Падение Хана

Два года назад….

— Какой рак или скорпион свистнул на горе, что ты решил с нами встретиться, Батыр Дугур-Намаев?

Старик восседал в своем кресле-каталке, а позади него стояли более десяти охранников. Знает старый хрыч, на что способны братья, и боится. Только его десять охранников им на один зуб. Раскидают, как котят.

— Не стану говорить, что соскучился.

— Да мы бы и не поверили. Такие, как ты, скучать не умеют.

Старик прищурился, но сожрал наглые слова своего среднего внука.

— Дам много золота, если спасете моих дочерей.

— Твоих дочерей?

— Да. Моих дочерей, которых я же приговорил к смерти.

— А что ж так? Передумал? Тебе не впервой казнить своих близких и бросать на произвол судьбы!

Батыр подался вперед и ударил палкой об пол.

— Давай раз и навсегда расставим точки над "И", щенок. ВЫ мне никто. Я не женил своего сына, я не благословлял вашу мать. Она, незамужняя, раздвинула ноги перед ним и понесла.

Если я каждую шлюху моего сына буду принимать в своем доме и признавать ее выбл**ков, то я разорюсь. Поэтому я сделал то, что счел нужным, и скажите спасибо.

— Мы скажем спасибо, а заодно скажем НЕТ на любое твое предложение. Никто из нас пальцем не пошевелит ради твоих дочерей!

— Благодаря мне, вы оба живы. Я заключил сделку с Албастой, и вы остались в живых, а мой старший внук женился…что не входило в мои планы. Так вот, вы мне должны. А я вам ещё за это приплачу. Или сыновья шлюшки не возвращают долгов?

— Где находятся твои дочери?.…

— Через три дня будут доставлены в заповедник и отданы на съедение тиграм.

ГЛАВА 6

Ко мне не приставили охрану, зачем охранять того, кто точно не сбежит. Меня приковали самыми безжалостными и нерушимыми кандалами — жизнью моих близких людей.

И никуда я теперь не денусь. Самое страшное, что мне и некуда деться. Я совершенно одна, и полагаться мне можно только на своего покупателя, хозяина или кто он мне теперь.

Его не было два дня. За это время я ходила по дому и осматривала его. Это не дом. Это какое-то жуткое логово, лишь отдаленно напоминающее жилище некоторыми элементами декора.

Самая жилая — это моя комната, а точнее, спальня, и гостиная более или менее пригодна к проживанию. Все остальное скелет с ошметками мяса. Свисающие пакеты, обнаженные балки, голые кирпичные стены.

Но была еще одна комната в другой части дома. Я открыла ее, когда бродила по развалинам от невероятной скуки. В комнате оказались вещи. Стопка книг, пара тетрадей, цветные карандаши, папка. Бархатные коробочки с драгоценностями, наваленные в кучу. Цепочки, колье, браслеты и кольца, диадема в виде лебедя. Эти вещи мне понравились. Они были очень изящными, нежными, не вычурными, как многое в этом недодоме и в его хозяине. Я рассматривала каждую безделушку, потом не удержалась и примерила кольцо с лебедем. Тело птицы было украшено сапфирами, и вместо глаз ярко сверкали камушки. Кольцо пришлось мне впору, и я рассмотрела на расстоянии свои пальцы. Красиво. У обладательницы этих сокровищ прекрасный и безупречный вкус.

Мысль о том, что у этого чудовища была любимая женщина, показалась мне очень странной. Слово любовь и этот монстр несовместимы. Как будто, если бы это слово могло быть живым, оно бы стало цветком и, едва соприкоснувшись с лапами орангутанга, было бы безжалостно измято.

Я спрятала кольцо обратно в футляр и достала тетради. Открыла одну из них и немного опешила. Вначале мне показалось, что это написала я. Чей-то неведомый почерк был невероятно похож на мой собственный. Может, более заостренные буквы у меня сейчас, или наоборот — здесь они какие-то остренькие.

Я открыла первую страничку…

"Я так скучаю по нему. Не верю, что его больше нет. Выглядываю в окно, смотрю на наши розы, на мостик, увитый цветами, на лебедей в пруду и не верю. Мой Лан не мог умереть. Я бы обязательно об этом знала. Во мне бы прекратилась жизнь, мое сердце превратилось бы в камень, и я не смогла бы без него дышать"

Лан? Кто такой Лан? О ком эта женщина так самозабвенно пишет и так невыносимо страдает?

"Я снова и снова возвращалась к месту аварии…я рассмотрела каждый камушек и каждую песчинку, перебирала их пальцами, трогала и думала о том, что мой Тамерлан не мог вот так уйти от меня и бросить свою лебедь…"

Я выронила тетрадь и замерла…неизвестная мне женщина писала о Хане…и о себе. Лебедь. Да, везде в этом доме были лебеди, и ее драгоценности, и несколько картин в коридоре, и та статуя в саду. Но мне не верилось, что она могла его любить…а ведь любила. Каждое слово в этом монологе дышало любовью, сочилось ею, наполняло ею воздух, даже я ощутила эту волну нескрываемой нежности.

"Мне ненавистно мое тело, я не могу смотреть на него, потому что ты его не видишь, Лан. Не видишь, как налилась моя грудь молоком, как ноют соски от тоски по тебе, по твоему жадному рту, по твоим пальцам, по ласкам, от которых все мое существо содрогалось в наслаждении".

Молоком? Это означает то, что у этого человека с этой женщиной есть или были дети. Один ребенок точно. И она пишет о том, что он был нежен с ней, о том, что любила его ласки, а я едва думаю о нем — содрогаюсь от ужаса.

"Я кормлю нашего сына и думаю о том, что, если бы ты мог видеть его личико, мог видеть, как для меня он сильно похож на тебя".

Сын…у них есть сын. Где эта женщина теперь? Почему ее вещи здесь?

Внизу послышались какие-то звуки, и я, бросив тетрадь, закрыла комнату и выскочила в коридор, помчалась обратно к себе. К счастью, это молчаливый слуга принес мне завтрак. Меня хорошо кормили. Мне привозили еду откуда-то вне дома. И нет, не из ресторана. Это была домашняя еда, и она мне нравилась. Особенно нежный молочный омлет с кусочками колбасы и сыра.

Пока ела, слова этой женщины крутились в голове. Как будто я их запомнила наизусть. Никогда не думала, что у меня такая хорошая память. Обычно я быстро все забываю, а здесь…словно сама их написала, словно они, вот эти слова, живут у меня в голове.

Любовь к зверю, как патетично. Но в жизни так не бывает. Звери остаются зверьми и в любой момент могут перегрызть горло или задавить…Значит, либо зверь стал с ней ручным котенком, либо….либо она любила его вот таким зверем и готова была сносить раны и царапины от его когтей и клыков. Но я ведь не она.

Я доела омлет, поблагодарила слугу и вышла в сад. Заросший, страшный, похожий скорее на лес, чем на сад, единственное светлое место — это тот самый фонтан с лебедем и женщиной. Мне ужасно захотелось ее увидеть. Эту женщину.

Но что-то внутри содрогалось от этой мысли. Как будто мне страшно увидеть нечто такое, что заставит меня сильно испугаться. А вдруг у нее обезображенное лицо или выколоты глаза. Я медленно подходила к ней…но зайти вперед так и не решалась, только на лебедя смотрела. Странно…а ведь я видела этого лебедя во сне и не один раз. Как будто все эти сны были вещими. Вот она, лебедь, появилась в моей жизни и принесла мне страдания. Я почти обошла статую, но в эту секунду к дому подъехала машина, и я тут же попятилась назад. Он приехал. Монстр вернулся…Мне казалось, он должен здесь показаться ночью. Ведь чудовища непременно выходят из темноты, но мое персональное чудовище пугало меня и мучило в любое время суток.

Он вышел из машины и твердой, неумолимой поступью шагал по тротуарной плитке. В огромных ручищах две сумки. Увидел меня и вздрогнул. Да так сильно, что я буквально заметила, как сотряслись все мускулы его огромного тела. Нет, он не испугался, а скорее….даже не знаю. Что именно это могло быть. Его узкие глаза стали чернее самой бездны.

— Пошли со мной.

Скомандовал мне и впился в меня этим невыносимым обжигающим взглядом. Я не посмела ослушаться и пошла за ним следом. В какой-то момент я вдруг поняла, что прочитанные мною строки понемногу меня успокоили, убрали тот самый суеверный страх, который у меня был ранее. Он все же человек. У него была любимая женщина и есть или были дети…

Когда мы зашли в дом, он швырнул сумки на пол, расстегнул одну из них, вытащил из нее белое свадебное платье и бросил его мне вместе с белоснежным нижним бельем.

— Надень и выйди ко мне.

Платье оказалось мятым и совершенно не новым. Оно вызвало во мне волну панического ужаса, и я отрицательно закачала головой.

— Я сказал, НАДЕНЬ И ВЫЙДИ КО МНЕ!

И вдруг меня осенило — а что, если он убил ее? Ту женщину….ту лебедь? Что, если он ее просто убил, а теперь наденет на меня ее платье и тоже убьет!

— Не надо…оно ношеное, оно чье-то, я боюсь… я не хочу его надевать.

В эту мгновение огромная ручища схватила меня за горло и сильно сдавила.

— Запомни одно — я говорю, а ты делаешь. Я сказал надеть — значит, ты его наденешь!

— Оно…оно грязное, оно с какой-то женщины… может, она…может, она болела или была заразной, я….

В глазах резко потемнело, и я пришла в себя, стоя на четвереньках на полу, во рту появился привкус крови, щеку нестерпимо пекло от пощечины. А точнее, от оплеухи.

— Еще раз замараешь своим поганым ртом даже память этой женщины, я тебя забью насмерть, поняла?

Быстро закивала, не глядя на него.

— Надень платье, я сказал, и выйди ко мне!

Платье пришлось мне впору. Как будто сшито на меня. Смотреть в зеркало мне особо не хотелось. Увидеть там себя в чужой одежде, испуганную, на грани помешательства от ужаса, с красной от оплеухи щекой не самое лучшее зрелище. Но я все же подошла к зеркалу, и вдруг перед глазами вспыхнула картинка, как я в точно таком же платье иду под руку с Пашей….на мне длинная фата, и я в него влюблена, а где-то вдалеке я вижу силуэт Хана с красной розой в руке. Он одет во все черное и смотрит на меня своим жутким мрачным взглядом. От видения сильно разболелась голова, и я тряхнула ею, что бы отогнать странную фантазию, похожую, скорее, на воспоминания…но я не могу всего этого помнить. Это какой-то бред. От страха у меня едет крыша, и все, что произошло за последние дни, свело меня с ума.

— Уснула?

Рыкнул где-то позади меня, и голова заболела еще сильнее.

— Голова болит.

Тихо сказала и взялась за виски.

— Поболит и перестанет. Обернись.

Медленно обернулась и увидела, как расширились его глаза, как они вспыхнули дьявольским огнем, почернели еще больше, и крылья носа затрепетали. Он стал еще больше похож на дикого и жуткого зверя. Голова перестала болеть очень резко, как будто боль выключили пультом управления. Но от страха у меня трясся подбородок и подгибались колени.

— Кааааак? — заревел он и сделал несколько шагов ко мне, схватил за лицо. — Как? Какой проклятый дьявол создал тебя? Почему? За что? Кем я, мать твою, проклят, что вижу тебя сейчас перед собой! И это…и это…это ведь не тыыыы!

Как же жутко он говорит эти слова, и его глаза становятся еще более сумасшедшими, сверкают, горят. В них похоть смешалась с какой-то невероятно сильной одержимостью. Этот человек психопат, и я в лапах маньяка. И даже сбежать не могу, иначе он уничтожит мою семью.

— Сукаааа! — замахнулся, а я зажмурилась, но удара не последовало. Он опустил руку и вдруг прижался лицом к моему лицу, потянул запах, закатил глаза, как будто его одолел приступ невероятного наслаждения.

