по причине неотступной необходимости — разве может оно быть в нашей власти? Другие выставляют причиной душевное состояние человека, испытывающего стремление, что он-де стремится к тому, к чему его предназначила природа, поскольку он не властен не стремиться к этому. Ведь благоразумный стремится к благоразумным делам и занятиям, а распущенный — к делам непотребным, и не во власти обоих, даже если они захотят, не стремиться к этому. Некоторые, не довольствуясь собственными стремлениями и не желая, чтобы они осуществлялись, тем не менее своим душевным складом и усвоенными обыкновениями влекутся к привычным желаниям и увлекаются ими, словно не властны поступать иначе. И знающий человек судит о своих делах правильно, а несведущий ложно. Да иначе и быть не может. Ведь сведущий не властен судить ложно, и уж во всяком случае не во власти несведущего судить правильно. Но даже невежда не властен предполагать ложное, как не во власти сведущего предполагать неложное. Ведь если бы это было в его власти, невежда бы не выбрал ложные предположения, и дельный человек не избрал бы себе ложные суждения, если бы в его власти было судить о вещах верно. Невозможно, чтобы он делал ложные умозаключения в вещах, в которых он знаток, даже если предположить, что он хочет этого. Ведь невозможно, чтобы в чувственных вещах ошибались люди, одаренные сильным чувственным восприятием. Точно так же обстоит дело с вещами, воспринимаемыми разумом. Некоторые люди, отрицая сам принцип «в нашей власти», могут высказываться подобным образом. Большинство же людей считают причиной как всего прочего, так и наших стремлений, мнений и выбора установленное судьбой вращение небесного свода. Они приводят в свидетели астрологов, утверждающих по расположению звезд в момент рождения, что этот-де будет склонен к сладострастию, тот — жаден до денег, иной будет любителем музыки и философии. Ведь ясно, что они предрекают те стремления, которые эти люди с возрастом произведут на свет. Итак, если они правы, то неизбежно, чтобы эти данные судьбой стремления вышли на свет и не в нашей власти, чтобы вместо этих стремлений вышли на свет другие. Итак, каким образом будет в нашей власти проявлять так или иначе наше стремление, если для нас совершенно неизбежно, хотим мы того или нет, неизменным образом стремиться либо к тому, либо к этому. Существуют эти и, пожалуй, другие такого рода возражения против принципа «в нашей власти», не допускающие, что стремления и уклонения или вообще наш свободный выбор находятся в нашей власти.

По поводу рассуждения о нашей нужде следует заметить, что нужда не провоцирует стремление. Ведь многие из неодушевленных вещей, как, например, растения, имея недостаток в каком-то качестве, к примеру, во влаге, сухости, тепле или прохладе, не стремятся, однако, к ним потому, что не наделены способностью к стремлению. Ибо то, что стремится по необходимости, должно чувствовать то, к чему стремится и двигаться к нему. Итак, нужда не внушает стремления. То, что способно к стремлению, имея нужду, направляет вперед свое стремление для избавления от нужды. Не зуд снабжает нас руками, но когда он возникает, руки приходят к нему на помощь. Не нужда дает нам ремесла, но душа в помощь нужде изобретает и предлагает искусства. Ибо всякое стремление является внутренним движением стремящейся души, исходящим из нее, а не влагаемым в нее откуда-то снаружи. Однако неразумная жизнь неразумных животных, будучи телесной и не имеющей ничего, что стояло бы выше тела, демонстрирует единообразные стремления, направленные на обычные нужды тела. По этой причине эти стремления представляются вынужденными и несвободными. Разумная душа людей, благодаря своему срединному местоположению, имеет троякий вид: один в сторону худшего состояния — телесный и неразумный, другой — к самой себе, третий — к лучшему; она имеет троякую форму жизни и троякое стремление. И всякий раз, когда душа вверяет себя телу и неразумной жизни тела, тогда, считая их нужду своею, по необходимости проявляет одинаковое с ними стремление. И вот это-то и является ее стремлением, имеющим спорную свободу. Так же, когда душа будет жить своею жизнью или жизнью лучшей, чем ее жизнь, тогда она продемонстрирует стремление, соответствующее этим формам жизни, а именно, стремление к свойственному ей благу. Так вот, эта душа имеет право стремиться и к тому, и к этому, поскольку она от природы способна демонстрировать большее число видов стремлений — как худших, так и лучших. От худших стремлений она портится, а от лучших обретает добродетель, поскольку стремление к лучшему является истинным стремлением. Поэтому часто, когда наше тело нуждается, — голодает и жаждет пищи, — душа выказывает стремление к воздержанию от еды либо по причине предписывающего такое поведение установления, либо по причине заботы о самой себе или о своем теле. И ясно, что в этом случае душа имела право проявлять общее стремление с телом, что и делают многие души; но она проявляет стремление к большему благу. Так вот, Эпиктет, обращаясь к разумной душе, естественно утверждает, что в ее власти проявлять стремление тем или иным образом.

