Холодная рука в моей руке

Меблированные комнаты, рекомендованные дядей Элайасом, не относились к числу заведений, где посетителям достаточно позвонить в дверной колокольчик, чтобы их впустил швейцар. Для того чтобы проникнуть туда, не будучи постояльцем, следовало приложить немало усилий; оказавшись внутри, приходилось затратить еще больше усилий, чтобы найти нужного вам человека. Именно поэтому я счел за благо встретить Мадонну и с половины десятого принялся прогуливаться по улице взад-вперед. Не перед самым домом, где располагались меблирашки – это могло вызвать ненужные вопросы и осложнения, – а в некотором отдалении. Шагая туда-сюда, я выглядывал ее во все глаза и напрягал уши, пытаясь услышать цоканье легких каблучков по асфальту. Сумерки сгущались, но еще не окончательно стемнело. Прохожих на улице было мало – отчасти потому, что шел мелкий дождь, который не редкость в Мидленде; легкая морось, которую вы едва замечаете, но которая тем не менее способна промочить вас насквозь. Если бы не этот дождь, я наверняка вышел бы из дома еще раньше. Полагаю, излишне упоминать о том, что весь день я метался, как кот на раскаленной крыше. В промежутке между визитами в магазины я уселся на скамейку и под начинающимся дождем впихнул в себя кусок злополучного пирога. Где-то в половине шестого я выпил чашку чая с рогаликом в кафе, в котором был вчера вечером. Ни есть, ни пить совершенно не хотелось. Но я понимал: учитывая то, что мне предстоит, подкрепиться необходимо. Впрочем, надо признать, я даже отдаленно не представлял, что именно мне предстоит. Когда доходит до первого опыта, он всегда непредсказуем, вне зависимости от того, мало или много вам рассказывали желающие просветить ваше невежество. Я изводился бы от волнения, ожидая любую женщину, не говоря уже о моей обожаемой Мадонне.

И вот она появилась, точно в назначенное время или даже чуточку раньше. Одета она была так же, как нынешним утром. Чрезмерно старомодная одежда, которая к тому же была ей велика; ни зонтика, ни плаща, ни шляпы у нее не имелось.

– Вы промокнете насквозь, – пробормотал я.

Она не ответила. Но, как мне показалось, взгляд ее говорил о том, что она рада меня видеть. Если она и напудрилась своей жуткой зеленой пудрой, ее без остатка смыл дождь.

Я думал, она принесет что-нибудь с собой, но в руках у нее не оказалось даже дамской сумочки.

– Входите, – сказал я.

Постояльцам меблированных комнат выдавался ключ от входных дверей (взамен они должны были оставить залог), и, слава богу, мы пересекли холл, никого не встретив. Хотя моя комната находилась на самом верхнем этаже, мы не только ни с кем не столкнулись на лестнице, но даже не слышали звука удаляющихся шагов.

Оказавшись в комнате, она опустилась на кровать и бросила выразительный взгляд на дверь. Вспомнив утренний разговор, я поспешно повернул ключ в замке. Кстати, я сделал бы это в любом случае. В заведениях подобного рода у постояльцев входит в привычку всегда запирать дверь на ключ. Свет я не стал включать. Комната была слишком убогой, и мне не хотелось, чтобы Мадонна разглядывала ее при ярком освещении.

– Вы наверняка промокли насквозь, – сказал я. Путь от ярмарки до меблированных комнат был недалек, но, как я уже сказал, эта мелкая морось обладает способностью мгновенно пропитывать влагой все и вся.

Мадонна встала и сняла свой черный мешковатый жакет. Я взял его у нее из рук и повесил на ручку двери. Не то чтобы с жакета капало, но он действительно промок, и, когда она встала, я заметил влажное пятно на покрывале. Она по-прежнему не произносила ни слова. По всей вероятности, у нее не было ни малейшего желания разговаривать.

Ее белая блузка тоже промокла. Я заметил это, несмотря на царивший в комнате сумрак. На плечах ткань потемнела и прилипла к телу на одном плече сильнее, на другом меньше. Теперь, когда она сняла жакет, блузка выглядела еще более просторной и бесформенной, чем прежде. К тому же рукава у нее были слишком длинны и теперь, без жакета, наполовину закрывали ладони девушки. Мысленно я представил женщину, которой эта блузка подходила бы по размеру, – высокую и полную, совершенно не в моем вкусе.

– Вам лучше это снять, – с усилием выдавил я из себя.

Полагаю, что природное чутье непременно приходит на помощь даже новичкам, и ему лишь нужно дать возможность проявиться. Мадонна дала мне такую возможность, по крайней мере, я чувствовал, что это так. Благодаря ей я провел несколько невыразимо сладостных минут; прежде я и представить себе не мог, что в жизни бывают подобные минуты.

По-прежнему не говоря ни слова, она сняла блузку и повесила ее на спинку единственного в комнате стула.

Еще в кафе я разглядел, что под блузкой у нее надето что-то черное, но лишь сейчас понял – это то самое облегающее блестящее платье, которое было на ней во время шоу, платье, которое делало ее похожей на француженку.

Мадонна сняла юбку, и я положил ее на сиденье стула. Теперь девушка стояла передо мной в своем черном открытом платье, в туфлях на высоченных каблуках. Выглядела она так, словно ей предстояло выйти на сцену, но именно это меня разочаровало.

Она стояла, готовая выполнять мои желания.

Я заметил, что платье тоже промокло, по крайней мере местами, но предложить ей снять его у меня не хватило смелости.

Наконец Мадонна открыла рот.

– С чего ты хочешь начать? – спросила она.

Голос ее был так прекрасен, вопрос, который она задала, – так искусителен, что внутренние мои тормоза мгновенно сдали и я сжал ее в объятиях. Никогда прежде я не обнимал женщину, так что можете себе представить, что́ я в этот момент испытал.

Она никак не откликнулась на мои прикосновения, и я решил, что сделал что-то не так. Учитывая мою абсолютную неопытность, в этом не было ничего удивительного.

Но помимо моих действий, не так пошло еще кое-что. Как я уже сказал, я впервые держал в объятиях полуобнаженную женщину, хотя сам был полностью одет. Так вот, коснувшись ее тела, я внезапно ощутил разочарование. Это было настоящим шоком, тяжелым шоком, неизбежным всякий раз, когда фантазии уступают место реальности. Внезапно все происходящее стало напоминать дурной сон.

Разжав руки, я отступил на шаг и пробормотал:

– Простите.

Она улыбнулась своей ласковой улыбкой.

– Как тебе будет угодно.

Она держалась очень мило, но все мои чувства к ней внезапно улетучились. Вы сами знаете, порой сущий пустяк способен остудить пыл нашего желания, впрочем, если подобное происходит, значит, это не такой уж пустяк. Не исключено, столь резкое охлаждение было следствием моей абсолютной неподготовленности. Вы уже поняли, по части отношений с женщинами я был до крайности отсталым молодым человеком, и, возможно, причина, по которой все внезапно разладилось, заключалась именно в этом.

А может, все дело было в фокусах с мечами, которые она показывала. У ее организма имелась какая-то странная особенность, а может, тот тип в синем свитере ее гипнотизировал или что-то в этом роде.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – шепнула она, потупившись и глядя на потертый ковер на полу.

Нельзя быть таким дураком, сказал я себе. Нельзя столь откровенно выказывать свою неопытность.

– Сними платье, оно мокрое, – произнес я. – Забирайся в кровать, согрейся.

Она беспрекословно выполнила распоряжение – выскользнула из своей блестящей чешуи, сбросила сексуальные туфли, стянула чулки в сеточку. Передо мной стояла моя первая женщина, но в комнате было так темно, что я практически ее не видел. Мысль о том, чтобы заниматься любовью при свете тусклой лампочки, внушала мне отвращение; электричество сделало бы мою жалкую каморку еще более жалкой.

Мадонна послушно забралась в постель, и я тут же присоединился к ней.

Да, она была очень послушна, она делала в точности то, что я говорил, как и обещал мужчина в синем свитере. Однако я по-прежнему ощущал разочарование. Тело ее казалось мне недостаточно привлекательным, оно было слишком бледным – пожалуй, здесь можно будет употребить даже слово «дряблым» – и уж точно не походило на соблазнительные женские тела, которые я рисовал в своих фантазиях. Тем не менее она предоставляла мне возможность первого опыта, возможность, которую я так ждал. Одно я могу сказать точно: с первой до последней минуты девушка не произнесла ни одного лишнего слова. Впоследствии мне пришлось узнать, что так бывает далеко не всегда.

Но все шло совершенно не так, как надо. Например, мы почему-то пропустили прелюдию, состоящую из ласк и поцелуев. Я был до краев полон романтических бредней, однако сознавал, что Мадонна, несмотря на ее пленительную улыбку, мягкий голос и все те милые слова, которые она говорила, вряд ли сможет действовать в романтическом ключе. Она была слишком доступна и не затрагивала лучших струн моей души. Впечатление было такое, словно я просто получаю новую информацию, несомненно важную, но при этом ничуть не затрагивающую мои эмоции. Такое в жизни случается нередко, но, согласитесь, ужасно, когда подобное равнодушие возникает в ситуации, о которой идет речь. Тем более, ведь совсем недавно чувства переполняли меня до краев.

– Давай просыпайся! – сердито буркнул я.

Это было несправедливо – девушка вовсе не казалась сонной. Но, повторяю, я был разочарован, и разочарование мое казалось тем более горьким, что я не мог понять его причину. Я чувствовал лишь – все, что наполняет мою жизнь, поставлено под угрозу.

Мадонна негромко застонала.

Отбросив смятые простыни, я придвинулся к ней. Она распласталась рядом, вся серая – или же казавшаяся таковой в тусклом вечернем свете. Даже волосы ее были бесцветными, точнее практически невидимыми.

Тут я сделал то, что, полагаю, оказалось серьезной ошибкой. Крепко сжал обеими руками ее левое запястье и попытался подтащить ее поближе, так, чтобы тела наши тесно соприкасались. Я собирался покрыть ей поцелуями шею и грудь – если она, конечно, достаточно меня распалит. Каковыми бы ни были мои намерения, я причинил ей боль, а делать этого не следовало. Разумеется, ничего особенно ужасного в этом не было. Думаю, вы согласитесь со мной, люди часто причиняют друг другу боль в подобных обстоятельствах.

Но то, что произошло между нами в тот вечер, обернулось настоящим кошмаром. Это было так ужасно и так просто, что, когда я об этом рассказываю, никто мне обычно не верит. Я, разочарованный и раздраженный, резко потянул Мадонну за руку. Она придвинулась ко мне и тут же, издав сдавленный стон, подалась назад. Я по-прежнему сжимал ее запястье обеими руками и не сразу осознал, что произошло. Произошло же вот что: я оторвал ей левую руку.

В следующее мгновение девушка выскочила из постели и, извиваясь от боли, бросилась к стулу, на котором висела ее одежда. Несмотря на то что в комнате было почти темно, она двигалась очень быстро. Похолодев от ужаса, я наблюдал, как она мечется по комнате, размахивая одной рукой; было непонятно, как она вообще двигается. Все это время она поскуливала или, точнее сказать, жалобно подвывала. Звук, который она производила, был очень тихим, таким тихим, что порой мне начинало казаться, будто бы он раздается у меня в голове.

Я спустил ноги с кровати, намереваясь зажечь свет. Единственный в комнате выключатель находился на стене у двери. Мне казалось, при свете проще будет найти объяснение произошедшему. Но выяснилось, что я не могу добраться до выключателя. Во-первых, мысль о том, что по пути придется, пусть даже случайно, прикоснуться к Мадонне, была для меня невыносима. Во-вторых, ноги решительно отказывались слушаться. Меня парализовал страх. Страх, потрясение и еще некое, невыразимое словами чувство, связанное с сексуальным разочарованием.

Итак, я неподвижно сидел на кровати, пока Мадонна добралась до своих вещей, не переставая тихонько подвывать; никогда мне не забыть этого душераздирающего звука. Правда, длился весь этот кошмар недолго. Как я уже сказал, Мадонна сохранила удивительное проворство. Я молчал, ибо не представлял, что́ можно сказать в подобных обстоятельствах. Да и времени на размышление у меня не было.

Одевшись, она сделала какое-то странное движение в мою сторону, словно хотела схватить нечто, витающее в темноте. Затем повернула ключ в замке и выскочила в коридор.

Дверь она оставила открытой, так что я видел темную лестничную площадку (свет на лестнице, разумеется, включался только на пару секунд) и слышал стук ее каблучков – сначала по лестнице, потом по улице, такой легкий и непринужденный, словно девушка покинула меня, прекрасно проведя время. По пути ей, похоже, никто не встретился – постоянные клиенты этого заведения оживлялись значительно позднее.

То, что я испытывал, точнее всего определяет слово «шок». Взгляд мой блуждал по моей собственной одежде, валявшейся на полу, моему плащу, висевшему в углу. По развороченной постели. Выглядела она так, словно на кровати вдоволь порезвилось какое-нибудь огромное чудовище. Но нигде не было видно ни капли крови. В точности так, как и в случае с мечами.

Стоило подумать о том, что́ я натворил, горло сжал спазм, и меня внезапно вырвало. Водопровода в комнате не было, и я почти наполнил своей блевотиной старый умывальный таз, расписанный поблекшими цветами.

Отдышавшись, я растянулся на измятой постели, слишком измученный для того, чтобы убрать за собой, выключил свет и в темноте что-то на себя натянул – я так и не оделся, а в комнате становилось все холоднее.

Через некоторое время на лестнице и в других номерах началась обычная ночная возня. Вдруг совершенно неожиданно кто-то постучал мне в дверь – негромко, но настойчиво, так, как стучит человек, пришедший по делу.

В меблированных комнатах подобного сорта спрашивать, кто это, было не слишком принято. Я встал на ноги, которые по-прежнему слушались меня плохо, за неимением халата накинул плащ, хотя особой необходимости в подобном соблюдении приличий не было, и открыл дверь. Надеяться на то, что стучавший угомонится и уберется подобру-поздорову, не приходилось.

На пороге стоял субъект в синем свитере; моряк, шоумен или кем он там был. Внутренний голос и раньше подсказывал мне, что это именно он.

Полагаю, я имел весьма жалкий вид, когда стоял, потупившись и сотрясаясь всем телом в своем мокром плаще под аккомпанемент воплей, доносившихся из соседних комнат. Разумеется, я понятия не имел, какой будет его реакция на случившееся.

И меня это не волновало. Ничуть.

– Ну как, шоу прошло на уровне? – спросил он. Взгляд его был устремлен в пространство, словно он стоял на сцене у себя в шатре, но голос звучал вполне дружелюбно, побуждая отвечать в том же дружелюбном тоне.

– Думаю, да, – выдавил я.

Полагаю, ответ прозвучал не слишком убедительно, но моего визитера он вполне удовлетворил.

– Рад слышать, – кивнул он. – Могу я получить деньги? Простите, что вырываю вас из объятий сна, но мы уезжаем завтра рано утром.

Я не знал, в какой именно момент должен буду заплатить, поэтому, отправляясь на улицу встречать Мадонну, приготовил десять фунтов – пять мистера Эдиса и пять своих собственных, – сложив их аккуратной стопкой на комоде.

Взяв деньги, я протянул их ему.

– Благодарю вас, – кивнул он, пересчитал деньги и сунул в карман брюк. Теперь, когда он стоял рядом, я заметил, что брюки у него такого фасона, как носят моряки.

– Все было нормально? – осведомился он.

– Думаю, да, – повторил я, изо всех сил пытаясь изгнать из памяти картины того, что произошло нынешним вечером.

Он вперил в меня свои маленькие, глубоко посаженные глаза.

В этот момент с нижнего этажа донесся дикий визг. Никогда прежде я не слышал такого пронзительного визга. Даже в этих меблированных комнатах.

Но моряк и бровью не повел.

– Рад слышать, – изрек он.

После необъяснимого секундного колебания он протянул мне руку. Я пожал ее. Рука у него оказалась сильной, но больше ничего примечательного в ней не было.

