Королевство Тени и Света

«Да», — бормочу я в его сознании.

Я разрываю контакт и немедленно направляю избыток силы обратно в почву.

Когда он уходит из моего тела и плавно сливается с землёй, я смеюсь в голос — ох, проклятье, какое же удовольствие! Я наконец-то понимаю, что я такое, и как контролировать свой ужасный потенциал.

Фейри и друиды различаются не так сильно, как я ожидал. И те, и другие черпают силу из природы. Теперь надо научиться призывать строго такое количество силы, которое необходимо для того, что я решил сделать. Наивный, как ребёнок, пробующий мороженое в первый раз, в тот день в Шотландии я обожрался перед тем, как войти в паб. Я едва вновь не обожрался только что. Урок выучен.

Я встаю со стопки книг и иду через комнату к зеркалу, завешенному тёмной тканью и паутиной. Как и летучие мыши, пауки завладели моим замком, всюду сплетая свою липкую паутину. На них служанки тоже жаловались.

Я сдираю завесу и смотрю на своё отражение. Возвышающийся, темнокожий принц Невидимых с вороными волосами и древними, холодными глазами глядит на меня. Чёрные крылья в размахе раскрываются на пять с лишним метров и величественно опускаются к полу, торс обнажён, остальное скрыто под линялыми рваными джинсами и армейскими ботинками.

Я устал прорезать рубашки и свитера, и в уединении своей цитадели ношу мало одежды. Татуировки неуёмно скользят под моей кожей, торквес извивается как живая змея вокруг горла, а глаза, некогда полыхавшие радужным огнём, некоторое время назад сменились отрешённым пронизывающим взглядом, сверкающим обломками черноты, синевы и кристального льда, как жестокий арктический ландшафт в морозных сапфировых сумерках. Мои глаза не совпадают с моим сердцем. Я понимаю, почему люди меня страшатся.

В этот раз, вместо того чтобы призвать для сотворения чар внутреннюю энергию, я приманиваю кусочек силы из почвы, чтобы восстановить в себе того мужчину, которым я был когда-то. Нежно. Приглашение, которому меня обучали как друида. Мы работаем вместе, земля и друиды. Мы не захватываем и не крадём.

В стекле отражается молодой шотландец, Кристиан МакКелтар.

Я смотрю на своё тело, поражаясь — и в зеркале, и без него, это снова я! Всё было так просто. Вот та сногсшибательная улыбка, которую любили девушки, лишённая настоящей смерти. Извечная лёгкая щетина на моём подбородке, которая не уходит, если я не бреюсь дважды в день, и тёмные волосы, собранные шнурком на затылке. Я уже не обладаю нечеловеческим ростом, снова метр девяносто, поджарый, мускулистый, с шестью кубиками пресса и янтарными тигриными глазами. Христос, я не видел этого мужчину много лет. Никто его не видел.

Я тянусь назад, чтобы прикоснуться к крыльям, сокрытым чарами. Их там нет.

«Ты всё ещё не научился творить чары, которые временно смещают твои крылья, позволяя удобно сидеть, да?» — спросила у меня Мак давным-давно.

— Теперь научился, — я не могу перестать улыбаться. У меня ушли годы на то, чтобы разобраться. Знание — это сила. Впервые с тех пор, как я превратился в принца Невидимых, я чувствую себя сильным, живым, твёрдо стою на ногах и не источаю смертоносной сексуальности принца фейри.

Я моргаю, ошарашенно глядя на своё отражение. Никакой смертоносной сексуальности принца фейри. С такими чарами я вновь нормальный мужчина (по крайней мере, насколько может быть нормальным ходячий друидский детектор лжи) с нормальным влиянием мужчины на женщину. Давно запретный плод больше не отравлен для меня — я снова могу трахаться! Я больше не убью любую женщину, к которой прикоснусь. Я могу обрушить бушующий ад целибата на женщину. Или на десять женщин. Я начал думать, что этот день никогда не настанет. Мой разум лихорадочно работает, пока я пытаюсь решить, где я могу найти ближайшее тёплое и готовое…

Ох, Христос, что это такое?

Я прищуриваюсь, глядя в зеркало, открывая свои чувства, однако это я лишь вижу, но не чувствую. Это существует… за пределами… недоступное ни фейри во мне, ни друиду.

Позади моего отражения нависает плотное чёрное облако, которое начинает потихоньку просачиваться ближе. Оно шириной примерно с размах моих крыльев, где-то полтора метра в высоту, и это не Тень; они все были уничтожены, когда была пропета Песнь. И это не фейри; мои охранные чары мощны, и никто не может войти в моё королевство.

Я резко разворачиваюсь, чтобы дать отпор, но бесформенное чернильное облако отступает назад и вверх, скрываясь в потолке. Хоть оно не имеет ни формы, ни лица, мне странным образом кажется, что оно… оценивает меня. Примеривается ко мне.

Оно исчезает так же внезапно, как и появляется.

Я жду, когда оно проступит вновь. Этого не случается, и я отмахиваюсь. Нынешние проблемы — это проблемы. Я отказываюсь потакать отсутствующим вещам. Сегодня праздник. Я больше не воюю с самим собой. Я больше не вынужден прятаться в своём тёмном и грозовом замке. Я снова могу заниматься сексом. Агония бессмертной жизни без интимности обесчеловечила меня намного сильнее, чем превращение в Невидимого. Я могу быть тёмным принцем. Но вот невозможность уложить женщину в мою постель в итоге превратила бы меня в монстра, которого я напоминаю внешне. Изоляция обесчеловечивает. Все мы, и герои, и злодеи, жаждем интимности, связи.

Я отбрасываю мысли беглого наваждения. Дрохечт — странное место. Возможно, что-то из того, что я принёс из своенравной библиотеки короля, содержало это существо, и если так, то оно появится вновь. Я узнаю его природу и разберусь с этим.

В данное мгновение у меня на уме лишь одно. Поспешно развернувшись к двери, чтобы найти ближайшую согласную женщину, я запинаюсь носком ботинка о стопку книг и реликвий; тома соскальзывают, артефакты опрокидываются, я слышу звон ломающегося стекла и застываю.

Посмотрев вниз, чтобы подтвердить свои подозрения, я рычу.

Я разбил ёмкость, которой там вообще быть не должно. Я аккуратно сложил опасные сосуды на верхние полки, где их никто не заденет. Но эта лежала здесь, и я сломал узкое горлышко, но не сам широкий графин, внутри которого разноцветные драгоценные камни мерцают и перелетают с места на место как тысячи светящихся бабочек, которые внезапно встревожились.

Или оживились перспективой свободы.

Я наклоняюсь и быстро зажимаю ладонью зазубренное сломанное горлышко сосуда, но ярко окрашенный туман просачивается сквозь мои пальцы, вокруг ладони, и моя кровь смешивается с искрящими разводами розового и зелёного, оранжевого, сиреневого, жёлтого и голубого цвета.

Выругавшись, я роняю сосуд, и графин в форме колокола тоже трескается. Я настороженно пячусь. Я только что добавил к этой чёртовой штуковине кровь принца Невидимых. Очаровательно. Я вытираю руку о джинсы, словно уничтожая следы того мистического существа, которое вот-вот появится.

В тот день, когда Дэни О’Мэлли откупорила сосуд в коварной библиотеке короля Невидимых, она выпустила Кровавую Ведьму, Невидимую, которая собирала внутренности и вязала из них. В отравленных руках этой бешеной суки я умер тысячью смертей, прибитый к краю утёса и раз за разом терпящий потрошение. Я вовсе не питаю нежных чувств к нечестивым сосудам короля.

Завитки калейдоскопичного тумана спиралями поднимаются от разбитой фляжки, замирают в воздухе, обретают форму и рассеиваются, мечутся туда-сюда, собираются и заново пересобираются в такой манере, которая создаёт впечатление, будто содержимое сосуда так много времени провело в нематериальной форме, что теперь и не может вспомнить своё изначальное обличье.

Как будто у нас без того проблем не хватало. Старые боги ходят по земле; фейри как никогда могущественны; Верховная Королева отсутствует; едкая, безошибочно узнаваемая вонь серы всё сильнее окрашивает ветер, предвещая наступление ужасной войны.

В этот самый момент мой сигнал тревоги на периметре грохочет: Катарина МакЛафлин вошла в ваше королевство.

Супер. Я изменил свои охранные чары и разрешил ей входить, чтобы она могла навещать Шона, когда меня нет дома. Итак, мои планы перепихнуться продолжают катиться псу под хвост.

Уже не вдохновлённый недавними открытиями, раздражённый натиском неожиданных событий, я опускаю чары и становлюсь Смертью во всей своей возвышающейся тьме и хищности, расправляю крылья, обнажаю зубы и жду, когда же я узнаю, что, чёрт возьми, я только что выпустил в мир.

Глава 2

Убивая меня нежно его песней[5]

Иксай, принцесса Зимы, появилась в священной Роще Созидания, где ни одно живое существо не могло умереть неестественной смертью, где даже Верховная Королева не могла убить фейри одним из двух даров Видимых. Они оба, тягостно подумала она, откидывая назад капюшон горностаевого плаща и поправляя льдисто-серебристые волосы, находятся в руках смертных.

Как и Истинная Магия их расы, вложенная в грудь МакКайлы Лейн превратившейся в человека королевой Эобил, которую тайно поместил среди них принц Невидимых Круус, притворяясь В’Лейном.

Видимых обманывали и предавали раз за разом.

Некогда роскошная и вечно цветущая Роща Созидания кишела фейри, устроившимися между кряжистых корней, резвившимися в небе, устроившимися на ночлег в простирающихся ветвях, даже симбиотически существующими в древних возвышающихся деревьях, которые на заре времён были посажены самой священной богиней.

Роща была зачарованным раем, созданным Той, Что Пропела Песнь и приманила всё ныне существующее в жизнь (за тысячелетия до рождения Туата Де Дананн) и, решив отправиться из этого мира в неведомые земли, передала божественную мелодию созидания Первой Королеве Туата Де.

Первая Королева изредка использовала части Песни, но никогда не было необходимости вновь выпускать полную мелодию.

До недавнего времени.

Хотя роща не являлась частью Фейри, Видимые только-только вернули свои давно стёртые знания о ней вместе с бесчисленным множеством других воспоминаний. Когда-то они жили здесь, в столь короткий золотой период своего существования. Между тем, чем они были, и тем, чем они стали.

Иксай запрокинула голову, глядя на исполинские деревья, которые были в десять раз крупнее самых больших секвой на Земле, зелёные, буйно произрастающие, окутанные лианами, шелестящие яркими как драгоценные камни птицами и существами с бархатистыми шкурками, и жалела, что воспоминание об этой мирной эре вообще было восстановлено.

Когда она ощутила искажение от просеивания сюда Азара, Принца Осеннего Двора, за которым последовала Северина, Принцесса Лета, Иксай застыла. Два члена королевской элиты ответили на её зов. Если они, подобно ей, страдают от схожего истощающего влияния, следующие моменты будут накалены опасностью.

Инспектора Джейна, человека, превратившегося в принца Весеннего Двора, она никогда не призовёт. Она хотела, чтобы он умер, и власть, по праву принадлежащая королевской линии, передалась бы полнокровному Видимому. Другие принцы и принцессы были убиты и ещё не заменены. Теперь этого может вообще никогда не случиться, учитывая проклятье, воздействующее на их расу.

Их осталось лишь трое. Придётся обходиться этим.

Впившись острыми ногтями в ладони, чтобы отвлечься от какофонии эмоций, бушевавших в её замёрзшей груди, Иксай обнажила губы в ледяной улыбке, замечая, что вопреки тому факту, что ни один фейри не может быть убит в священной роще, другие предпочли просеяться на приличном расстоянии от неё, образуя настороженный королевский треугольник на поляне под раскидистыми ветвями.

Мы не доверяем никому. Даже самим себе.

Но им придётся это сделать, иначе они обречены.

Песнь Созидания была пропета в мире, к которому привязано расположение их силы. Эобил непростительно привязала фейри к планете. И никогда в истории времён они не были так близки к всецелостности могущественной мелодии, как тогда, когда она была выпущена.

Она их изменила.

Поначалу перемены были медленными и желанными, восстанавливали силы, укрепляли их существование. Усиливая удовольствие — это Иксай надо было обдумать тщательнее, догадавшись, на что намекает воскрешение удовлетворения.

В отсутствие Эобил Видимые быстро разбежались из Верховного Двора, где королева слишком долго заставляла их жить и правила ими слишком жёстко. Они вернули свои отдельные королевства и уклады жизни, потакали своим желаниям, свободно бродили между мирами фейри и смертных.

Некоторое время они могли желать лишь существования. Она ваяла свой замок тысячью мерцающих оттенков тени и боли, возвращая своему имению давно утраченное величие, щедро окутывая озёра и ручьи замысловатыми узорами инея, украшая серебристый лабиринт ледяными скульптурами своих врагов. Осеннее и Летнее королевства тоже вернулись к своему уникальному стихийному величию. Но не Весеннее королевство. Джейн не дурак и не имел навыков, чтобы попытаться его захватить.

Но изменения в их расе продолжались. Поначалу медленно.

Затем ускоряясь.

Воплощая адскую трансформацию.

Песнь короля Невидимых обратила вспять то, чего добился Котёл Забвения.

Восстановила их воспоминания.

Все. Включая их происхождение, эту рощу и Ту, Что Пропела Песнь.

Это также восстановило нечто другое, отсюда и необходимость пронзать плоть до кости, чтобы держать себя в руках.

Во всяком случае, это произошло в пределах Зимнего Двора. Иксай стремилась узнать, все ли в Фейри страдали от подобного, или только её королевство. И всё же она страшилась (да, страшилась) покинуть свой замок и выйти на открытое место, чтобы узнать самой.

Отсюда и эта тайная встреча.

Сначала она взглянула на Азара, на его кожу цвета осеннего солнца, отражавшегося от каштанов, на глаза, мерцающие шафрановыми и мандариновыми оттенками двух самайнских костров, затем на свою летнюю противоположность пышную Северину с золотистой кожей, золотистыми волосами до лодыжек и плавящим взглядом.

Она никогда не сумела бы прочесть правду на их лицах, как и они не могли прочесть её лицо. Члены королевской элиты были самыми неуступчивыми из сидхов, способными скрывать и выносить многое. Если только (Иксай неуловимо задрожала от этой мысли) их состояние не продолжало ухудшаться.

— Зачем ты призвала нас сюда? — властно потребовал Азар.

— Откуда, — ледяным тоном парировала Иксай, взмахнув рукой, чтобы прогнать свой длинный белый горностаевый плащ, в котором в знойной роще было слишком жарко, — вы знали, где это место?

Котёл стёр воспоминания, они давным-давно забыли, что когда-то жили в райском фруктовом саду. То, что они сумели найти это место, сообщило ей многое из того, что она хотела знать, и Иксай испытала вспышку злорадного удовлетворения от того, что их воспоминания тоже восстановились. Страдания куда терпимее, когда выносишь их в компании.

Её вопрос был встречен тишиной.

— С вами это тоже случилось. Ваши воспоминания вернулись, — воспоминания слишком давние, слишком обременительные, чтобы нести их в себе. Иксай украла Котёл из королевства Эобил и испытала его на нескольких своих подданных, надеясь, что он сумеет восстановить порядок из катастрофы. Это не сработало. Он оказался сломанным, бесполезным. Давние вражды возобновились, и среди расы бессмертных имелось бесчисленное множество древних споров, бесконечных обид, вечных скорбей. — И эмоции тоже, — ровно добавила она.

— Я понятия не имею, о чём… — холодно заговорил Азар.

— Я раскрыла свои карты, — рявкнула Иксай. — Смеешь ли ты проявить непочтение к чести? — королевская элита блюла строгие формальности. Иначе они были слишком могущественны, чтобы вести себя хорошо. Отказ от любезностей приводил к разжиганию войн.

После долгой паузы он склонил голову и натянуто произнёс:

— Как ты и утверждаешь, и воспоминания, и эмоции вернулись.

Последовав его примеру, Северина кивнула.

— Летний Двор… — она умолкла, поджимая губы в узкую металлическую линию.

— В хаосе, — холодно закончила Иксай. — Они не могут убивать, так что предаются другим развлечениям, используя свои силы друг против друга ужасающим образом, — обитатели Зимнего Двора стали отвратительными чудовищами, которым место скорее в тюрьме Невидимых. Если бы восстановилась только память или только эмоции, эффект не был бы таким катастрофическим. И если бы вернулась лишь память, они бы научились с этим справляться. Это эмоции подстёгивали их столь смертоносные действия. Две эти вещи в сочетании являлись токсичными для существ, которые вечность не терпели ни того, ни другого.

Азар на мгновение умолк, затем сурово сказал:

— Мне пришлось оградить свой замок от них. Мой собственный двор отказывается меня слушать, и тем более подчиняться.

Сознаться в том, что он боится своих подданных, для него было изобличающим признанием, оливковой ветвью, предложенной отчаявшимся принцем. Иксай отчаялась не меньше его и приняла этот жест.

— Я сделала то же самое, — она не могла поднять армию против людей, не могла собрать отряды, не могла отдать приказы. Её двор превратился в безумных эмоциональных дикарей, которых она уже не могла слушать или созерцать. Если бы не сила, врождённо присущая тем, кто правил королевскими домами, она сама находилась бы на том ужасном дворе, в этот самый момент, и стала бы столь же отвратительной, как и её подданные.

Мгновение спустя Северина примкнула к хрупкому перемирию.

— Я тоже. Мой двор столь же злобен, как Невидимые, все до последнего!

Не совсем. Низшие касты были моложе, обладали более короткими воспоминаниями. Некоторые даже были зачаты в этой безмятежной роще до того, как Эликсир сделал Видимых бесплодными. Последняя рождённая каста, спирсидхи, была свободна от безумия, охватившего Туата Де. Иксай презирала их и завидовала им за это. Когда перемены только начали нарастать, её двор охотился на них, загнал крошечных фейри в укрытие.

— Вы так говорите, будто только ваш двор страдает от этого. Вы тоже это чувствуете. Те же желания. Голод. Нужду, — одержимую. Всепоглощающую. Притупляющую разум. Болезненную для существ, которые не испытывали боли целую вечность.

Лицо Азара напряглось.

— В отличие от этих дураков, я это контролирую.

Лишённые эмоций фейри долгое время играли со страстными существами, чтобы почувствовать хоть какие-то ощущения. Но они не всегда были пустой шелухой.

Северина пожала плечами.

— Мы все вновь научимся управлять нашими страстями, и когда это случится, наше существование станет богаче. Песнь не отменила нашего бессмертия.

— Пока что, — процедила Иксай. — Она пока что не отменила нашего бессмертия. Ты достаточно глупа, чтобы считать, что эти изменения внезапно прекратятся безо всякой причины?

Вид, у которого они украли Эликсир, предупреждали их, что они об этом пожалеют, ибо цена бессмертия — это разрушение души. Они посчитали это справедливым обменом. Зачем полагаться на реинкарнацию или ускользающее, иллюзорное, ни разу не замеченное божество, когда можно гарантировать себе вечность одним глотком?

Потом они запоздало обнаружили, что тело было домом страсти, а не её источником. Души медленно сгорели дотла на запретном погребальном костре. Они обменяли яркое, страстное, доходившее до пяти сотен лет существование на вечность блёклых ощущений. И всё же они считали это справедливым обменом.

Иксай знала, что теперь, когда они вновь ощущали эмоции, смертность может вскоре последовать за ними. Песнь не восстанавливала их до пика силы.

Она уводила их вспять.

До самого начала.

До того, чем они были изначально.

Смертные.