В словах тех, кто говорит, что сам объект стремления побуждает душу к стремлению, хотя и содержится некоторая доля истины, однако в меньшей степени, нежели сами они думают. Ведь объект стремления побуждает душу к стремлению не как внешний двигатель. Напротив, он предлагает себя как удобное вместилище, посредством которого к объекту стремления призывается тот, кто по природе своей склонен к нему стремиться. И подобно тому как объект ощущения не влагает способность чувствовать в того, кто чувствует и не имеет обыкновения тащить его к себе, словно движимого чужеродной силой, но сам предмет двигает себя удобным образом для соединения с тем, кто от природы склонен с ним соединиться, так и предмет стремления, протягивая вперед свою пригодность к соединению, вызывает в душе, которая подходит для этого, тягу к себе. Поэтому к предложенным предметам стремления один испытывает стремление, а другие нет. Хотя, если бы предмет стремления имел такую природу, что понуждал стремящегося и передавал бы ему свое движение, то существовала бы полная необходимость того, чтобы все, что наделено силой стремления, стремилось к нему, — одно в большей степени, другое в меньшей. И это оказалось бы не стремлением, а подтаскиванием или насильственным влечением, что можно наблюдать среди телесных объектов. Ибо стремление является неким напряжением, причем, тот, кто испытывает стремление, не сходит со своего места: как, например, мы протягиваем наши руки, но не переходим при этом на другое место. Итак, стремление есть некое движение внутри нас. Таким же точно является мнение и ему подобное. Но иногда это движение совершается сообразно с природой объекта влечения и нашего мнения, а иногда отклоняется в сторону, и это происходит всякий раз, когда нам кажется, что мы устремляемся к чему-то достойному стремления, поскольку оно кажется таковым, но содержит в себе больше того, к чему стремиться не следует. Объект показывает нечто как достойное стремления, посредством чего он и вызывает стремление, так объект и скрывает в себе такое, чего следует избегать. Это качество остается незамеченным из-за присущего объекту кажущегося благообразия. Ведь тот, кто совершает кражу, устремляясь к видимости богатства как к объекту стремления, даже не замечает, что с этим богатством сопряжено то, чего следует избегать — то, что в особенности делает душу несправедливой, — и не опасается этого, а то, что он будет схвачен людьми и понесет наказание, не принимает в расчет из-за своего жгучего стремления, думая лишь о том, что многие из совершающих такие вещи остаются незамеченными. Итак, в нашей власти подвергать исследованию объект стремления, является ли он истинным или всего лишь окрашен видимостью объекта стремления, как это было в нашем рассказе о богатстве. И еще более в нашей власти воспитывать стремление и учить его стремиться к действительно достойным стремления объектам, а не блуждать среди призраков.

В адрес тех, кто утверждают, что, поскольку стремление стремящегося и представление представляющего по своей природе притягивается к свойственному ему предмету стремления и представления, то не в их власти двигаться так или иначе, как, например, ком земли не властен падать вниз, — ибо в противном случае он властен был бы двигаться вверх, — так вот, в их адрес следует сказать, что существует двоякая необходимость: одна, противопоставленная свободе, другая — сопряженная с ней. Итак, внешняя необходимость уничтожает свободу; ведь ни о ком нельзя сказать, что он действует по своей воле, будучи принужденным извне что-то делать или не делать. Внутренняя необходимость — принуждающая все и вся действовать согласно собственной природе, — вот она-то в большей степени сохраняет свободу. Ведь самодвижущееся начало, движущееся по природе самодвижущегося начала, по необходимости движется само по себе, и по этой самой причине оно не является движимым кем-то другим. Ибо эта необходимость происходит отнюдь не извне, она сопряжена с природой самодвижущегося начала, сохраняет его и ведет к свойственным ему действиям. Поэтому если душа является для самой себя причиной лучшего и худшего положения и внутреннего состояния в зависимости от хорошего или дурного образа жизни, то очевидно, что ее саму следует считать причиной действий, определяемых ее положением и состоянием. Однако не во всех вещах следует измерять свободу и «то, что в нашей власти», исходя из нашей возможности совершать противоположные поступки. Ибо душа, постоянно сопряженная с благом и избирающая благо, имеет свободный выбор — ведь внутренний выбор не есть выбор в чистом виде! Она всегда имеет выбор, нацеленный на благо, и никогда не увлекается к противоположному. Наша душа, будучи хорошей, стремится к благим вещам, а став дурной — к дурным. Переходит она и от порока к добродетели, если заботится об этом, и от добродетели к пороку, если утверждает эту заботу: и то, и другое она делает по собственному выбору, а не по необходимости. Поэтому Бог совершенно не повинен в пороке. Ведь, если он создал душу по природе склонную к порче, то лишь по той причине, что он произвел на свет не только первые, но и средние и последние начала, дабы таким образом получало завершение все созданное и то, что по сути своей первое, оставалось первым, а не оставалось последним, дабы оно не становилось бесплодным, вялым, ограниченным. Так вот, Бог, будучи благим, создал душу, по своей природе склонную к порче. Он сделал это по причине своей безмерной доброты, однако позволил душе портиться только в том случае, если она сама того пожелает.