– Не переживайте, мы еще встретимся, – сказал он на прощание, повернулся и нажал кнопку выключателя, на несколько секунд включив свет на лестнице. По-прежнему дрожа всем телом, я проводил его глазами.

С тех пор, несмотря на его обещание, пути наши ни разу не пересекались.

Истинный путь к церкви

Впрочем, верен ли такой перевод? Le vrai chemin de l’eglise? Символическая подоплека разговора была очевидной, но все-таки Розу мучили сомнения: что, если фраза имеет элементарный топографический смысл? Иногда мы напрасно приписываем таинственные подтексты простым словам простых людей.

Возможно, речь шла всего лишь о наиболее простой, наиболее прямой (и возможно, наиболее древней) дороге; в отличие от нового (впрочем, далеко не очень нового) засыпанного щебенкой шоссе, она не огибала границы частных владений, а пересекала их. Хотя сейчас, размышляла Роза, все дороги прокладываются напрямик, не совершая вежливых обходных маневров. Именно так; пожалуй, это тоже символ, подумала Роза. Символ постоянных перемен, которые происходят во внешнем мире; символ ее места в этом самом мире, которое никак не может определиться. Но стоит только начать размышлять подобным образом, как все явления становятся символами других вещей. Тот, кто признает существование нескольких равноправных истин, лишает себя возможности опереться на одну из них и, следовательно, утрачивает способность обрести покой. Скорее всего, простые люди, употребившие эту фразу, и думать не думали о многочисленных толкованиях, которые ей можно придать. То был немудрящий разговор, и смысл его так же элементарен, как отличие между правой и левой рукой. Условности – это то, что защищает нас от леденящего вакуума, правда защита часто оказывается слабой и ненадежной.

Сейчас Роза дрожала всем телом, стоя в гостиной усадьбы Ла-Вид (если только эта комната заслуживала названия гостиной) и размышляя о странном тоне, который мадам Дюкен – столь аристократическое имя носила ее новая экономка – усвоила в разговорах с ней. Не только фамилия мадам Дюкен была отголоском высокого происхождения. За годы, проведенные за границей, Роза прочла множество книг; как ей самой казалось, читала она по большей части для того, чтобы скоротать время в ожидании очередного мужчины. Так вот, мадам Дюкен напоминала ей Тэсс из рода д’Эрбервиллей, хотя, разумеется, была значительно старше этой героини.

За те два года, которые Роза провела в Париже (правда, все ее мужчины были исключительно англичанами), ее ограниченный запас французских слов заметно обогатился, но в общении с жителями острова это служило слабым подспорьем. Язык, на котором они изъяснялись, мало походил на патуа – скорее это был гибрид латыни и какого-то скандинавского наречья. В жизни у Розы был период, когда она жила в Стокгольме с самым настоящим шведом (бесспорно, то был худший период в ее жизни, который длился более года и закончился нервным срывом); однако шведский язык (никогда ей не забыть его звучания) не имел ничего общего с языком мадам Дюкен и ее знакомых. Если бы мадам Дюкен говорила на внятном английском, Роза вряд ли ее наняла бы. Людей, владеющих местным наречьем, оставалось немного, и именно по этой причине Розе хотелось, чтобы в доме у нее служил именно такой человек. Она заранее мирилась со всеми трудностями, проистекающими из подобного обстоятельства, и была готова на жертвы.

Роза была глубоко убеждена, что те загадочные и двусмысленные замечания, которыми уснащали свою речь мадам Дюкен и ее друзья, в большинстве своем не поддаются буквальному переводу на английский. Она предполагала, что ныне пребывает в сфере, где бессильны доводы разума и соображения здравого смысла. Порой у нее пересыхало в глотке, и она знала, что, открой она рот, оттуда вырвется лишь хриплое карканье; тогда она объяснялась с мадам Дюкен посредством постукиваний по кухонному столу (хотя таких слов, как «стол» и «кухня», они не употребляли). Когда дело доходило до выбора, по-своему весьма важного, между тем или другим сортом стирального порошка, мадам Дюкен переходила на незамысловатый язык английской рекламы; но ее пророчества, или, по крайней мере, предостережения, касавшиеся Розы и места ее обитания, были столь же невнятны, как предсказания античных оракулов. Всякий, кто находился в кухне, которая на местном наречье имела совсем иное название, замирал, когда мадам Дюкен изрекала свои простые и непреложные истины. Возможно, именно в таком благоговейном молчании люди сидели вокруг алтаря в Дельфах.

Розе было известно, что до того, как она купила Ла-Вид, тот много лет пустовал. Едва увидев этот дом, она заподозрила, что тут водятся привидения; однако за то время, что она здесь провела, они никак себя не проявили. Меж тем подходил к концу первый год жизни в этом доме, хотя случайный посетитель вряд ли поверил бы в это – столь нежилыми по-прежнему казались комнаты.

Дом продавался на удивление дешево, так что ограниченных средств, которыми располагала Роза, вполне хватило на покупку, и это обстоятельство тоже относилось к разряду настораживающих. Роза обладала достаточным жизненным опытом, чтобы догадаться: тут могут скрываться проблемы. Но в течение минувшего года она поняла лишь одно: весь этот дом – одна сплошная проблема.

Со временем Роза пришла к выводу, что причина, по которой Ла-Вид пустовал так долго, заключалась отнюдь не в самой усадьбе. Причина эта крылась в сословиях, на которые до сей поры разделялось население острова. Во-первых, тут проживало несколько весьма древних аристократических семей, которые обитали в обветшалых замках, окруженных заросшими рвами. Во-вторых, здесь обосновалось немало людей, покинувших Англию лишь потому, что там от них требовали платить налоги; как правило, то были унылого вида типы с редкостно пронзительными голосами, одетые по моде давно минувших лет; казалось, у них вовсе нет домов, и потому они проводят все время в дешевых барах и ресторанах, никогда не напиваясь по-настоящему, но и не пребывая в трезвости. Третья группа была самой большой; ее составляли процветающие фермеры, их поставщики и агенты. Эти жили в новых или недавно отремонтированных капитальных домах и бунгало; надо сказать, между ними существовала весьма жесткая конкуренция. И наконец, в четвертую группу входили немногочисленные аборигены, или, иными словами, коренные жители; численность их, и так весьма незначительная в сравнении с прочими группами, постоянно сокращалась; им принадлежало не более одного процента местных жилых зданий, и, как правило, то были небольшие старинные домики, возведенные из прочного камня. Представители первых трех групп не рассматривали Ла-Вид как возможное жилище, представители же четвертой в нем не нуждались. Утверждали, что конец томатного бума близок; но, если подобным прогнозам суждено было осуществиться, фермеры, занятые выращиванием помидоров, вряд ли планировали поселиться в Ла-Виде; скорее они намеревались перебраться в Австралию.

Более того, в Ла-Вид вела одна-единственная ухабистая дорога, которая поднималась наверх, петляя между холмов; по ней трудно было катить детские коляски, а уж седан здесь просто никак не мог проехать. Кстати, именно эта дорога служила предметом загадочных разговоров мадам Дюкен и ее друзей; Роза постоянно тревожилась о том, что ее экономке будет трудно добираться в Ла-Вид в сезон зимних дождей, который им вскоре предстояло пережить вновь (Роза приехала на остров в октябре, почти год назад, но в первую ее зиму здесь мадам Дюкен еще не вошла в ее жизнь).