— Моя девочка….твой запах сводит меня с ума, как же я скучал, как же дико я скучал по тебе. Я же сдох, понимаешь? Меня нет…, — шепчет и мнет мои плечи, спину, тыкается лицом мне в шею, хватается за грудь, сжимает соски хаотично, но в то же время — это ласка, не насилие, не грубость, а ласка. Резко поднял за талию и швырнул на постель. Секунда очарования была тут же разрушена.

— Подними платье, раздвинь ноги и мастурбируй. Я хочу смотреть!

От его слов тело словно ударило током, но в то же время передернуло от неприятного ощущения и от жгучего стыда.

— Я не умею.

— Я скажу, что будешь делать. Легла и заткнулась. Не разговаривай, пока я не разрешал.

Подчинилась и легла на спину, подняла ворох белых юбок, стянула трусики.

— Раздвинь ноги и раскройся.

Я никогда этого раньше не делала. Моя сексуальность очень крепко спала, и я не помнила, чтобы вообще ощущала возбуждение, когда бы то ни было. Но ведь так быть не могло. Я же человек. Девушка. Я же должна была хотя бы с кем-то это чувствовать.

— Раскрой себя, я хочу видеть твой клитор.

От его слов мне стало очень жарко, очень стыдно и как-как-тосовершенно не по себе. Я крепко зажмурилась и раздвинула плоть руками. Услышала, как глухо он застонал.

— Бл***дь такая же нежная, розовая…такая же, мать твою. Намочи свой палец слюной и нежно трогай. Давай. Быстро.

Я облизала пальцы и коснулась себя. Впервые. Ощущения были остро мягкими и неожиданно приятными. Но от мысли, что он смотрит, меня всю трясло от ужаса и жгучего стыда. Зачем он заставляет меня делать все эти извращенные вещи? Зачем одевает в чужие наряды? Я кого-то ему напоминаю? Я на кого-то очень похожа…на его Лебедь?

— Гладь. Ты что никогда не мастурбировала?

— Нет.

Я приоткрыла глаза и чуть не заорала, потому что он оказался рядом со мной. Его звериное лицо склонилось над моим, и он жадно на меня смотрит. Его рот приоткрыт, а губы блестят от влажности, потому что он нервно облизывает их языком. И смотрит…с ума сойти, как же он смотрит на меня. Словно…словно любит, словно хочет меня, как единственную женщину на этой земле. Я даже не представляла, что этот монстр может вот так смотреть.

И в ответ на этот взгляд мои соски вдруг стали очень твердыми, очень чувствительными и уткнулись в кружева развязанного корсажа платья. Мне захотелось, чтобы к ним прикоснулись…Он. Он прикоснулся.

— Ты…ты помнишь, как делала это для меня?

Хотела возразить, но он накрыл мой рот ладонью. Чтобы молчала, потому что это был не диалог, а монолог, и мои ответы ему совершенно не нужны.

— Обведи пальцем вокруг…нет, не так…

Он схватил мою руку, и я вся вздернулась в ужасе, но меня придавили к кровати почти всем весом своего тела, не давая сбежать.

— Вот здесь…ты любишь вот здесь.

Моим же пальцем потирая чувствительный узелок где-то сбоку, и по телу прошла волна тепла, начало покалывать кожу. Сквозь чуть приоткрытые веки я вижу совсем близко его лицо, и вот так рядом оно уже не кажется мне настолько жутким, особенно когда кусает губы и тяжело дышит, управляя моими пальцами. Постепенно все мое тело наполняется истомой, а под моими же руками все горячо и начинает пульсировать.

Мне нравится вот так себя касаться, но это так…так пошло и откровенно, и так ужасно, что он наблюдает, и он водит моими пальцами там…где все закаменело, стало до безумия чувствительно. И этот взгляд то на мое лицо, то туда, между моих ног, то снова на лицо, и я слышу, как он сдавленно стонет, и мне так отвратительно уже хочется, чтобы он не прекращал и не останавливался. Как будто мне знакома эта ласка…как будто это правильно и естественно, что он касается меня вот так. Я сошла с ума. Мне трудно дышать, и все мое тело превращается в оголенный нерв. Мои соски кажутся мне острыми, как иглы, а клитор твердым и разрывающе тугим. Если сейчас убрать пальцы, я разрыдаюсь. Но он не убирал руку, а скользил подушечками то вверх, то вниз, то окунал их внутрь моего тела, где стало очень мокро. Все быстрее и быстрее, потирая мою плоть, заставляя запрокинуть голову и закатить глаза. Его ритм сводит с ума, лишает контроля, и я уже слышу свои собственные стоны.