В адрес тех, кто утверждают, что установленное судьбой вращение небесного свода обуславливает не только наши действия, но и наш выбор, и что-де мы ни в чем не властны, но, что принцип «в нашей власти» — всего лишь пустое название, следует сказать, что поскольку разумная душа не была рождена и является бессмертной, — каковое будет принято сейчас как данность, и к доказательству этого положения мы обратимся в другом месте, хотя представители Стои имеют иное представление о душе — итак, поскольку, если разумная душа не рождена и бессмертна, то, пожалуй, нельзя утверждать, что она подчиняется изменчивым причинам. Можно лишь сказать, что ее инструмент, то есть живое существо, которое представляет собой тело, сопричастное жизни, впадает под влиянием этих причин в соблазн. Ведь изменчивые причины в соответствии со своим отличием от постоянства приводят в одних случаях к одним, а в других — к другим последствиям, а инструмент создается пригодным для души, которая будет им пользоваться. Итак, подобно тому как по отличию инструментов друг от друга можно распознавать пользующихся ими ремесленников, поскольку эти — принадлежность плотника, те — каменщика, а те — кузнеца. Но мало того. Можно распознать по ним сложение пользующихся этими инструментами ремесленников и их стремления в своем ремесле и результаты их труда. Ведь имеющие опыт в своем ремесле и инструментами пользуются более умело. Так, люди опытные в астрологии, видя природу инструмента, исходя из различия причин, делают предположение о складе человека, собирающегося пользоваться этим инструментом, и во многих случаях оказываются правы, поскольку многие души, в особенности в худо устроенных государствах, в которые попадают души, обремененные прежней виной, настолько себя предают своим инструментам, что пользуются ими уже не как инструментами, но как собственными частями и сообразуют с ними свои собственные стремления. Но, кроме того, установленное судьбой вращение небесного свода совпадает с движением душ, рождение которых приходится на одно и то же время. Это движение не принуждает души стремиться к тому или иному, но находится в созвучии с их стремлениями. Так вот, как в городах время священных праздников, а также священные места сводят воедино добрых, богобоязненных людей, а другие, подходящие для развлечений черни, собирают распутников и развратников, то по времени и месту можно судить о стремлениях и душевном складе тех, кто сходится вместе.

Точно так же по времени и месту установленного судьбой вращения небесного свода можно говорить о душах, сходящихся согласно этому вращению к своему рождению. Ибо всякий раз, когда карающий вид божественной благодати соответствует одному и тому же положению небесного вращения, тогда в это самое место посылаются души, нуждающееся в исправлении. Ибо собирающим началом во всем является сходство и родство.