По-прежнему дрожа, Роза опустилась в кресло у маленького камина; ее не оставляли мысли о минувшем разговоре, смысл его по-прежнему представлялся ей туманным и ускользающим. Я слишком чувствительна, подумала она, наверное, уже в сотый, а то и в тысячный раз; впрочем, мысль эта не нуждалась в том, чтобы облекать ее в слова. Роза пребывала в столь сильном беспокойстве (причины которого на сей раз были не вполне понятны ей самой), что вполне могла подумать «я сошла с ума»; подобное признание могло до некоторой степени ее успокоить, ибо предполагало, что она не несет ответственности за себя и за последствия своего побега. Однако вместо этого она употребила слово «чувствительна», и мысль о том, что в данных обстоятельствах оно может приобрести совершенно новый смысл, пронзила ее насквозь. Пятнадцать лет назад Деннис заявил, что с первого взгляда предположил в ней наличие «чувствительности», и именно по этой причине «ею заинтересовался». Он всегда проявлял особую озабоченность подобными материями и мог говорить о них до бесконечности, хотя, возможно, все эти разговоры не имели особого значения. Так или иначе, в скором времени он встретил какую-то девушку из Индокитая, которая оказалась еще более чувствительной, и уверился – если только Деннис когда-либо был хоть в чем-то уверен – в том, что именно с ней ему следует жить. Деннис растолковал Розе, что «чувствительность» в его понимании не имеет ничего общего с тем смыслом, которое придает этому слову весь остальной мир. Роза вполне разделяла его взгляды и приняла решение при любых обстоятельствах не воспринимать себя как обладательницу неких исключительных психологических особенностей. До недавних пор она и не вспоминала о своей чувствительности. Если я и в самом деле чувствительна, значит, Дюкен и ей подобные должны это ощутить, рассуждала она. Всякий раз, когда Роза посещала мадам Дюкен в ее жилище, что она, к своему собственному удивлению, делала довольно часто, она обнаруживала там целую толпу родственников, болтающих на своем непонятном говорке в кухне, которую они называли вовсе не кухней. «Семейство Дюкенов» вскоре стало для нее чем-то вроде хора в древнегреческой трагедии; этот всезнающий хор стоял на заднем плане ее жизни, постепенно выдвигаясь на передний план.

Хотя октябрь уже близился к концу, огонь в камине не горел. Одна из причин этого заключалась в том, что достать уголь здесь было непросто. Практически весь уголь, который ввозили на остров, забирали фермеры. В прошлую зиму Роза страдала от холода в течение восьми или девяти недель, пока не устроила истерику в конторе торговца углем, вынудив его продать ей достаточное количество драгоценного топлива. Едва ли не в тот же день он прислал ей целую тонну; уголь доставила пара молодых людей, которые на собственных спинах таскали тяжеленные мешки по ухабистой аллее, ведущей от дороги к ее дому; это заставило Розу усомниться в том, что угля на острове действительно мало. Скорее всего, видимость нехватки создавалась искусственно, дабы такие, как она, скупали весь уголь, пускаясь ради этого на унижающие человеческое достоинство уловки. Отвращение Розы к подобным уловкам было так велико, что порой даже холод казался предпочтительнее. Она успокаивала себя мыслью, что осень едва перевалила на вторую половину и до зимы еще далеко. Встав с кресла, Роза направилась в заднюю часть дома, где находились ее спальня и будуар, сняла свитер, по обыкновению, бросила взгляд в зеркало на собственный бюст и надела другой свитер, более толстый и пушистый. В комнате царил печальный полумрак, так как за единственным окном находился высокий земляной откос, преграждающий доступ дневному свету. Вероятно, это помещение изначально предназначалось для детей, а родительская спальня находилась в примыкающей к нему комнате, где Роза устроила гостиную, которую еще не успела обставить; скорее всего, тогда большую часть дневного времени все члены семьи проводили в комнате, где ныне располагалась кухня. Войдя в эту самую кухню, Роза принялась резать овощи, необходимые для стряпни.

В тот день первая трапеза, которую ее мать удостоила бы звания «настоящей», и последовавшая за ней чашка кофе оказали на Розу весьма своеобразное воздействие, обострив все ощущения. Мадам Дюкен оставила ее бродить в тумане догадок и предположений: буквальный смысл сказанных экономкой слов представлялся очевидным, однако этого нельзя было сказать об их подтексте.

Началось с того, что одна из знакомых мадам Дюкен пожелала узнать, где обитает Роза.

– Ах! – воскликнула она, когда мадам Дюкен с готовностью удовлетворила ее любопытство. – Это ведь там, где меняют носильщиков.

Возможно, она изъяснялась на патуа, возможно, на смеси языков – так или иначе, Роза ее поняла.

– О каких носильщиках идет речь? – спросила она, рисуя в воображении картины французских вокзалов.

Ответом ей было молчание; после затянувшейся паузы мадам Дюкен произнесла нечто уклончивое и невразумительное, хотя и любезное.

– Нет! – воскликнула Роза, почуявшая, что ее хотят обвести вокруг пальца. – Я хочу знать. Прошу вас, объясните.

Мадам Дюкен произнесла что-то менее любезным тоном, однако смысл ее слов был все так же туманен. Роза начала выходить из себя и не смогла этого скрыть, о чем впоследствии сожалела. В конце концов мадам Дюкен приоткрыла перед ней завесу тайны, то ли в приступе возмущения, то ли потому, что сочла это необходимым. Так или иначе, экономка пустилась в объяснения, а все остальные время от времени вставляли сдержанные или же взволнованные замечания на своем диалекте.

По всему острову, сообщила мадам Дюкен, да, абсолютно по всему острову, тянутся дороги: «Les vrais chemins de l’eglise». Эти дороги могут привести к храму – каждый сам знает, где он, его храм. Многое из того, что она сказала, осталось за пределами понимания Розы. Затем последовала пауза, после которой мадам Дюкен перешла к сути проблемы: эти дороги могут также привести человека к его могиле. По этим дорогам несут тела умерших; одна из таких дорог проходит через Ла-Вид, и груз, таким образом, всякий раз проносят в нескольких дюймах от ее входных дверей; более того, Ла-Вид, как Роза уже слышала, является местом, «где меняют носильщиков». Несомненно, в этом выражении заключался таинственный и весьма важный смысл. Любому должно быть ясно, что совершать свой последний путь по иной дороге до крайности нецелесообразно. Каждое из тех немногих слов, что неохотно, но благоговейно произносила мадам Дюкен, западало в душу, а молчание, следовавшее за ними, было исполнено значительности. Роза не могла в точности постичь, что́ означают эти слова; она поняла лишь, что около ее дома обитают призраки умерших, незаметные для нее, но видимые и почти осязаемые для ее экономки.

– Но я никогда не слышала ничего подобного! – воскликнула Роза, когда рассказ был закончен. Она была так взволнована, что, кажется, позволила себе схватить мадам Дюкен за рукав.

– Конечно, не слышали. До сей поры вы не обладали знанием, – просто и веско ответила женщина.

После того как эта фраза была произнесена, все погрузились в молчание.

Роза не знала, что и думать. Если эти жуткие кортежи действительно проходят около ее дома, за год она должна была увидеть хотя бы один из них; если же никаких кортежей нет, смыл рассказа мадам Дюкен, возможно, ускользнул от нее полностью.

– В любом случае, если вы их услышите, не смотрите на них, – громко и внятно произнесла экономка.

Прочие по-прежнему хранили молчание; никто даже головой не кивнул.

Более Роза ничего не смогла выяснить. Через некоторое время разговор продолжился, но язык был для Розы непонятен, а то, что удавалось понять, казалось ей откровенно глупым. Вскоре Роза покинула дом мадам Дюкен, оставив ее в обществе друзей.

Ныне, войдя в гостиную, она окинула взглядом стены, лишь наполовину окрашенные свежей краской, и еще не расставленную мебель, привезенную из Лондона. Разумеется, перевозка мебели обошлась недешево, но покупать новую мебель на острове было бы еще дороже. Наверное, новая мебель лучше смотрелась бы в этом доме и лучше отвечала бы здешним условиям, но подобная покупка окончательно истощила бы финансы Розы. Что касается стен, она взялась красить их сама, решив, что на первых порах, пока она не нашла для себя более подходящего занятия, это вполне сойдет; однако выяснилось, что малярные работы требуют немалых физических усилий, и, провозившись несколько дней, Роза отложила кисть до той поры, когда наберется сил. До сих пор она старалась не замечать, в каком плачевном состоянии пребывает комната, но сегодня это бросилось ей в глаза. Честно говоря, даже услуги мадам Дюкен были Розе не по карману, и она прекрасно это сознавала; но справиться в одиночку со всей работой по дому было невозможно, да и общество другого человека, жизнерадостного и энергичного, было для Розы необходимо. Помимо всего прочего, мадам Дюкен согласилась на крохотное жалованье.