Помоги проекту - поделись книгой:
Разъяснив Олейнику суть, Ромуальдыч смолк.
— Так-так-та-ак… — завел Василий Федорович свою партию, пристально глянув на меня. — Как вас по фамилии, молодой человек?
— Гарин. Миша Гарин, — вежливо ответил я, размышляя, вызовет ли мое имя у полковника ассоциации с объектом «Миха».
— Высокотемпературные сверхпроводники… — со вкусом выговорил Олейник. — Скажите, Миша, на каком этапе находятся работы?
— Проект завершен в начале лета, сейчас ВТСП исследуют в Московском физико-техническом институте, в Институте физических проблем… и еще где-то.
— И шо? — прищурился полковник. — Большую пользу принесут народному хозяйству эти ваши… э-э… ВТСП?
— Огромную, — горячо вспыхнул я. — ВТСП — это линии электропередач без потерь. Сейчас больше трети всей выработанной энергии просто греет провода! ВТСП — это сверхмощные генераторы и электродвигатели, соленоиды и трансформаторы…
— Хватит, хватит! — поднял руки Олейник, смеясь. — Убедили!
— Миша еще и программы пишет для ЭВМ, — похвастался Ромуальдыч.
— Ой, да ладно… — заворчал я, вытаскивая папочку. — Тут небольшой подарочек для вас, Василий Федорович… — видя, как в глазах полковника шевельнулось недовольство и разочарование, я усмехнулся: — Для всего вашего Комитета.
Развязал тесемки и выложил на стол укушенные скрепкой желтоватые страницы. Заинтересовавшись, Олейник пролистал мой «подарочек».
— «Бигин. ИнФайлСтрим равно… — выдал он с запинкой. — Ти-ФайлСтрим. Крейт (ИнФайл, эф-эмОпенРид); АутФайлСтрим… ГетКейз». И шо это такое?
— Программа, — любезно ответствовал я. — Тут в основе — моя вариация Бэйсика, а он англоязычен.
— Ясно, — бодро откликнулся Василий Федорович. — А, вот примечания! Ну, хоть по-русски… Хм… «Цикл распаковки»… «Очистка буфера битов»… «Заполнение стека», «Заполнение матрицы», «Первый шаг шифрования с ключом»… — склоняя голову и потирая двумя пальцами мочку уха, он спросил «Охотника»: — Ты хоть что-нибудь понял?
— Ни бум-бум, — покачал тот шишковатой головой.
— Это специальная программа, — объяснил я, стараясь не выказать мальчишеского чувства превосходства. — Алгоритм симметричного шифрования с длиной ключа в сто двадцать восемь бит. Можно и попроще. Если убрать почти половину, получим программу с ключом в шестьдесят четыре бита. А для пущей криптостойкости в ней используется еще один алгоритм — словарный, для сжатия данных.
— Етта… Дошло? — ухмыльнулся Вайткус.
Полковник глянул на него, как на пустое место, и затеребил другое ухо.
— То есть, я прогоняю донесение через эту вашу программу, и шлю… ну, допустим, из нашего посольства в МИД, — медленно проговорил он. — А там стоит такая же машинка… электронно-вычислительная… и декодирует шифровку?
— Именно, — кивнул я.
— А если перехватят? — быстро спросил Олейник. — Скоро расшифруют?
— Ну, если с помощью хорошей ЭВМ… — прикинул я. — Месяцев за девять. Но это, если всё сообщение полностью, а если только часть… Вероятному противнику жизни не хватит на расшифровку!
— Берем! — хохотнул полковник, жадно сгребая папку.
Вайткус очень выразительно прочистил горло, гуляя взглядом по потолку.
— А, ну да… — смутился Олейник, и задумался, потирая подбородок. — Сейфы в этом вашем… Центре имеются?
— Обязательно, — Ромуальдыч кивнул с величием царствующей особы. — Ворота стальные, на окнах решетки.
— Сигнализация?
— Нету.
— Плохо… — потерев подбородок, Василий Федорович перешел на щеку. — Мы вот шо сделаем. Я тут в командировке и… Познакомьтесь — капитан Славин!
Великан добродушно улыбнулся. Он сидел в напряженной позе, уперев руки в колени, словно страхуясь. Сломается стул, а он устоит, не растянется на полу…
— Пройдешь с товарищем Вайткусом в Центр НТТМ на Карла Либкнехта — это здесь рядом, осмотришь там все и доложишь. Будем думать, как ваш «ящик» от шпиёнов уберечь!
Славин с облегчением встал.
— Есть, товарищ полковник! — пророкотал он.
— А вечерком… — Олейник живо потер ладони.
— Сообразим! — заключил Ромуальдыч с ухмылкой.
Всю ночь дул и выл холодный ветер, пугая близостью зимы. Резкими порывами он гонял мусор, вертя пыльные вихорьки и трепля белье, вывешенное на балконах. Иногда прищепки не выдерживали напора, и пеленки срывались, мечась в потемках перепуганными птицами. Стонали и качались деревья, безнадежно клоня верхушки. Словно рои суматошных желтых мотыльков, кружились листья, шурша по асфальту, а порою жестяной подоконник ловил короткие очереди дождевых капель.
К утру буря стихла и тополя застыли в сонной истоме. Лишь тающий на солнце холодок напоминал о ночном неистовстве. Потрепанный город спешно прихорашивался — дворники ширкали метлами, жилички бродили по газонам, разыскивая упорхнувшую галантерею, а электрики, звякая «когтями», лезли на столбы.
Часы показывали полпервого, когда я спрыгнул с подножки автобуса у начала улицы Робеспьера. Застройка здешняя сплошь одноэтажная — частный сектор. В две шеренги построились основательные, добротные дома. На огородах крикливо лаялись дебелые хозяйки, а им вторили брехливые псы.
Дом Сосницких я отыскал сразу. Его замшелая крыша из старого шифера тонула в буйных зарослях одичавших яблонь, а подслеповатые оконца с резными облупленными наличниками едва выглядывали поверх травяных дебрей. Покосившиеся сарайчики, проломленные доски крыльца, ржавая водосточная труба — всё изнывало по умелой мужской руке.
Цепь не лязгала, выдавая собаку, лишь пара тощих кур бродила по двору в тщетных поисках чего-нибудь поклевать. Оглядев мирно пустующую улицу, я прошел в дом. Стеклянная фляжка с водой, «заряженной» давеча, оттягивала левый карман моей куртки, бутылка «Жигулевского» — правый.
«И тебя вылечат! — звучало в памяти. — И меня вылечат!»
Пахнуло спертым воздухом, пропитанным тоскливым запахом лекарств, и мне навстречу вышел Сосна, расчесывая волосы пятерней — его предплечье обвивала умело наколотая змея. В неряшливых шароварах и в застиранной майке, Юрка был хмур и зол, как рекомый альпинист, а увидев меня, сильно вздрогнул. И тут же, в приливе раздражения от испуга, затейливо выматерился.
— Ты чего сюда приперся? — процедил он, сжимая кулаки.
Я всмотрелся в жесткое, отчаянное лицо Сосницкого. Меня поразило сходство с селфи, сделанным тридцать лет спустя. Только сейчас в зеленых, чуть навыкате глазах плескались боль, страх и беспомощная злость, а в будущем Юркин взгляд обретет пугающую, мертвящую пустоту. Не подобает уголовному авторитету баловаться всякими эмоциями, любить или даже ненавидеть. Холодный и скользкий, «Змей» ловко уворачивался от карающей руки — он убивал свидетелей. Всех. «Змей» сел лишь в самый первый раз, когда зарезал своего отца — ровно за месяц до выпускного.
Но пока это всего лишь мой одноклассник, загнанный в ловушку бытия.
— По делу приперся, — спокойно парировал я. — Отец дома?
Юра вскинул голову.
— А зачем это комсоргу батя занадобился? — встопорщил он все свои иголки.
— Затем, что тебе учиться надо, а не уворачиваться от зуботычин, — отрезал я.