Итак, судьба не понуждает стремления душ и не упраздняет принцип «в нашей власти», но души бывают созвучны то той, то этой судьбе. Созданные, как я сказал прежде, на манер хорошо сработанных инструментов, они естественным образом стараются узнать на основании установленного судьбой вращения небесного свода, какие обретут стремления. И жизни получают души в соответствии с достоинством своей прежней жизни и присущими им свойствами. Души имеют полное право хорошо или плохо воспользоваться своими жизнями. Потому некоторые люди, избрав купеческую жизнь, часто живут хорошо, а считающиеся философами — живут недостойно. Поэтому эти виды жизни, например: жизнь земледельца, купца, музыканта, сами души выбирают для себя, согласно прежней своей склонности, и Бог уделяет им по их достоинству Качество своей жизни души устанавливают сами. Поэтому они удостаиваются и похвалы, и порицания, исходя из различия их обоснованного выбора. Однако судьба не дает душам ничего недостойного, в то время как некоторые осмеливаются утверждать, что люди рождаются мошенниками, мужеложниками и развратниками. Ведь если правы некоторые из астрологов, утверждающих это, то тогда так и получается, поскольку мы либо умеренно, либо сверх меры получаем эту, идущую оттуда особенность. Ведь уклонение ума с правильного пути порождает коварство. Люди, умеренным образом наделенные любовью к мальчикам, становятся спасителями и благодетелями юношества, а наделенные неумеренно этим качеством — губителями и развратителями. Ведь всякий, кто пристально смотрит на солнечные лучи, утратив зрение, становится увечным, хотя дарующее свет солнце — причина того, что и мы видим, и нас видят. Итак, откуда астрологам знать, кто умеренно, а кто неумеренно получает эти качества; однако они говорят, что те будут разумными, а те — негодяями; или, может быть, доказательства этому заключаются в описании небесных фигур? Не потому ли одни из них ясны, как, например, положение солнца в созвездии Рака означает, что мы получаем свою способность сверх меры; а другие небесные фигуры непонятны несведущим в астрологии? Ибо совершенно ясно, что все живущее в соответствии с природой, сохраняющее свою творческую сущность, обладает самой большой силой и, несомненно, имеет хороший образ мыслей и не является причиной зла. Ведь всякий порок порождается слабостью, поскольку сила является благим началом. Однако и неумеренное участие в благе часто оказывается вредным. Итак, пусть это будет ответом тем, кто на основании судьбы пытается упразднить понятие «в нашей власти».

Пусть будет теперь обращена речь ко всем тем, кто, упраздняя принцип «в нашей власти» и свободу души, по незнанию этого уничтожают саму сущность души. Ибо они упраздняют ее собственное движение, через которое душа главным образом и обретает свою природу. Ведь если она является самодвижущейся, то она пробуждает свои стремления и желания изнутри самой себя, а не влечется и подталкивается откуда-то извне, подобно телам. А если она получает движение извне, то не является самодвижущейся. Далее, отрицающие принцип «в нашей власти» не принимают в расчет жизненную силу — ее согласие и отрицание. Кто не ощущает, чего он желает и не желает, что выбирает и от чего уклоняется, с чем соглашается и что отрицает? Все это является внутренними движениями самой души, а не внешними подтаскиваниями и влечениями, как в случае с неодушевленными вещами. Ибо отличаются живые тела от неодушевленных тем, что движутся изнутри. Если это правда, то движущее их начало является самодвижущимся и не движимым извне. Ведь если бы оно получало движение извне, то и тело прежде всего получило бы движение от этого внешнего движения, как уже было сказано выше, и оно двигалось бы уже не изнутри, а извне, и само было бы неодушевленным на манер прочих неодушевленных. Упраздняя принцип «в нашей власти», они упраздняют желание и нежелание, выбор и обоснованное намерение, стремление и уклонение и прочее такого же рода. Эти люди устраняют различие между душевной добродетелью и пороком и не оставляют места для справедливой похвалы и порицания. Мало того, они ниспровергают прочно стоящие на этих вещах законы. А если и законы упразднить, то смотри, какова будет жизнь людей. Ведь она ничем не будет отличаться от жизни зверей.

Так что же, скажет кто-нибудь, разве мы часто не выбираем, даже не желая того, что-то совершать либо что-то испытывать, вынуждаемые тираном или собственными аффектами, любовью или ненавистью, и как тогда разглядеть принцип «в нашей власти» и свободу? Тем не менее я заявляю, что даже тогда наш выбор является свободным. Ведь хотя в принципе не желательно то, к чему нас несет неизбежность, но в сравнении с другим, куда более худшим, оно кажется желательным, и мы его выбираем. И невозможно сделать что-либо, не согласившись прежде сделать это. Ведь человек, который, как нам представляется, делает что-либо без собственного выбора, словно вопреки своей воле упавший куда-то под воздействием другого, действует наподобие неодушевленного предмета. И, пожалуй, в собственном смысле слова о нем можно сказать, что он не действует, а претерпевает. Поэтому хотя мы и будем действовать вопреки своей воле, но, однако, мы выбираем действовать таким образом. Стало быть, при той же самой необходимости одни из страха перед большим злом предпочитают исполнять, а другие отказываются, полагая большим злом исполнение приказания, нежели то. что грозит за неповиновение. Таким образом, даже при совершении чего-то против своей воли сохраняется принцип «в нашей власти» и свобода воли. Ведь принцип добровольности и принцип «в нашей власти» не одно и то же. Но то, за что беремся добровольно, преимущественно предпочтительно, а принцип «в нашей власти» — это то, в выборе чего мы имеем свободное право, либо по своему желанию, либо во избежание большего зла. Иногда случается, что добровольное согласие смешивается с нежеланием. Это происходит всякий раз, когда объект выбора не является таковым в чистом виде, но содержит в себе то, что не следует выбирать. Гомер хорошо представил такое смешение в душе добровольного и недобровольного начала, когда сказал:

«Соглашаюсь, душой несогласный».[59]

Я хотел предложить разговор об этих вещах, поскольку почти всякий подвергаемый рассмотрению вопрос зависит от определения принципа «в нашей власти». Будучи поучительным, он сразу с самого начала объясняет, где следует помещать наше добро и наше зло, и что мы, приводясь в движение собственным побуждением, сохраняем это качество в наших действиях. Ведь движущееся по воле другого, как свое собственное существование, так и благо свое и зло получает со стороны другого, в соответствии с вселяемым в него извне переживанием. Движущееся же по собственной воле является причиной собственного движения и действия и в этом имеет свои добро и зло. В собственном смысле действиями самодвижущегося начала — то, что касается их понимания, — являются мнения о вещах, а в отношении житейских дел и способности к стремлению — стремления, уклонения и желания. Поэтому всякий раз, когда мы составляем себе правильное мнение и стремимся и уклоняемся должным образом, тогда мы обретаем наше благо и природное совершенство, а когда действуем иначе, то обретаем противоположное. Собственными нашими делами являются те, которые совершаются нами самими по нашему выбору. Ведь наши действия, касающиеся внешних по отношению к нам вещей, — речь идет о ремеслах, жизненных нуждах и воспитании, и если существует что-то еще более важное, — требуют многочисленных помощников. Что же касается составления мнения и принятия выбора — то это исключительно наше дело, лежащее целиком в нашем праве. Поэтому и наше добро, и наше зло находятся в нас самих. Ведь ни от кого нельзя требовать отчета о том, чем он не распоряжается.

Говорят, что эти вещи не в нашей власти не оттого, что душа в них ничего не совершает. Ведь и тело, и имущество, когда душа о них заботится, устраиваются лучшим образом, а когда не заботится, то худшим. Душа своим старанием дает основания для доброй славы и власти. Ведь никто, пожалуй, не станет исполнять властные полномочия, особенно в наших городах, если душа его того не захочет. По поскольку не только душа является госпожой в этих вещах, то, чтобы это произошло, душе необходимо иметь много помощников, поэтому наши оппоненты утверждают, что мы не властны над этими вещами. Ведь и тело с самого начала нуждается в сильном семени и в здоровом совокуплении. Нуждается оно и в хорошем питании и упражнениях, в чистом воздухе и полезной воде. Но и при всем этом телу надлежит делать то, что прикажет ему сильнейший. И ни в чем из этих вещей мы не властны — ни принять полностью, ни отвергнуть. Ведь когда приходят враги сильнее нас, нам хотелось бы стать невидимыми, а когда мы болеем — разом выздороветь. Однако так у нас не получается. Точно так же обстоит дело с нашим имуществом — для обзаведения оно требует много помощников, а те, кто сильнее, способны его разорить. И мнение о нас не в нашей власти, пусть даже мы сами даем для него некоторые основания, но во власти тех, кто его создает. Ведь они властны считать так, как они того хотят. Таким образом, часто и осквернители святынь считают, что поступают благочестиво, и таковыми почитаются со стороны других. Другие, напротив, имея куда более благочестивое мнение о божестве и отвергая человеческое о нем суесловие, почитаются глупцами. Стало быть, обладать хорошей репутацией не в нашей власти; наше доброе имя во власти тех, кто решил судить о нас так или иначе. Власть нуждается в подданных и тех, кто помогает ее осуществлять. В тех государствах, где власть является товаром и продается за большие деньги, неимущий не сможет, прийти к власти, да и вообще, пожалуй, не захочет. Стало быть, все это относится к тому, что не в нашей власти и не является нашим делом. В разборе вещей, находящихся не в нашей власти, [Эпиктет] на первое место ставит наше тело. Ведь из-за него мы нуждаемся в том, над чем не властны. Ибо из-за денег все войны, а приобретать деньги нас вынуждает забота о собственном теле.