Падение Хана

— Что за стремление влиться снова в дело? Нашел хорошего мозгоправа?

Хан встал из-за стола и направился к выходу.

— Или трахнул какую — то сучку?

— Не твое дело, старый хрыч!

Старик засмеялся, потом посмотрел на Генриха.

— Нет у тебя яиц, Геша. Трусливая ты воронья морда. Мог бы его и клюнуть разок другой. А ты…Он же все орехи наши сожрал.

А сам удовлетворенно погладил седую бороду. Внук вернулся. Наконец — то. По-настоящему. Правда, еще не время говорить ему о том, что кое-кто из семейства Дугур-Намаевых выжил и скоро вернется домой…

ГЛАВА 5

— Хан вернулся.

— И…

Дьявол стащил с луки седла тушку косули и, закинув на плечо, понес ее в дом. Беркут шел следом, глядя, как капает на землю свежая кровь. Брат поехал на охоту без него. В степи на машине делать нечего. Только пешком или верхом. Степь не любит цивилизацию. Там свои законы.

— Он захочет встретиться.

— Что это изменит?

— Ты запросил слишком высокий процент, Луу. Мы семья. Это нужно учитывать!

Тархан посмотрел на младшего брата, и с яростью свалил тушу на голый кухонный стол.

— Неужели? А когда мы с тобой жрали крыс и тараканов, кто-то из них подумал о нас? Кто-то счел наш процент слишком низким или высоким? Семья? Мы всегда были Дугур-Намаевы лишь на бумажке и то, потому что дядька выбил эту бумажку из проклятого Скорпиона. Не забывай, они бросили нас подыхать, им насрать на нас, и при любом удобном случае старый мудак вырвет нам кадыки. Не обольщайся насчет нашей семейки… не забывай, что наш папаша родом оттуда. Так вот я не позволю… а еще я хочу, чтобы они вернули нам то, что задолжали. И это не только деньги.

— Не связывайся со Скорпионом. Ты же знаешь, что это опасно, он и Хан…

— Я их не боюсь! И они мне не семья! Они временно владеют тем, что я хочу взять себе! И возьму! С тобой или без тебя!

— Со мной!

— Значит, заткнись!

Дьявол утер пот тыльной стороной окровавленной ладони. Семья. Когда это стало нужно, когда их прижало, они вдруг решили быть семьей и даже разыскали братьев… Двух ублюдков, чья мать, неудавшаяся детоубийца, наложила на себя руки, потому что долбаный богатый сукин сын опозорил ее и пользовал, как последнюю шлюху, а потом выкинул на улицу.

Он помнил тот день, когда она повела их обоих к реке.

Расчесала, долго песню пела про перепелочку и охотника. Как перебил крылья перепелочке, как она с одним крылом над рекой летела, гнездо в клюве несла… да не хватило силенок, и упала в воду камнем. Сама утонула и детки вместе с ней.

— Грустная песня, мама.

— Грустная, — улыбается сквозь слезы, а сама волосы им чешет, чешет и себе чешет.

У них с Тамиром длинные волосы были. Так в семье их принято — злых духов отгонять. Чем длиннее волос, тем дольше проживет его хозяин. А мать с короткими волосами… приезжал тот страшный человек и волосы ей сжег… кричала она и плакала. Братья спрятались в чулан и смотрели в щелочку. Выбраться не могли — мать их на замок закрыла.

— Куда мы идем? — спросил Луу. Что в переводе означало Дракон.

— Купаться идем. Грязь смывать, грехи, очищаться идем.

На берегу она им обоим на шеи веревки надела с камнями и себе, за руки их взяла и ведет все глубже, глубже. Они вырываются, а она на руки их взяла и держит. Песню орет все громче, вцепилась в них и идет под воду. Луу плохо помнил, как с шеи стянул веревку, как брата потащил за волосы из воды. Потом их долго откачивали… Но с тех пор проклятыми называли и дом их, покрытый сажей и красной краской, обходили стороной.

К ним никогда и никто не приходил. Даваа пил с утра до вечера. Ползал с бутылкой в руках и что-то бормотал, свечи вокруг всего дома ставил.

Пока однажды к ним не приехал гость. Седой, хромоногий старик в красивой и чистой одежде.

Дядька его на кухню отвел, посуду чистую с приданого матери достал, скатерть постелил. Мальчишки у двери притаились и слушали, о чем они там говорят.

Старик вкусно пах, от него исходила аура силы, власти и чего-то знакомого и родного. Мальчишки смотрели на него с восхищением. Он, когда приехал, вручил Тархану Луу фигурку слона. Красивого, сделанного из бивня. Мальчишка забрал ее и сдавил руками. Ничего мужчине не сказал, и пнул локтем Тамира, который пытался отнять игрушку. Они были двойняшками, но Тархан родился первее брата на целых тридцать минут. По праву считался старшим. Чаще всего Тамир признавал это право… но не всегда.

— Фамилию дать не могу. Денег дал. До совершеннолетия хватит, а дальше пусть сами о себе заботятся. Но если вдруг понадоблюсь… знаешь, где найти.

Даваа молчал. Голову опустил, руки длинные между коленей свесил.

— Им и не нужна твоя проклятая фамилия! Убирайся! И деньги свои забирай! И игрушку эту вонючую!

Отобрал из рук Тархана слона и хотел швырнуть в Батыра, но мальчишка перехватил руку дяди, укусил изо всех сил и, отняв игрушку, бросился с ней прочь. А второй мальчик подошел к Батыру и тихо спросил.

— Ты… наш дед? Да?

— Я ваш дед. Только ты никогда и никому этого сказать не сможешь.

— Ты уезжаешь? Когда приедешь еще раз?

Присел на корточки, погладил Тамира по курчавой голове.

— Не знаю. Может, увидимся когда-то. Все в жизни бывает.

Тархан видел все это через щель в стене. Видел и понимал, что дед — хитрая сволочь, что откупился от них и никогда больше не приедет, что бросил их с алкоголиком Даваа на произвол судьбы.

Дед… отец того монстра, который калечил их мать. Мать, которая предпочла умереть и убить своих детей, лишь бы не жить в позоре. Тамир ее боготворил… Тархан ее ненавидел. Она обрекла их на жуткое детство… Все золото и драгоценности, привезенные Батыром, дядя пропил… а потом и сам умер от туберкулеза. Долгие годы они зарабатывали тем, что просили милостыню возле храма. Их не гнали, потому что у Даваа были связи. С его смертью все усложнилось… место отберет Жирдяй. ОН давно на него метит. Их больше не пустят просить милостыню у храма. Все. Место пропало. Таковы законы улицы.

Они остались совершенно одни в огромном доме. Первое время доедали то, что было. Пока ничего не осталось… пока не закончилась последняя крупинка сахара. Тамир хныкал от голода, а Тархан притащил нарезанную с дерева кору и швырнул ему на колени.

— Ешь. Завтра пойдем на рынок.

— Попрошайничать?

— Попрошайничать. Нарисуем тебе синяки под глазами, раны. Даваа, когда в театре работал, там кое-что из грима домой принес. Будешь ныть, как ты умеешь, а я деньги собирать. Может, больше заработаем, чем раньше с дядькой.

— Там не наше место… погонят и люлей всыплют!

— А ты — трус?

— Сам ты трус!

— Я смотрю, ты бессмертный, старшему брату перечить!

— Тоже мне старший, на тридцать минут раньше вылез.

— Могла б, она б нас еще тогда удавила. Может, и к лучшему было бы. Да нет… она надеялась кусок пожирнее от деда урвать.

— НЕ смей про нее так!

— Не то что?

Сцепились, как всегда. Наградили друг друга тумаками, но утром они все же отправились на рынок. Первое время им даже кое-что подали из жалости, а потом кто-то из своих узнал одного из братьев.

— Проклятые! Сыны дьявола! И мать дьяволица их! Из воды восстали! Гоните их! Происки Сатаны!

Мальчишек избили, деньги отобрали, и они еле унесли ноги с рынка. Тархан перевязывал ушибы и ссадины брата, а сам смотрел перед собой, сжимая челюсти и вспоминал, как старый хрыч приезжал… снова и снова вспоминал. Как потом дядька из города примчался с какой-то бумажкой. Пьяный, но такой счастливый.

— Заставил я его! Вытянул для вас будущее, маленькие ублюдки! Слышите?! Признал… он дал вам свою фамилию! Вы — Дугур-Намаевы теперь!

— Лучше б ты пожрать принес!

Буркнул Луу и заглянул в пустую сумку дядьки.

— Дурак! Это… — он потряс перед лицом мальчика бумажкой, — дороже любых денег. Это право быть человеком! Не безотцовщиной, не сыновьями детоубийцы. А признанными!

— Я жрать хочу, у меня желудок сводит, а ты опять бухой.

Потом он нашел ту бумажку…новое свидетельство о рождении, где у них у обоих была другая фамилия. А с ним и…бумажку об отречении и отказе от любых претензий к своим гребаным однофамильцам. Дурак был дядька. Ему фамилия была важна. Обелить имя матери…чтоб ублюдками их не называли.

Банда бездомных их не приняла. Гнали отовсюду. Били палками, закидывали камнями.

— Проклятые идут. Гоните их! Твариии!

От голода их тошнило и двоилось перед глазами. Все давно было продано, съедено. Они лежали с Тамиром на холодном полу и смотрели в потолок, не в силах пошевелиться. Тамир спал…и Луу не знал, проснется ли он снова. Откроет ли глаза на рассвете. Им нужно поесть. Но от голода уже нет сил даже встать, от голода болят ноги, суставы, дерет горло.

До рассвета еще несколько часов, но он не принесет им с братом ничего хорошего. Это будет просто еще один холодный рассвет. Где-то вдалеке раздался писк, и Тархан повернул голову, приоткрывая опухшие глаза. Нет, не от слез. Он не плакал. Никогда. Они опухли от кровоподтеков, когда его снова избили за попытку просить милостыню.

Наверное, это правильно. Что они вот так сдохнут. Они же проклятые. Они дети самого дьявола. Их никто не похоронит. Скорее всего, сожгут вместе с домом.

Он снова посмотрел на пищащую мерзкую крысу и понял, что должен сделать. Поднес ко рту руку, очень медленно, чтобы не спугнуть зверька, прокусил кожу до мяса и затаился, поджидая маленькую тварь. Она также голодна. Луу видит этот голодный блеск в ее маленьких черных глазках.

"Ну же, давай. Подойди, что бы сожрать меня, а я …тебя подожду". Шевелиться нельзя, не то она сбежит, а у него нет сил ее преследовать. Так и лежит, поджидая, когда зверь подойдет и вцепится в его руку. Раньше, чем она это сделает, хватать нельзя…удерет.

Капающая где-то вода отбивает секунды. И вот он корчится от боли, когда зубы крысы впились в его мясо, но уже через секунду он хватает ее и впивается своими в ее дергающееся тельце.

Он съел ее еще теплой и сырой. Потом сделал капканы и наловил в подвале еще нескольких, и скормил брату. Вечером следующего дня он пришел к Жирдяю и сказал, что хочет работать на него…хочет в его банду.

Жирдяй братьев принял, но на своих условиях. Воровать для него, а себе оставлять, лишь чтобы с голоду не сдохнуть. Поначалу их это устраивало, но Тархан понял, что, если дальше так пойдет, они будут голодать точно так же, но при этом впахивать на "дядю". Впахивать и по — прежнему слышать голодное урчание в своем желудке.

— Для себя будем воровать! — сказал он, разделяя скудный ужин на двоих. — Хватит кормить этого ублюдка! Он сделал из нас козлов отпущения!

— Все под контролем у Жирдяя, что ты украдешь? Везде его люди. Куда не сунься, всем командует именно он. Под ним рынок, под ним магазины, рестораны. Все под ним.

Тамир смотрел, как брат режет мясо и давился слюной. Конечно, ему достался кусок побольше. Тархан всегда кормил его лучше. Говорил, что сам в городе нахватался понемногу. Тамир и верил, и нет. Но есть хотелось, а особенно свежего мяса, и он молча съедал свой кусок, запивая простой горячей водой.

— Склад ограбим. В городе новый ресторан открылся. Хозяйка там — красногубая сучка. Говорят, она жена какого-то посла или важного шишки. Продукты хранят на складе, под Жирдяем не ходят. Она крутая какая-то, приехала с Китая или хер его знает откуда. И она вряд ли под ним прогнется, а он ее не трогает. Я все разнюхал. Они недавно поцапались, он ей охрану предложил, а она отказалась.

— И как ты склад этот брать собрался?

— Через канализацию полезем. Я все разнюхал. Выберемся уже внутри здания, через люк. Вынесем консервы, красную икру, рыбу и вяленое мясо. Все, что можно сбыть через Бороду. Он заказ уже принял и ждет меня на развилке. За товар оплатит и свалит….А Красногубая решит, что это Жирдяй ее грабанул. Вот они друг другу мяса и повыдирают. А мы пока с деньгами схоронимся и, как все утихнет, вернемся.

Там не перечил, в этот раз согласился с братом, голодать надоело, как и воровать для Жирдяя, который все себе забирал.

Склад взять получилось, продукты вынести тоже получилось, даже полакомиться ими прямо на складе вышло, а вот сбыть не вышло. Борода их Жирдяю заложил, и тот ублюдок сдал обоих воришек Албасте, а точнее, не обоих, а только Тархана. Тамир сбежал еще при передаче денег….Его, конечно, поймали. И к Красногубой сучке привели. И Там сделал то, что ему всегда строго запрещал Тархан — ни за что, ни под каким предлогом не просить помощи у деда. Никогда не трогать эту старую мразь и забыть о его существовании.

— Отпустишь моего брата, тебе денег дадут…дед у нас богатый. Батыр Дугур-Намаев. Поговори с ним! Он выкуп даст! Поговори…только брата не тронь!

И слона отдал, чтоб деду передали. Когда Тархана отпустили, и он узнал, какой ценой, то жестоко подрался с братом. Они избили друг друга до полусмерти в степи, а потом окровавленные валялись и смеялись, пока их монах Шимень не нашел. Ободранных, со сломанными ребрами и носами. Он предложил им уйти с ним. В новую жизнь. Начать с чистого листа. Смыть все грехи и стать совсем другими людьми.

— Горбатого могила исправит, — огрызнулся Тархан, а монах рассмеялся.

— У нас выравнивают даже горбы, поверь, мой мальчик. Ты никогда не станешь прежним…Но к нам лишь добровольно или никак!

Так они оказались в Храме.

А точнее, в монастыре. Это был единственный способ укрыться и от Албасты, и от Жирдяя. Да от всех. Включая ненавистного Скорпиона.

Они попали в Шаолинь. Один из самых известных в мире буддийских монастырей. Пересекли границу и направились в центральную часть Китая. В место, окутанное множеством историй и старинных легенд. Здесь им предстояло учиться выносливости и черпать силу из самой природы. Монахов Шаолинь боялись даже профессионалы, с ними никто не желал связываться. А братьям ничего не оставалось, как стать частью системы и научиться выживать.

Подъем в пять утра, затем многочасовая медитация и разминка. На гибкость. Каждый монах должен сесть на шпагат. С любой ноги, как и на поперечный. Для тех, кто не занимался с самого детства, задача казалась непосильной, но они старались. У них просто не было выбора.

После тренировки — ванны в горном ручье. Вместо мыла — трава, вместо полотенца — воздух. Мышцы и сухожилия смазываются специальными мазями и травами.

— Я скоро сдохну! — выл Тамир. — Это не жизнь — это тюрьма. Я не выдерживаю нагрузки!

— Сдохнешь ты там, а не здесь! Как только тебя поймают! Не ной. Мы выйдем отсюда машинами смерти. Ни одна тварь не сможет нас одолеть. Ни один боец не устоит…особенно этот… с грудой мышц. Наследник, мать его. Которому досталось все то, чего были лишены мы с тобой.

— Я жрать хочу, а они жрут одну траву и похожи на скелетов.

— Не в массе дело. Ее можно нарастить потом. Дело в выносливости. Мы учимся выживать, и это самое лучшее, чему мы вообще можем научиться. Когда вернемся, надерем задницу Албасте…И не только ей — любому, кто встанет на нашем пути.

После тренировок они обедали и всего лишь час могли посвятить себе, и снова на тренировки. Где каждый бой проходил в паре, и драться монахи обязаны в полную силу, и лишь наблюдающие сдерживали воинов от того, что бы они не поубивали друг друга.

Тархан был прав. Ни один из монахов не имел сильного и большого телосложения и внушительной массы мышц. Конечно же, в большинстве своем из-за вегетарианского образа жизни, ведь им запрещено есть мясо и рыбу. А ежедневные тренировки не способствуют наращиванию большой массы. Мышцы не успевают восстановиться из-за сильных нагрузок.

Они пробыли там несколько лет. И вышли совершенно другими людьми. Шимень вручил им по свитку и дал напутствие в дорогу.

— Ненависть сжирает энергию. Ненавидеть — значит убивать себя изнутри. Врагов надо любить всем сердцем и убивать их с любовью. Ведь любящему довериться легче, чем ненавидящему. Любите своих врагов…и они ответят вам тем же, тогда вам будет легче переломать им все кости. Любя.