— Нравится? — хрипло шепчет над моим ухом и осторожно сжимает узелок моими двумя пальцами, перекатывая и сдавливая. — Хорошо? Тебе хорошо, птичка?

— Да! — выдохом, изогнувшись и забившись в оргазме. Настолько все остро, настолько покалывает там между ног, печет адски приятной болью, запредельно невыносимым кайфом. Я слышу свой собственный крик и его бешеный рык, а потом я уже кричу от ужаса, потому что его огромный кулак врезается в кровать возле моей головы снова, и снова, и снова. Прерывая мои спазмы удовольствия, которые напугали своей мощью и тут же стихли под волной панического страха.

— Шлюхааа! Ты — не она. Не она. Ты…ты — шалава! Сукааа! Убьююююю! Убью….не онаааа….не онаааа!

Но бьет не меня…бьет подушки, спинку кровати, матрас. А я всхлипываю и плачу от жути….от лютого ужаса и понимания, что если бы этот кулак врезался в мою голову, то от нее осталась бы каша. И в то же время мне почему-то больно видеть эти страдания. Он ведь…не в себе. Он кричит и сходит с ума, потому что это боль. Я знаю, вижу, что ему невыносимо больно.

Хан резко встал с постели и пошел к двери. Я успела заметить мокрое пятно на его джинсах, а потом дверь с грохотом закрылась, и я с облегчением забилась в угол кровати.

У меня внутри осталось горькое ощущение, что этот мужчина меня ненавидит…и от понимания этой ненависти у меня тесно в груди и, кажется, трудно дышать. Как будто мне не все равно.

И несмотря на секс, несмотря на то, что он не насиловал меня, не бил, не мучил, я кажусь себе измученной, избитой и вывернутой наизнанку. Сегодня я кончила с незнакомцем, с жутким животным и….мне это понравилось.

ГЛАВА 7

Он не уехал.

Остался. Я слышала, как он ходит по дому, представляла его большой, черный силуэт, как мрачно меряет шагами гостиную, заставленную пустыми бутылками. Что может спасти меня от этого сумасшедшего безумца? Скорее всего, ничто…И никто. Только я сама. Если пойму правила его игры, если научусь не бояться, узнаю его лучше, пойму его…

В какой-то момент Хан перестал ходить как ненормальный туда-сюда, и я услыхала, как открылось внизу окно, выглянула из своего и увидела, как большая и черная тень спрыгнула с подоконника в сад. Какой же он гибкий, как пантера, и такой же опасный и дикий. Самый настоящий зверь. Не знаю, что нашло на меня, не знаю, зачем я это сделала, но я спустилась по лестнице и вышла из дома вслед за ним, я хотела понять, зачем этому мужчине посереди ночи выпрыгивать из окна в сад. Я тихонечко кралась сзади, босиком в тоненькой ночнушке, найденной мною в одном из чемоданов.

Как тихо вокруг, только ветер шуршит в кронах деревьев и в сухих лепестках поникших роз. Он треплет мне волосы и холодит кожу. Оглянулась на дом, прикидывая, как быстро смогу добежать обратно, но не кинулась прочь, а пошла за ним следом дальше. Меня трясло от любопытства и…и от какого-то предвкушения, что я могу узнать какую-то важную тайну, что-то скрытое об этом человеке, что-то, что поможет мне в будущем. Какая ясная сегодня ночь. На темно-черничном небе светит яркая россыпь звезд, и полная луна нежным золотом освещает дорожку, забор и кустарники с засохшей листвой. Около дома горят темно-оранжевые фонари, но в самом саду царит полумрак.