Русская колыбельная

— Хм… — Зильберман отпил кофе. — Если не считать того, что верующий, и того, что убил жену и детей — удивительно благонравен и покладист. Хотя и закрыт тоже. Вот уж не знаю, симптом это или нет.

— Ригиден? По поводу?

— Темы семьи, веры. Что–то ещё, до чего я пока не добрался? Может доберусь сегодня.

— Семьи, говорите… — задумчиво произнёс Альберт. — Он проявлял только положительные эмоции, когда мы говорили о его жене и дочерях. Но стоило только речи зайти о причине убийства — он соврал.

— Расскажите подробнее.

Зильберман крепко призадумался и молчал всё время, что Альберт рассказывал ему о сеансе. Осторожно, будто по тонкому льду ступая, он заговорил лишь когда в кабинете повисла неуютная тишина.

— Значит, вот как. Если это правда… — он замялся, увидев, как напряглось лицо Альберта, и тут же быстро выпалил. — Я не имел в виду, что вы врёте! Не понимаю я вашу эмпатологию…

— Всё в порядке, я вас слушаю.

— Просто… если вы правда восприняли всё так, как оно на самом деле, если это каким–то образом не исказилось, то вы на шаг впереди меня. Поздравляю. Попробуйте копать в этом направлении.

— Но, зачем? В смысле, зачем ему врать о таком, если он сам говорит, что хочет быть казнённым?

— Казнь или стирание — рассудительно проговорил Зильберман, выставив перед собой руки ладонями вверх, будто весы. — Что лучше для верующего человека? Умереть и пребывать в царствии бога, или пройти через… такое? Признаться, меня и самого пугает эта процедура. Напоминает лоботомию…

— Вы видели лоботомированных? — перебил его Альберт.

— Нет, что вы! Только на записях. Конечно, я понимаю, что это совсем не то. Но всё–таки вот так: взять и стереть часть бессознательного, его очаги в мозгу, пусть и дефектные очаги, аберрантные, то, что заставляет человека совершать преступления, разве это не слишком? Разве это гуманно? Как вы считаете, Альберт?

— Я? — переспросил Альберт, а затем рассудительно ответил. — Не вижу, если честно, ничего плохого в том, чтобы быть нормальным.

— И вы бы согласились на такое?

— Это невалидный аргумент, доктор Зильберман. Я не преступник, не ощущаю и не мыслю, как они. — Альберт хотел замолчать, но у него невольно вырвалось. — Эта беспомощность, которую ощущает Адкинс — я её не ощущаю.

— Да, эта беспомощность… Вы же сами сказали, что что–то похожее ощущали и сами, это и стало причиной обратной эмпатологии.

— Нет!

Альберт почувствовал легкое раздражение.

— Точно так же я ощущаю и голод, — всё равно продолжил он. — И страх. И что ещё? Что угодно. Так или иначе, не будем.

— Не будем, — Зильберман улыбнулся и кивнул, отставив пустую чашку в сторону. — Но всё равно, может вам не стоит отмахиваться от чувства, похожее на ваше собственное? Беспомощность Аурея Адкинса, почему именно она? Почему не чувство вины за убийство жены, ведь оно вас не задело.

— Правда… — Альберт впервые подумал об этом с такой стороны.

— Чувства скуки, хоть какие–то переживания по поводу того, что он совершил? Почему какая–то странная беспомощность?

— Хм. И правда. Может быть Адкинс психопат?

— Вот уж не знаю, по крайней мере пока, но разве психопаты способны к эмпатии? — Зильберман откинулся на спинку стула и стрельнул взглядом на часы. — Ох, Альберт, мне бы готовиться. Скоро сеанс.

— Конечно, доктор.

— Помните, Альберт, — сказал на прощанье Зильберман. — Вера, семья, беспомощность. Если дойдёт до стирания — скорее всего очаги будут именно в этих частях мозга. Постарайтесь определить где именно. От вас зависит то, кем наш пациент станет после.

Всю дорогу к кабинету Альберт терзался тяжелыми раздумьями. Взгляд Зильбермана на ситуацию казался ему здравым, но всё равно, что–то во всём этом казалось неверным. Или скорее неточным, может даже недотягивающим.

Недотягивающим до чего? Альберт как мог пытался это понять, но у него не получалось.

Тем не менее, разговор с Зильберманом принёс ему облегчение от переживаний утра и однозначно настроил на предрабочий расслабленный лад.

Вернувшись к себе, Альберт удобно расположился за столом и сладко зевнул. Он закрыл глаза, квёлый от усталости. Ему показалось, что если он уснёт, то погрузится в настоящий сон, которого ему так и не хватало из–за ночного недосыпа.

Но взамен этого снова пришла тяготная полудрёма. И проснулся Альберт разбитым, взмокшим, с мучительной жаждой и ноющей головой. Всё прошло после растворимой таблетки болеутоляющего и стакана воды, но настроение Альберта всё равно ухудшилось, и ни мысли о доме, ни об отдыхе, ни даже о Лин не могли как–то это исправить.

Только когда наступило время проводить сеанс, Альберт взбодрился и даже обрадовался.

— Здравствуйте, Аурей! — Альберт кивнул охраннику, разрешая ему уйти, и, грохнув папку на стол, быстро–быстро стал разматывать провода.

— Здравствуйте, доктор Горовиц, — безразлично отозвался Аурей.

— Сегодня мы с вами поговорим подольше. Надеюсь, вы не против.

— Вы тут главный, доктор.

Когда Альберт прикреплял липучки к вискам Адкинса, руки вдруг дрогнули: он представил, как его снова поглощает ужасное мрачное нечто — беспомощность Аурея.

Но он быстро опомнился.

— Так–так… — Альберт подавил в себе нервное веселье, уселся напротив. — Расскажите. Как вам спалось? Как вам сеанс с доктором Зильберманом?

— Спалось мне хорошо, спасибо, — Аурей отвечал спокойно и тихо, как прилежный школьник на уроке. — Доктор Зильберман хороший врач, я уверен. Он очень тактичен.

— Отлично. Что же… вчера мы остановились на разговоре о вашей семье.

Чистые запахи и вкусы. Альберт ощутил что–то новое. Вчера запахи тоже были, но сегодня они стали сочнее, усилились, расцвели оттенками. Вкусы тоже. Очевидный прогресс.

— Да, доктор.

— Да… Как вы вообще познакомились с женой? Расскажите.

— Это обязательно?

Альберт удивлённо поднял бровь. Адкинс отказывается? Стесняется? Боится?

— Да, Аурей. Или вы не хотите отвечать?

— Почему же, — тот поднял руки вверх так, что натянулась пластиковая цепь наручников, и слегка поморщился. — Никак не привыкну… — то ли хмыкнув, то ли усмехнувшись, Аурей посмотрел на Альберта. — Мы с Донной познакомились во время учёбы в колледже.

— DSLA, — вспомнил Альберт прочитанное в папке название, ощущая привкус книг и запах свежескошенной травы на спортивном газоне. — Далековато вы уехали, на другой конец Содружества.

— На другой конец планеты, — дополнил его Адкинс. — Родители на меня очень давили. Я выиграл грант и смог уехать. Именно об этом я всегда мечтал.

В восприятии Альберта запахло чем–то горьким — слежавшаяся старая одежда, мокрые пропахшие–пропавшие доски пола.

А Аурей тем временем продолжал.

— Там я и встретил Донну. Мы начали встречаться, когда я учился на втором курсе, а она на четвёртом. Она уже закончила учёбу, когда мои родители умерли, — губы Аурея, но смотрел он на Альберта прямо, не отводя взгляда.

Тот никак не мог распробовать чувств, запах и вкус их казались слишком старыми, как выцветшая фотография, когда–то давно Альберт видел такую в музее.

— И что же?

— Я сказал ей: «Донна, мне надо улетать домой, мама и отец разбились насмерть». А она ответила: «Покупай два билета». В тот день я сделал ей предложение.

Альберт едва не поперхнулся нахлынувшим на него валом, который превратился в целую тучу мурашек. Сердце его затрепетало от отголосков чужого счастья.

— Дальше всё как у всех, всё как у людей. Вы знаете, читали же. А потом… Сам не знаю, что накатило… — Аурей замялся.

Альберт что–то ощутил, но не смог уловить что. Но это было и неважно. После такого положительной и светлой реакции на память о жене, на связанные с ней эмоции, он знал, что должен сделать.

— Почему вы сделали это с женой? — хладнокровно и расчётливо нанёс он удар.

Недоумевающий Аурей нервно дёрнулся

— Я же вам рассказал! — казалось, что дальше он закричит, сорвётся, но заключенный заговорил привычным тоном, хоть и чересчур быстро: почти что затараторил. — Она прервала беременность. — в речи Аурея опять появилось торопливое причавкивание. — Зачем вы спрашиваете это ещё раз?

— Вы понимаете, что не должны врать мне? — на Альберта накатывали волны запаха сырого мяса и привкуса ледяной воды в неблагополучном районе.

— Я не вру, доктор, — покачал головой Аурей. — Вы пытаетесь сделать мне больно, — он не спрашивал, он утверждал, — вы пытаетесь меня вывести. Но я не вру.

Непонятные, странные чувства. Запах мяса и привкус плохой воды пропали в одночасье, а на их место пришло что–то совсем иное. Ощущения? Нащупывание? Будто конфеты–леденцы без вкуса и запаха. Леденцы без вкуса и запаха в голове. Воображаемыми, визуализируемыми щупальцами, Альберт чётко ощущал наличие этих новых конфет–ощущений, но сделать с ними ничего не мог, будто бы трогая их не напрямую, а через пакет, через чужую кожу, через чужой желудок.

Альберт почувствовал, что начинает путаться. Как мог уверенно и спокойно, хотя, на самом деле начиная нервничать, он спросил:

— Если не врёте, то объясните. Я же чувствую, вас Аурей, — он старался говорить вкрадчиво, доверительно. — И вы чувствуете, что я вас чувствую. Говоря про то, что давным–давно сделала ваша жена с ребёнком, вы ничего не чувствуете, потому что этого никогда не происходило. И о самом моменте убийства…

Альберт специально употребил это слово. Вкус–ощущение–наличие топорища, с оттенками земли и старого, впитавшегося пота. Вкус–ощущение–наличие криков жены и детей. Сожаление. Боль. Всё это было, но слабое, не тяготящее Аурея.

— И о том, что вы не знаете, что с вами произошло, что на вас накатило…

— Доктор… — тихо перебил Аурей. — Мне жаль, что я их убил. Но… хватит. Хорошо. Я знаю, что на меня накатило. Знаю. Это вас устроит? Как это изменит то, что я прошу для себя казни?

Альберт чувствовал правду и уверенность в словах пациента. Аурей знал, зачем он убил свою семью, и это знание его поддерживало, грело. Грело?

Он спокойно молчал, глядя на Альберта. Тот подождал, ничего не говоря, пытаясь уже не почувствовать, а увидеть что–то в лице напротив. Но не видел ничего, хотя, казалось, что после вопроса в лоб оставаться безучастным нельзя. Аурей сидел так же спокойно, как и в самом начале сеанса, его голубые глаза с немного расширенными, но в пределах нормы, зрачками, излучали безмятежность.