Няня для волшебника

Дора угрюмо посмотрела на меня.

— Все упиралось в деньги, — ответила она и добавила: — Не хочу об этом говорить.

Мне никогда не было особенного дела до иномирян. Рабы, которые иногда пытались бунтовать — у семьи Цетше и без них хватало слуг и забот. Но сейчас меня в определенной степени заинтересовал мир, из которого пришла Дора.

— Кем ты работала у себя дома? — спросил я.

Во взгляде девушки появились огоньки, а губы дрогнули в улыбке. Ей, должно быть, было грустно — и я ее понимал. Я бы тоже грустил, если бы чья-то воля выдернула меня из родного замка.

— В банке, — с достоинством ответила Дора. — Предлагала людям разные кредиты. Не скажу, чтоб это было очень уж интересно, но платили нормально.

Вот как. Выходит, я ошибся, когда назвал девицу деревенщиной и мечтой конюха. Впрочем, еще большой вопрос, каковы банки и финансовая система в их мире. Может, обмениваются листочками с деревьев, как дети, которые играют в покупки.

— Что же еще есть в вашем мире? — поинтересовался я. Дора снова улыбнулась. Мне показалось, что воспоминания одновременно доставляют ей радость и причиняют боль.

— Огромные города, — ответила она. — На дорогах, — Дора произнесла непонятное слово, что-то вроде «ма-шайны», и я подумал, что это нечто вроде самобеглых экипажей. — Мы победили множество болезней, а вот войны все равно еще бывают. Ну а так… — она задумалась. — Мы живем. Любим друг друга. Дорожим нашими близкими и своим миром. Вот так…

Я неопределенно пожал плечами. Судя по всему, их мир был технологически развит лучше нашего — пожалуй, это может быть интересно службе безопасности его величества. Впрочем, если судить по тому, что рабство существует многие века, а охрана короны никак не волнуется по этому поводу, то вряд ли из иномирян можно извлечь какую-то иную пользу. Контакты возможны, а вот экспансия нет. Магия способна лишь выдернуть человека из соседнего мира, но не вернуть его обратно.

И еще никому не удавалось выдернуть из того мира ученого или оружейника. Должно быть, они не испытывали нужды в деньгах или были достаточно умны, чтоб понимать, что иногда крупные купюры приносят не менее крупные проблемы.

— Насколько я понимаю, Энцо пообещал, что ты вернешься обратно, — уточнил я. Дора кивнула и вдруг посмотрела на меня так, словно я захотел ее ударить.

— Да, — прошептала она. — Да, он так и сказал.

— Энцо не знает принципов магии, — произнес я. — И, к сожалению, верит, что мои возможности безграничны. Тебя можно выдернуть из твоего мира в наш. Но вернуть назад — вот это уже не получится.

Дора смотрела на меня глазами побитой собаки. Она побледнела, слепо дотронулась до щеки и опустила руку. Ее губы дрожали.

— Это невозможно, — сказал я. — Прости.

И тогда Дора разрыдалась.

* * *

Я надеялся, что смогу самостоятельно справиться с ужином, тем более, что на столе сейчас была всего лишь протертая индюшиная грудка с овощами — такое дают совсем маленьким детям. Когда мы с Ингой только поженились, я, бывало, представлял, как буду сидеть в столовой и осторожно кормить с ложечки своего первенца, белобрысого смешного мальчугана — как отец кормил меня. Мальчишка будет важно глотать ароматную кашицу и улыбаться мне во все два зуба, а я буду невероятно горд тем, что у меня родился сын. Мой наследник, моя радость и гордость.

Теперь это не имело смысла. Никакого.

Я осторожно поднес ко рту ложку с едой и обнаружил, что на этом мои силы иссякли. С трудом проглотив протертую индейку, я отложил ложку и устало прикрыл глаза, стараясь не расплакаться от бессилия. Ну что за дьявольщина, у меня даже не было сил, чтоб рассердиться на себя.

Пришел в сознание, называется. Должно быть, для того, чтоб окончательно почувствовать себя слабым, ненужным и немощным. И окончательно удостовериться в том, что ничего и никогда уже не будет так, как раньше.

Дора, которая сидела рядом со мной, взяла ложку и, зачерпнув из тарелки, аккуратно поднесла пищу к моему рту.

— Давайте потихоньку? — сказала она. — Потихоньку, мы же никуда не торопимся, правда?

Прорыдавшись, она пришла в себя и почти полчаса изводила меня вопросами: неужели я не смогу вернуться? Как, совсем нет? А если придумать артефакт? А если использовать магию? Почти на все ее вопросы я ответил отрицательно: мне не хотелось расстраивать Дору, но и врать ей я тоже не мог. В конце разговора она лишь вздохнула, и мне показалось, что она смирилась.

— Знаешь, что? — сказал я, когда мне окончательно надоело созерцание ее зареванного покрасневшего лица. — Мне нужно окончательно оправиться после болезни. Узнать, как изменился магический мир. Вполне возможно, что я смогу тебе помочь, я всегда любил заковыристые загадки.

И девица просияла. Вот и хорошо, ее печальная физиономия вряд ли улучшит мое настроение. Да и про заковыристые загадки я не соврал, мне всегда нравилось находить такое решение проблемы, до которого еще никто не додумывался.

Вот только пока у меня не было сил даже на то, чтоб таскать ко рту ложку с едой.

— Начнем с одной ложки, милорд, — промолвила Дора.

Мне захотелось закрыть глаза — просто ради того, чтоб не видеть ни доброты иномирянки, ни своей немощи. Но мужчины семьи Цетше никогда не отводят взгляда от проблем. Даже если с ними ведут себя, как с детьми — они все равно смотрят на свое горе и стыд. Это больно — но сбегать от этого позорно.

И я послушно открыл рот и проглотил содержимое ложки, подумав, что если Дора станет настаивать на продолжении ужина, то я точно отправлю ее на конюшню. Хватит с меня унижений. На сегодня действительно достаточно, всему есть предел.

— Давайте, я принесу артефакт, — предложила Дора, отложив ложку на скатерть. — Есть все-таки надо, вы понимаете.

— Хорошо, — кивнул я. Артефакт казался не таким унизительным выходом из ситуации. Я ненавидел эту слабость, это чувство беспомощности, самого себя — и Дору, за то, что она видит меня в таком состоянии. Это было странное ощущение, ненависть с примесью благодарности. Противное чувство, прямо скажу.

Вскоре на столе передо мной уже лежал артефакт. Сияние, которое сочилось из его золотистых боков, буквально впитывало в себя протертое мясо и овощи с тарелки. Дора задумчиво смотрела, как исчезает еда, а потом сказала:

— Жаль, что у меня не было такого, когда я ухаживала за бабушкой. Она постоянно капризничала и отказывалась есть, а будь у меня этот артефакт…

Она вздохнула. Мысленно я фыркнул. Можно подумать, мне надо знать про ее бабушку… Дора взяла заряженный артефакт и приложила его к моей груди. Артефакт дрогнул, и я почувствовал, как по телу потекли волны тепла.

— В твоем мире так и не создали артефактов? — спросил я. Вот кому стоит по-настоящему посочувствовать — людям, которые не знают волшебства. Несчастные калеки, которые не осознают собственного увечья.

Дора отрицательно мотнула головой.

— Нет. У нас ведь нет магии. Зато есть технологии.

Артефакт издавал едва слышное легкое жужжание. Дора смотрела на него с таким видом, словно перед ней было настоящее чудо. Технологии, тоже мне. Разве они могут подарить ощущение прикосновения к настоящему волшебству?

— Ваши технологии плохо вам помогают, — заметил я. — Войны никуда не делись, верно?

Дора кивнула. Артефакт чирикнул и свалился в ее подставленную ладонь.

— Везде свои проблемы, — сказала она. — И своя несправедливость. Меня не восстановили в институте. А от вас ушла жена. И нам не помогли ни магия, ни технологии. И вообще, у вас рабство есть.

С этим было сложно спорить. Я лишь кивнул, ощутив, как боль потери в очередной раз царапнула в груди. Я любил Ингу и был благодарен судьбе за эту любовь, но теперь уже ничего нельзя было исправить. Ничего.

И этой дерзкой иномирянке не стоило говорить об этом. Мои семейные отношения — не ее умишка дело.

— Мой развод тебя не касается, — сказал я так жестко, чтоб не оставлять возможности для превратных толкований. — Больше не упоминай о нем. Это понятно?

Дора снова посмотрела на меня с сочувствием. Она воспринимала меня как ребенка, который не мог ни ходить, ни есть самостоятельно, но при этом бунтует против того, кто кладет еду ему в рот.

Я не любил злиться. Злость всегда была для меня разрушительным чувством. Но сейчас она снова начинала кипеть во мне, и я не знал, что с этим делать.

Я признавал, что меня бросила любимая женщина. Ушла сразу же, как только я превратился в кусок мяса. И эта история моего крушения и слабости стала всеобщим достоянием. Весь Мир был в курсе, кто-то жалел меня, кто-то злорадствовал, и я прекрасно бы обошелся и без сочувствия, и без злобы.

Семейные дела Цетше всегда были семейными делами Цетше. А теперь в них сунула нос девчонка из другого мира.

— Я все поняла, милорд Мартин, — миролюбиво сказала Дора. — А сейчас вам пора вернуться в комнату.

Мне оставалось лишь подчиниться.

Глава 2

(Дора)

Да уж, похоже, мои неприятности только начинались.

Мартин из моего сна и Мартин, который сейчас угрюмо сидел в своей комнате, были двумя разными людьми, совершенно непохожими друг на друга. Мне приснился добрый, сильный и смелый человек — а наяву он оказался упрямым и капризным, и в нем не было ни следа ни доброты, ни силы.

Дикий помещик, который собирался выпороть меня на конюшне, вот и весь Мартин Цетше.

Я смотрела на него и не могла не вспоминать бабушку. Она очень любила меня до болезни, она заменила мне погибших родителей — и возненавидела какой-то страшной, запредельной ненавистью, когда слегла и лишилась рассудка. И мне хотелось закричать в лицо Мартину то же самое, что я когда-то все же закричала бабушке, измотанная ее злобой и непрерывной матерной бранью:

— Я сделаю для тебя все, что смогу! Но я не виновата в том, что жива и здорова, а ты нет! Я! Не! Виновата!

Мартин Цетше был неприятным типом — пусть и исключительно хорош собой, но и неприятен на редкость. Возможно, с другими людьми, особенно с теми, кого не подвело благородное происхождение, он вел себя более приветливо и сердечно, а я была всего лишь служанкой из другого мира, няней, которая должна была терпеливо кормить его с ложечки ради призрачного шанса все-таки попасть домой.

Когда я начинала думать о том, что, возможно, так и не сумею вернуться, по спине начинал бегать противный холодок, а в животе тянуло. Пусть Мартин пообещал, что он все-таки попробует отправить меня назад, это обещание могло остаться только словами. Если судить по моему опыту, то люди вроде господина Цетше как правило считали так: я своему слову хозяин — сам дал, сам назад возьму. Декан моего факультета, который прекрасно знал, почему я ушла, так и не восстановил меня, хотя прежде клялся, что восстановит. Когда дошло до дела, он предпочел забыть свои обещания и сделать вид, что ничего и не было…

И теперь мне придется с этим жить. Быть заботливой няней и терпеть чужие капризы и выходки, старательно скрывая слезы. Я не дома, я в чужом мире, я совершенно одна, и вряд ли сопротивление пойдет мне на пользу. Лучше быть милой и улыбчивой, чем нарываться на плети.

Краем уха я подслушала разговор двух служанок, натиравших перила воском. Они говорили о том, как в замке, что располагался за горами, взбунтовался раб-иномирянин — свежекупленный, только привезенный с рынка.

— И главное, такие дурные вещи кричал, — говорила одна из девушек. — Дескать, я глава… странное слово такое, кор-пора-тио, что ли.

— Это что еще за ужас? — поинтересовалась вторая, дотронувшись до сердца. Этот жест в Хаалии должен был отгонять нечистых духов.

— А то и значит, Марьянка, что сортиры чистить ему не по чину. Какие ему сортиры, когда у него пять тысяч душ в подчинении. Смекаешь?

Я невольно закусила губу от страха.

— Смекаю, — ответила Марьянка и предположила: — Плетей, небось, получил?

— Не. Повесили на стене.

Я едва не закричала. Тут со строптивцами разговор короткий, и мне не хотелось, чтоб в моем случае все закончилось петлей на замковой стене.

Да, пока ты никто по имени никак, тебе нет смысла как-то восставать или возмущаться. Я решила быть спокойной и милой — оставалось надеяться, что это поможет мне вернуться домой. Кто знает? Может, характер Мартина смягчится после того, как он пойдет на поправку…

Он ведь был очень гордым, этот милорд Мартин Цетше. Я читала эту гордость и в повороте головы, и во взгляде, и в манере вести разговор. И наверняка ему было не по себе от собственной слабости — вот он и скрывал свою горечь за придирками.

И, когда на следующее утро господин Энцо сказал, что к вечеру в замок приедет Огюст Цетше, младший брат Мартина, я невольно обрадовалась. Если рядом с тобой родные люди, то любые невзгоды переносятся намного легче, чем в одиночку.

Огюст приехал гораздо раньше, к обеду. Сперва в небе появились огромные сторожевые драконы — такие изящные и тонкие на фоне синевы и такие громадные и неуклюжие на посадочной площадке. Мартин, который вместе со мной смотрел на драконов из окна спальни, вдруг признался с легкой грустью:

— Огюст всегда боялся летать. Его невозможно было заманить на дракона. А теперь он крупнейший заводчик, кто бы мог подумать…

— Вы вместе росли… — сказала я. — А у меня никого нет. Ни сестер, ни братьев.

Мартин усмехнулся.

— Знаешь, сколько у нас сестер? Семь!

— Ничего себе! — воскликнула я. — Девять детей в семье!

Мартин скептически посмотрел на меня.

— Хочешь сказать, у вас такого не бывает?

— Бывает. Но редко. Очень редко.

Со спины одного из драконов соскользнула гибкая человеческая фигурка, и дракон фыркнул, выбросив из ноздрей струйки пара, и улегся на площадку: весь его вид говорил о том, что он крайне устал и съест любого, кто помешает ему отдыхать. Я зачарованно смотрела на острые лоснящиеся гребни, блестящие пластинки панциря и острый кончик хвоста, украшенный золотой насадкой. Чувство восторга и любопытства, что нахлынуло на меня, было очень ярким и детским.

— Однажды я все-таки заманил Огюста на дракона, — произнес Мартин так, словно воспоминание не делало ему чести. — Он не хотел идти, но все-таки пошел и сел в седло — потому что я его просил. А дракон его сбросил.

Я не знала, что можно на это ответить.

— Во всяком случае, теперь он поладил с драконами, — сказала я. Мартин кивнул и произнес:

— Я должен стоять. Не хочу встречать его такой развалиной.

Я помогла ему подняться с кресла и, поддерживая за руку, промолвила:

— Он будет очень рад просто увидеть вас проснувшимся. Живым. Сидите вы или стоите, это неважно.

Мартин посмотрел на меня так, что я сразу же пожалела о сказанном.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он и повторил: — Ничего.

Я не отважилась с ним спорить.

* * *

Я имела все основания полагать, что Огюст Цетше такой же капризный и заносчивый, как и его брат. Но молодой мужчина, который вошел в спальню, оказался совсем другим. Высокий, с белыми волосами, выжженными солнцем, и смуглым обветренным лицом, на котором словно вырезали веселую улыбку, он был лихим путешественником и авантюристом, готовым на все ради новых приключений.

— Март, — произнес он с такой глубокой радостью, что у меня замерло сердце. Братья обнялись, и Огюст добавил с непоколебимой уверенностью:

— Если ты сейчас не сядешь, то я уеду.

И он сразу же мне понравился. Младший брат, который всегда был в тени старшего, вырос очень хорошим человеком. Возможно, мне и показалось, но по лицу Мартина скользнула тень облегчения, и он двинулся к своему креслу — с таким видом, словно на самом деле он уже достаточно окреп для того, чтоб стоять, и теперь просто подчиняется просьбе любимого брата, потому что не хочет обижать его отказом. Огюст бросил лукавый взгляд в мою сторону и вдруг подмигнул.

Я сделала вид, что не заметила. Не такое мое положение, чтоб обращать внимание на подмигивания господ.

— Как только узнал о твоем пробуждении, то сразу же прыгнул на дракона, — с губ Огюста не сходила счастливая улыбка. — И вот я здесь. Как я рад, братка, ты не представляешь!

Он действительно был счастлив, этого не подделать. Мартин смотрел на брата с какой-то мягкой грустью.