— Спит он, — насупился Сосницкий, и снова в его глазах всплыл перепуг. — Шел бы ты отсюда, комсорг! — сумрачно добавил Юрка. — Батя по трезвянке проснется, а когда не выпивши, он бешеный просто.
— Ладно, с ним потом, — небрежно отмахнулся я. — Мама твоя где лежит?
Не дожидаясь Юркиной реакции, я откинул занавеску и шагнул в небольшую уютную спаленку. Вязанная из лоскутков дорожка на полу, беленькие занавески с вышивкой, розовый абажур с бахромой, простенькая икона на полочке с засохшим букетиком — всё навевало сельские мотивы крайних сталинских лет. А на огромной железной кровати, почти не продавливая панцирную сетку, лежала маленькая худенькая женщина с лицом страдающей мадонны.
Ее некогда пышные волосы поредели, растеряв былой блеск, потухли и зеленые колдовские глаза, а тонкие черты лица как будто застыли в отражении скорби.
— Здравствуйте, Тамара Алексеевна, — я присел на гнутый венский стул. — Меня зовут Миша, я учусь в одном классе с Юрой.
— Здравствуйте, — прошелестела Юркина мама, и глаза ее тотчас повлажнели.
— Терпеть не могу, когда мне сочувствуют, и вас не буду этим донимать, — поерзав, я осторожно, чтобы не выронить стеклопосуду, стянул с себя куртку, и покосился на Сосну, топтавшегося на пороге. — Ваш диагноз я узнал в горбольнице. Скажите, ходить совсем не удается?
— Зачем… — враждебно начал Юрка, накаляясь.
— Заткнись, — вежливо осадил я неуспевающего.
— Садится могу, — сбивчиво пробормотала Сосницкая, слабо пошевеливаясь. — Ноги спущу, а дальше — все, не идут. На костылях только…
— Понятно… — затянул я, почти физически ощущая надрывные мольбы, год за годом полнившие этот деревенский будуар, и те робкие надежды, что угасали, опадая иссохшими лепестками. — Послушайте меня. За городом живет один древний старец… Полжизни он провел в монастыре, будучи тамошним лекарем. Ну, это известно всем, а вот дальше начинается тайна, которую знает лишь один из мирян — я. И очень прошу никому ее не открывать, никогда и ни при каких обстоятельствах!
— Да-да-да… — прошептала, задыхаясь, Тамара Алексеевна. Ее расширенные глаза заволокла безумная вера в чудо.
— Старцу ведом ход в одну пещерку, — вдохновенно врал я, приглушая голос. — Она где-то на берегу Синюхи, в скалах. В той пещере бьет источник… Вернее, еле капает — за год набирается едва пара стаканов. Но вода та — целебная. На ней старец заваривает разные травы, и лечит людей. Я выпросил у него полбутылки снадобья. Для вас. — обернувшись к растерянному Юрке, сказал: — Что стоишь? Чашку неси.
Сосна безмолвно, безропотно ринулся на кухню, и вскоре вернулся, протягивая граненый стакан.
— Чашек нет… — завиноватился он.
— Сойдет, — я отвернул крышечку на фляжке, и налил болезной. — Выпейте.
Юркина мама до того разволновалась, что удерживать стакан пришлось сыну.
— Оставляю фляжку вам, допьете завтра.
— И шо? — нервно вытолкнул Сосна. — Поможет?
— Должно.
— Господи, неужто… — пробормотала женщина, откидываясь на подушку. — Господи!
— Выздоравливайте, — мягко сказал я, касаясь тонкой руки страдалицы.
В это самое время в глубинах дома что-то со звоном упало, и взревел грубый голос:
— Т-твою мать! Юрка-а!
Тамара Алексеевна, казалось, еще больше усохла, съеживаясь от страха.
— Сейчас пошлет за самогонкой… — тускло забормотал Сосна.
— Сиди здесь, — решительно сказал я, вытягивая за горлышко бутылку коричневого стекла.
— Батя, он…
— «И его тоже вылечат!»
Поплутав в полутемном коридорчике, я выбрался в просторную комнату, где на диване, путаясь в серых простынях, покачивался кряжистый мужик с испитым, словно опухшим лицом. В углу копилась стеклотара — прозрачные водочные бутылки и темно-зеленые из-под вина, а ближе к лежбищу, на табуретке, развалилась ржавая, истерзанная селедка, и кис ломоть хлеба, мякнувший в лужице пролитого самогона, мутного и вонючего — местные умелицы гнали его из сахарной свеклы.
Юркин батя, отряхивая заношенную футболку, недоуменно вытаращился на меня. В потухшем взгляде тлел огонечек лютости, готовый полыхнуть.
— Меня, как и тебя, зовут Петровичем, — начал я, улыбаясь самой неласковой из своих улыбок. — Твой сын учится со мной в одном классе. На-ка, поправь здоровье!
Я откупорил пиво — из горлышка завился «дымок».
Алкоголик, хулиган и тунеядец жадно выхватил бутылку и присосался — загулял острый кадык.
Я молча наблюдал за ним. Пока до Сосницких добирался, всё сосуд с «Жигулевским» оглаживал, как Алладин — лампу…
Скоро неведомо как заряженная жидкость облегчит похмельные страдания Петровича и впитается в кровь. Алкогольдегидрогеназа разложит остатки этанола, другой фермент развалит сосудистый яд — ацетальдегид, но самое интересное произойдет в коре и подкорке — начнут перестраиваться дендритные шипики нейронов…
— Ух! Сма-ачно как! — Юркин отец рыгнул, отставляя пустую бутылку, отер ладонью мокрые губы. Замер, словно прислушиваясь к исцеленному нутру.
— Что, не «торкает»? — усмехнулся я. — И не будет, отныне и во веки веков. Аминь. Тебя вылечили!
Петрович, сидевший раскорякой, взвился, шлепнув об пол белыми волосатыми ногами.
— С-сучонок!
Кулак свистнул мимо моей щеки, а я прянул в сторону, испытав мгновенный испуг — тело отказывалось переходить на сверхскорость. Нет, убыстрить движения мне удалось, но очень уж вяло. Еще мне только этого не хватало! Временный сбой в моем ненормальном организме? Или — всё? Бли-ин…
Я увернулся от хлёсткого маха, врезав обратной стороной кулака по небритому, вялому подбородку. Белотелого и краснолицего Сосницкого повело, я добавил, но экс-алкоголик отшагнул, встряхнулся — и замолотил кулаками. Мне удалось отбить прямой в голову, пропуская пару болезненных тумаков по корпусу. Выставил блок на правый хук, так Петрович меня левым достал. Упасть мне не дал фундаментальный гардероб, и я, морщась от боли в сбитых костяшках, перешел в контратаку.
Страх зашкаливал — чуть ли не впервые в жизни я сцепился с противником, не пользуясь бонусом сверхспособности. Но и злость вскипала во мне, как молоко, готовое сбежать.
От удара локтем главу семейства снесло на ложе, источавшее миазмы, и он сжался, часто, хрипло дыша и постанывая.
— Уже и болеть не дают, да? — я присел на диванный валик, отпыхиваясь и потирая скулу — после скользящего удара она онемела, будто новокаин вкололи. — Слушай меня внимательно. Тебя не просто вылечили, тебя спасли! Попробуй стать тихим и смирным. Даже словом, даже взглядом не задевай своих родных! Иначе Юрка тебя убьет. Но не это самое поганое! Все только обрадуются твоей смерти, понимаешь? Доходит? Твоя жена и твой сын испытают счастливое облегчение, когда ты наконец-то сдохнешь! Закопают тебя — и забудут, никто даже слезинки не прольет. Дошло? Пробрало? Ду-умай!
Петрович смотрел на меня, вздрагивавшей пятерней утирая розовые слюни. Я встал, и он шарахнулся, прикрываясь руками и коленом.
«Кажется, воспитательная работа пошла впрок, — подумалось сквозь брезгливость. — А если не усвоил, повторим пройденное…»
Пальцы мои дрожали, и я сжал их в кулак. Не надо «воспитуемому» видеть, что меня самого мучают страхи. Это контрпродуктивно…
Поделиться книгой: