Помоги проекту - поделись книгой:
— Сейчас нам предстоит тяжелое дело, — говорил он, — обсудить преступление старого члена коммуны, вскормленного ею, поставленного на ноги, выпускника Петра Стерлина.
Все взгляды устремились на угол сцены, где за перегородкой сидел привлеченный к ответственности малый лет двадцати шести, хорошо всем известный. Голова его была низко опущена, лицо красное. Все его хорошо знали.
— Никак не думали, что такое может случиться, — продолжал Беспалов. — Другом был… вместе о новой жизни мечтали. Старался когда-то. Стерлин был член актива, имел в коммуне лучшие условия, чем многие сидящие здесь в зале. Материально обеспечен во, — чиркнул он себя по горлу. — Работал начальником цеха трикотажной фабрики. Как с ним считались, уважали! И вот на этой своей фабрике совершил кражу трех трикотажных костюмов. Доверяли, не следили… пока не заметили, пока сигнал не поступил. — Беспалов перевел дыхание, словно ему тяжело было говорить. — Опозорил Стерлин коммуну… дело все наше. Конфликтная комиссия постановила: передать преступника Петра Стерлина на коллегию ОГПУ и просить о применении к нему самых строгих мер.
Еще ниже опустилась голова Стерлина, он боится глянуть в зал. Куда девались его былая заносчивость, самодовольство! На нем хороший вязаный костюм, — недавно премировали, — но всем кажется, что и он ворованный.
— Слово дается обвиняемому, — объявил председатель собрания.
Заговорил Стерлин так тихо, что даже не слышно было из первых рядов.
— Голос потерял? — сразу послышались выкрики из зала. — Громче!
— Раньше какой оратор был!
Заговорил Стерлин внятней, но без конца сбивался, терял нить и под конец опять перешел на бормотание.
— Все знаете, как работал, — пытался он оправдаться. — Старался… работал. Не выдвинули бы на пост. Старался. Ночи приходилось не спать… в цеху проводил…
— Все обдумывал, как украсть половчее! — ввернули из зала.
— А старался себе в карман.
Председатель приподнялся, позвонил в колокольчик.
— Не мешайте говорить.
Высмеянный, совсем придавленный Стерлин некоторое время молчал, затем опять забормотал:
— Сам не знаю, как получилось… почему взял. Отец заболел… По карточкам что дают? Селедку да хлеб. Питание ему надо было… доктор прописал. Откуда ему?.. Вот. Сам не знаю, как взял. Раз только и никогда бы больше…
Из зала послышался откровенный смех.
Конфликтная комиссия выяснила, что это далеко не единственный случай воровства с фабрики Стерлиным. Войдя в коммуну, Стерлин так и остался вором и своей активностью, трудовыми заслугами лишь прикрывал темные махинации. Когда на фабрике обнаруживались пропажи, никто и подумать не мог, что это орудует лучший ударник производства, потом мастер и, наконец, начальник цеха Петр Стерлин. «Выпускник! Знатный человек коммуны!» А он все эти годы оставался двурушником.
Тут же Василий Беспалов перекрестными вопросами припер Стерлина к стенке, и он вынужден был признаться, что «еще брал». Тут же стал давать слово, что никогда воровства не повторит, но его заглушил негодующий шум голосов. Воспитанники вскакивали со скамей, выкрикивали оскорбления, грозили кулаками.
Председатель еле навел порядок.
Сильно выступил Илья Затаржевский, тоже старый член коммуны, выпускник. Раньше он был известный «городушник», отличался тем, что был строгим блюстителем воровских законов. В Болшеве проявил себя как передовой производственник и оратор. Слушали его всегда с интересом.
— Припомнился мне один рассказ, — начал Затаржевский, — не помню автора. Змея попросила орла взять ее в поднебесье и показать землю с птичьего полета. Орел исполнил просьбу. Поднял он змею к облакам, а она в силу своего поганого рода, ужалила его там. Чем кончилось? Оба упали и разбились. Стерлин — та же змея, которую коммуна подняла на недосягаемую высоту, и вот на этой высоте она ужалила орла. Но только пусть запомнит: разобьется он один, мы выживем и рану залижем. Укус Стерлина хоть и ядовитый, но нас таким не свалишь.
Ему долго хлопал весь зал.
Запомнилось мне выступление Николая Груздева, бывшего «шефа» коммуны «Новые Горки». С ним мы продолжали здесь дружить.
— Всякого, совершившего преступление, суд должен наказывать, это все мы хорошо знаем на своей шкуре. Но Ленин говорил, что с коммуниста спрашивать надо вдвое. Вот. И так же с ответработников. Их-то считают сознательными, доверяют… Разве не ясно? Поэтому я требую для Стерлина высшей меры! К стенке таких!
Опять с мест раздались возгласы: «Правильно! Шлепнуть его! Опозорил коммуну!»
Общее собрание вынесло решение: просить коллегию ОГПУ применить к Стерлину суровые меры наказания. С этим решением многие не согласились, и все кричали: «Расстрелять его, гада!» Поднялся шум.
В заключение выступил управляющий коммуной Михаил Михайлович Кузнецов участник гражданской войны, коммунист, чекист-пограничник. Все знали, что у него больное сердце. Кузнецов пользовался не только доверием коллегии ОГПУ, но и большим авторитетом среди коммунаров. Все знали, что работает он не щадя здоровья.
— Должен вам сказать от чистого сердца, — глухо заговорил Кузнецов, и все заметили, что он очень бледен, волнуется. — Трудно было сидеть на таком собрании. Очень трудно. Вижу, вам дорога коммуна… вы все оказались на высоте. С таким коллективом мы все тяготы… они не страшны будут…
Вдруг Кузнецов схватился за сердце и совсем замолчал. Лицо его посерело, он схватился рукой за глаза, грузно осел на стул. Не подхвати его Василий Беспалов, управляющий коммуной мог бы повалиться на пол.
С общего собрания коммунары расходились медленно, в глубоком молчании. Несмотря на поздний час многие задержались на дорожке, ведущей из клуба в общежитие: всем хотелось увидеть Кузнецова или хотя бы узнать, как он себя чувствует.
— Лежит в кабинете у заведующего клубом, — сообщил кто-то. — Не может идти. Дядя Сережа лекарство дал.
Из гаража вызвали машину и Кузнецова отвезли домой.
…Года полтора спустя один из новичков, прибывших из Соловецкого лагеря, сообщил, что встречал там Стерлина: Стерлин отбывал на острове наказание».
«Опять Боба сократили. Куда же его сунуть? Попробовать в счетоводы? Но молодец, хоть посещает все репетиции, играет. Про Боба Лешка Хавкин сказал, что «балалайка у него и поет и разговаривает». Наш болшевский струнный оркестр усиленно готовился к Всесоюзному конкурсу, и, говорят, у них есть шансы быть замеченными. Играют они действительно здорово! Слушать — одно удовольствие».
«Удивил меня Боб. Вдруг заявил, что хочет обратно на обувную к своему станку фрезер-уреза. Надо же такое?! А я-то старался ему «умственную» работу достать. Опять закапризничал, что ли? Я так и спросил его:
— Новый каприз?
— Больше не буду тебя теребить: два дня думал — точка.
Подумал, говорю спокойно:
— Хорошо. Но имей в виду, если еще раз передумаешь — отказываюсь и умываю руки.
Боб сразу повеселел. Я замечаю, что многие из «бывших» (конечно, я воров имею в виду) — люди минуты, настроения, очень вспыльчивы и так же быстро из уныния впадают в радость, и наоборот».
«Сегодня Боб разоткровенничался. Из четырнадцатого корпуса я уходил поздно, он пошел меня провожать и вот тут-то по дороге разоткровенничался, хотя я его не расспрашивал и даже не задавал наводящих вопросов.
Оказывается, решение вернуться на обувную фабрику принял после разговора с Наташей. Значит, встречаются и Наташа делает то, что я ей посоветовал. С какой вот только целью делает? Нравится ей Боб, и она имеет серьезные виды или просто, чтобы помочь парню не утонуть в стакане? А если у нее нет ничего серьезного, то как бы Боб потом еще хуже не раскис.
Вернусь к тому, что он мне рассказал.
— Высмеяла меня Наташка. Высмеяла. «Ты что же, презираешь рабочий класс? Я вот рабочая, трикотажница. Может, плоха тебе?» Вот что загнула. Я ей, понятное дело: «Ничего подобного. Из-за тебя. Чтобы приметила». А она в глаза рассмеялась: «Промахнулся. Уж если в интеллигенцию полез — учиться в техникуме надо». Понял? Все ей не так. «Я, — говорю, — в оркестре играю». Она тут согласилась, что это хорошо, но сказала, что теперь в самодеятельности рабочих полно.
— Верно, — перебил я Боба. — Профессию надо выбирать по душе.
— Попробую еще на фрезере-уреза. То, что я там был винтик, это верно, и одни и те же движения. Ну и плановиком не интересней: высчитывай да записывай, путайся с цифрами. Лучше уж на обувной.
На этом окончательно и порешили».
«Встретил Наташу, разговаривал. Не пойму я ее: молчит и смеется. Ладно, сами разберутся. Но девчонка она, видно, с головой и с характером. Разговоров о том, чтобы трепалась с ребятами, о ней нет. Да и Боб говорил, что она не из таких. А то ведь у нас имеются некоторые — горе луковое, хуже ребят.
В прошлом Наташа воровкой была. Кажется, старший брат у нее побежал по этой дорожке, втянул в шайку. Сидела она в Таганке, еще потом где-то. У нас в Болшеве второй год, по всем признакам прижилась. Видимо, Боб ей обо всем рассказывал, мне она все больше верит, хотя и не раскрывается».
«До конкурса оркестров народных инструментов остались считанные деньки. Все остальное у струнников отступило на задний план. Боб «взнуздал себя».
На этом у меня в дневнике провал: потерялась очередная тетрадь. Дальнейшие события записываю по памяти.
Предстоящее выступление нашего струнного оркестра в Москве на Всесоюзном конкурсе взбудоражило всю коммуну. Заранее тщательно были проверены репродукторы в клубе, на фабриках, в общежитиях. Концерт слушали все воспитанники, радовались аплодисментам в далеком Зеленом театре Парка культуры имени Горького. Нам он очень понравился, у слушателей то и дело вырывались восклицания: «Ну дают!», «Жарь, ребята, жарь!» Мы-то были в восторге, а как оценит жюри?
В коммуну оркестр вернулся только к исходу дня; встречать его высыпало множество болельщиков, все нетерпеливо поглядывали на лесную дорогу, ведущую от Москвы. Наконец, запыленный красно-желтый автобус подкатил к четырнадцатому корпусу, его плотно окружили.
— Александр Сергеевич улыбается! — закричал кто-то, увидев за серым автобусным стеклом руководителя оркестра Чегодаева. — Значит, порядок!
В толпе я заметил Наташу Ключареву: на лице у нее было написано ожидание, радостная взволнованность.
«Пришла Боба встречать, — подумал я. — Хорошо».
А вот и он спрыгнул — тоже возбужденный, веселый и стал шарить глазами по толпе.
— Как успех? — спросил я.
Он молча выставил большой палец правой руки — здорово, мол, — и бросился к сосне, под которой стояла Наташа, делавшая вид, что и не смотрит на него.
Чегодаева густо окружили, расспрашивали. Чаще всего задавали один вопрос:
— Какое место занял оркестр?
— Это будет известно после того, как закончится весь конкурс, спокойно отвечал Чегодаев.
Небольшого роста, щуплый, с черными, сильно тронутыми сединой висками, он сейчас казался крупным, представительным, видным отовсюду. Даже его скромный костюм — гимнастерка без красных форменных петлиц, синие бриджи, сапоги — выглядел по особому внушительно. У нас Чегодаева все любили. Он был учеником знаменитого композитора и создателя оркестра народных инструментов в России Василия Васильевича Андреева, изумительно играл на балалайке, и когда он выступал в клубе, для нас всегда был праздник.
Потянулось ожидание, коммуна никак не могла успокоиться и теперь осаждала помощника руководителя оркестра Костю Карелина — студента Московской консерватории:
— Ну, кончился конкурс? Жюри распределило места?
Так его каждый раз встречали из Москвы, с занятий.
Не помню уже, сколько прошло дней, когда однажды за полночь, когда я уже собирался ложиться спать, в квартире у меня раздался телефонный звонок. Говорил Богословский:
— Только что Александр Сергеевич сообщил из Москвы: наш струнный оркестр занял второе место на конкурсе. Ему предложено в ближайшие дни выступить по Всесоюзному радио. Поздравляю вас, Василии Андреич, и от моего имени поздравьте музыкантов.
Конечно, ребятам новость эту сообщить можно было и завтра утром, но я не выдержал, наспех оделся и побежал в четырнадцатый корпус. Здесь уже все спали. Я разбудил старосту оркестра Бернадского и сообщил ему новость. Пять минут спустя все оркестранты — кто одетый, кто и прямо в трусах, уже собрались в комнате репетиций. Я им передал слова Богословского, и они трижды прокричали: «Ура! Ура! Ура!»
Угомониться они уже не могли и проговорили до рассвета. Разумеется, я был с ними в эту ночь и не выспался.
Зато как нас всех поздравляли на следующий день! Торжествовала вся коммуна: знай наших!
В конце недели, уже после выступления нашего оркестра по Всесоюзному радио меня вызвал Богословский к сказал:
— Не хотите ль поехать в Крым?
Чего-чего, а такого вопроса я не ожидал. Едва переступил порог — и такая приятность.
— Охотно бы побывал. В Крыму я не был.
— Отлично. Час назад с Лубянки позвонил Островский… ну, знаете, конечно, начальник АХУ ОГПУ, и сказал, что весь наш струнный оркестр премируют поездкой на месяц в санаторий им. Дзержинского в Кореизе, на берегу Черного моря, в бывший дворец князя Юсупова. Коллектив будете сопровождать вы и Александр Сергеич.
Вот это новость! Я опять бросился в четырнадцатый корпус.
Началась лихорадочная подготовка к отъезду в Крым. «Струнники» захлопотали о гардеробе: всем непременно хотелось приобрести белые брюки, белые ботинки, белые рубашки «апаш» — с короткими рукавами. Все это раздобыть в Москве и было поручено директору нашего коммунского кооператива.
Отъезжающие из всех сил «вкалывали» на производстве, каждому хотелось заработать на поездку побольше карманных денег. Управляющий Кузнецов отдал бухгалтерии распоряжение не удерживать из получки «струнников» деньги, отпущенные за курортную одежду: после рассчитаются.
В дальний вояж отправились с инструментом, заняли целый вагон. И Чегодаев и я тоже оделись «по сезону». Вид у всех был не только праздничный, но и нарядный. Из Севастополя мы поехали автобусом. Миновали Байдарские ворота, взяли круто в гору, взобрались на перевал и у всех дух захватило — море! Гитарист Зудин, или в просторечии «Зуда», вытаращил глаза, заорал:
— Эх… и водищи ж!
Вот и Кореиз: море, кипарисы, позади горы. Нам отвели отдельный дом с большой открытой верандой на море. Столовались мы в главном здании санатория — бывшем дворце князя Юсупова. Здесь была великолепная библиотека, читальня. Тот же Зуда как-то с улыбкой сказал:
— Думал ли его сиятельство, что в его дворце будут отдыхать бывшие жулики?
По вечерам наши ребята несколько раз давали концерты отдыхающим и, надо сказать, пользовались огромным успехом.
Нечего говорить, что целые дни мы проводили на море: купались, загорали. Любимым местом нашим был берег в Мисхоре против скульптуры Русалки — мы всегда к ней подплывали.
Конечно, устраивали экскурсии в примечательные места Крыма. В Алупке осмотрели бывший дворец князя Воронцова, теперь превращенный в музей, посетили Ласточкино гнездо, Ботанический сад, поднимались на вершину Ай-Петри, где встретили восход солнца. Объездили санатории ОГПУ в Ялте и Симеизе, в каждом из которых дали концерт. Совершили морскую прогулку на катере, посетили музей Чехова.
После осмотра дома, когда все вышли во двор, я задержался и негромко сказал любезной хозяйке, сестре великого писателя:
Поделиться книгой: