Русская колыбельная

— Я не почувствовал особой ригидности. И я же говорил: про аборт — ложь. Эмпатология темы семьи была положительной.

— Во–первых, ты провёл короткий сеанс. А во–вторых, тебя ударило в обратную. Ты вполне мог что–то не так воспринять.

— Правда… — задумчиво ответил Альберт. — И всё–таки… Глянуть бы снова дело. Но я оставил его на работе. Перепаниковал.

Лин вздохнула и закатила глаза.

— Придурок.

— Привезу завтра, — пообещал Альберт. — Нет, я это просто так не оставлю. Я должен… там что–то явно не так. Он точно лгал. Я не ошибся. И эта странная беспомощность. Что он имел в виду? Почему я ощутил что–то похожее в себе, когда на меня нахлынула его беспомощность?

— Каждый из нас ощущал это. Нет ничего такого в том, чтобы иногда оказаться беспомощным.

— Ну, да. Ну, да…

— Но, Альберт, — внезапно Лин заговорила очень серьёзно. — Если дело только в том, что ты с ним не справился, может ну его? Амбиции — это прекрасно, но пациент не должен становиться соперником.

Ответил Альберт далеко не сразу. С минуту, а то и с полторы, он молчал, обдумывая произошедшее за день и сказанное только что женой.

— Знаешь, — наконец ответил он, уверенный, — это и правда амбиции. Но это не значит, что я не хочу ему помочь.

— Чудно!

Альберт потянулся к жене рукой и погладил её по щеке, а после скользнул пальцами ниже, залез под обтягивающую кофточку, под лифчик. Лин улыбнулась и ближе прильнула к нему. С разговорами о работе покончено.

Уже после Альберт заспал в отличном настроении, когда горячая, ещё не остывшая Лин, немного отодвинулась от него со словами:

— Жарко…

Часы показывали чуть больше полуночи — пятнадцать минут первого. Альберт протянул руку, коснулся тёмного каре Лин, и закрыл глаза.

Невозможно засечь момент, в который наступает сон. Но в этот раз Альберту удалось. Плохой признак.

Бодрствование перешло в невнятную дрёму. Альберт сам не знал, сколько ждёт сна, пока наконец не понял, что уже спит. Это и был сон. Липкий, тяготный, неприятный.

А потом и он кончился.

Всё тело Альберта внезапно дёрнулось, как от удара током. Он выпучил глаза в испуге и еле сдержался от крика.

Часы светили в темноте «03:15».

Альберт протянул руку к дневнику снов, нащупал ручку, включил ночник, точно записал подробности сна и после этого снова откинулся на подушку, попытался уснуть. Он думал, что ему не удастся, но на сей раз сон пришёл быстро.

Хотя он и не выспался, все равно по привычке проснулся за два часа до будильника.

Альберт осторожно вылез из–под одеяла и увидел Лин. Она сопела, закинув на него ногу.

В душе Альберт окончательно проснулся и тут же подумал о вчерашнем сеансе и разговоре с женой.

Чувства облегчения так и не пришло. Словно отповедь, которую дала ему Лин, оказалась напрасной. Была ли она такой? Альберт не мог ответить.

Пока Альберт чистил зубы под горячими струями воды, он только и думал о непонятной лжи Адкинса, которая могла оказаться правдой. А еще — о мрачной, бесконечной и всепоглощающей беспомощности.

Мрачные мысли не покидали Альберта пока он варил кофе, выходил из дома, садился за руль. Он почти обрадовался мыслям о работе, о сложном деле: вдруг они отвлекут его от утренней сварливости и недовольства.

Но нет. Снова тягучий призыв на фаджр (Альберт так и не вспомнил, что это такое), снова поездка через те же районы, что и всегда. Смесь смога и тумана осела маслянистой росой на асфальт. Колёса машин быстро растаскали, смешали с грязью остатки цветной краски — остатки старого праздника.

Насмотревшись на грязную разноцветную слякоть, Альберт прибавил газу.

Подъезжая к Оак Мэдоу, он мечтал лишь о том, чтобы не повторилась вчерашняя история с Пилипчиком, выбравшимся пораньше для проникновенного разговора. Хлопнув дверью машины, Альберт невольно съёжился: боялся услышать гудок сзади. Впрочем, зря.

Довольный, Альберт быстро прошёл к зданию.

Он шёл к себе, но, внезапно захотел посмотреть на Аурея. Стараясь не стучать ботинками, Альберт дошёл до знакомой палаты и заглянул через стекло.

Адкинс спал. Безмятежно и спокойно, на спине, засунув ладонь под голову, а другую держа на груди, вздымавшейся под тёплым одеялом.

Что же у Адкинса в голове? Альберт представил, будто бы его эмоциональные щупальца тянутся к Адкинсу через стекло. Конечно, это уже была не визуализация, а простая фантазия. Альберт знал, что виной всему раздражение, а еще то, что Лин назвала амбициями: Альберт ведь хотел раскусить дело просто, наскоком.

А испытал бессилие и беспомощность

И фантазия осталась фантазией: Адкинс спокойно спал, а за закрытой дверью палаты стоял нервный и раздражённый Альберт.

Он ощутил лёгкий укол зависти, только подпитавший угнетающее раздражение, которое потихоньку перерастало в злость, пусть и не сильную.

«Это ненормально», — вдруг подумал Альберт и пошел к себе в кабинет.

Папка лежала там же, где он её и оставил вчера — на столе, закрытая. Первым делом Альберт налил себе стакан воды и быстро выпил. Легче не стала. Он налил еще и, на сей раз, поднёс стакан ко рту, чтобы видеть колеблющуюся от дрожи в его пальцах поверхность воды.

Невольно он вспомнил Лин. Её ехидную улыбку, ядовитые слова, но ласковый, искренний тон и желание помочь.

— Держи. Я туда плюнула, если что.

Закрыв глаза, Альберт прерывисто выдохнул и, не поднимая век, прикоснулся губами к воде.

К моменту, как стакан опустел, злость и раздражение если не ушли, то сильно утихли. Альберт снова подумал о всём прошедшем, и не ощутил того, что чувствовал всего несколько минут назад.

Теперь уже уверенный в себе, почти что довольный, устроился поудобнее и открыл пластиковую обложку папки с делом. В этот момент ему стало совсем хорошо. Никакого бессилия. Чувство уверенности, Альберт оказался там, где всё ему легко и понятно. Ещё одно дело, только ещё одно дело. Альберт серьёзно кивнул и растянул губы в напряжении.

— Аурей Д. Адкинс, — сказал он

— Сорок лет, — сказал он

— Убил жену и двоих дочерей, — сказал он.

— Якобы из–за ссоры на почве прерванной беременности, — сказал он.

Теперь Альберт визуализировал.

В его голове вихрём пронеслось всё пережитое с того момента, как он согласился работать над этим делом. Разговоры с Пилипчиком, раздражение и сварливость, лица туристов в центре Куара–Нуво, мрак, дискомфорт из–за возвращения домой, и, конечно тяжелое слово, красным шрифтом, грифом на секретной папке: «Беспомощность»

— Беспомощность, — сказал он. — Аурей Д. Адкинс. Что же это такое — беспомощность? Что же ты скрываешь? Ничего… Мы ещё посмотрим кто кого.

Альберту до смерти захотелось принять фанейротим не по расписанию, но он легко отогнал эту мысль.

Глава 6

Пилипчик будто забыл о существовании Альберта, что не могло не радовать. Он не любил, когда его раздумья прерывали, к тому же он понимал, что директор наверняка заметит, как тяжело ему даётся это дело.

Альберт чувствовал, что директор уже и сам не рад, что впутал его в это. Но, довольный или нет, просто так директор дело Адкинса уж не заберет.

Антон Пилипчик — воплощение тяжёлой руки начальства и точно такой же тяжёлой начальственной справедливости.

Альберта оставили наедине с собой. Время хоть и шло незаметно, но до терапии Адкинса еще далеко.

«Ещё не время», — подумал Альберт. — «Значит, доктор Зильберман…»

Вспомнив откровенную беседу с Зильберманом, Альберт решил, что самое время воспользоваться приказом Пилипчика и попросить у старого психиатра совета.

Он поднялся, схватил папку и быстрым шагом вышел из кабинета.

Кабинет Зильбермана находился в самом дальнем от палат пациентов конце. Самое малосолнечное крыло Оак Мэдоу, доступ света туда закрывали вековые деревья, рубить которые запрещал закон.

Альберт постучал и вошел, не дождавшись ответа. — Исайя предпочитал, чтобы гости входили сразу.

— О–о–о! — Исайя вскинул руку вверх. — Альберт! Входите–входите! Кофе?

— Конечно, доктор Зильберман.

Тот повернулся на стуле и щёлкнул кнопкой кофейника.

Альберт уселся рядом.

Ему всегда казалось, что когда–то давно кабинет Зильбермана служил дворничей, настолько помещение казалось маленьким. Но самого Зильбермана размеры кабинета, кажется устраивали. Недостаток пространства компенсировался уютом.

Места в его кабинете и в самом деле недоставало: несколько старых, пыльных шкафов, целых два небольших стола, три стула. И всё это при лёгком полумраке: всему виной стена из стволов деревьев, стоящих за окном.

— Так что же вы пришли, Альберт? Хотя… — Зильберман прищурил один глаз. — Адкинс, конечно же.

— Пилипчик рассказал?

— Говорил направить вас на путь истинный, — уклончиво ответил Зильберман. — Но даже вопреки его наставлениям, вам нужен совет — это вполне нормально. Верующий убийца. Признайтесь, Альберт, накрыло вас на первом сеансе? Не ожидали?

Кофейник сильно забурлил и отключился. Зильберман захлопотал над кофе, сахара и сливок в его кабинете не имелось, поэтому он угощал только простым американо.

— Не сказать, что так уж сильно и накрыло… — Альберт решил быть откровенным, но без особых подробностей. — Но это и в самом деле было непросто. Знаете, ощущения были… в один момент стало страшно и непонятно. Я к нему тянусь, тянусь, а потом понимаю, что это не я к нему тянусь, а он ко мне тянется! И получается у него лучше, чем у меня.

— Обратная эмпатология, — понятливо закивал Зильберман. — Да, частый гость при работе со сложными пациентами. Вы как, быстро себя в руки–то взяли?

— Да, — соврал Альберт. — Но сеанс всё равно получился коротким.

— Не переживайте. Ваш кофе. Так вы, собственно, зачем?

Альберт приложился губами к чашке. Типичный кислый американо.

— Хотел узнать, как прошёл ваш сеанс, доктор. Я понимаю, что мы всё–таки о разном, но может быть расскажете что–то полезное? Какой Адкинс? Каким он вам показался?