Зловредный старец

— Потому как там с ним каменоломни под боком! — возмутился Штарпен. — Хочешь гранит, так пожалуйста, мне не жалко! Из Баратиана, светло-серый, хоть всю корреру из него построй.

— Хм. Помнится в Тампуранке коррера обложена глазированным кирпичом разных цветов. — заметил я.

— Что еще можно от этих долинников ожидать, которые горного пика в жизни не видали? — скривился папахен моего стремянного.

— Зато красиво и празднично. — не согласился я.

— И намного дешевле! — энергично поддержал меня Штарпен.

— Конечно, совсем уж от традиций отступать нельзя, а то Мировая Гармония пошатнуться может. — продолжил меж тем я. — Посему врата в корреру и стену вокруг них надобно выложить именно таким гранитом, о каком говорит князь Камил. Давайте-ка глянем по чертежу, сколько нам его понадобится.

Хотелось бы сказать, что принял Соломоново решение, но по факту мой вердикт, думается, не понравился ни Камилу, ни Штарпену.

* * *

Погода выдалась так себе: с моря, еще до свету, нагнало тучи, и над Аартой зарядил мелкий противный дождик. Оно, конечно, сиди себе в тепле, любуйся в окошко, радуйся, что на улицу тебе не надо — сплошная, казалось бы, лепота.

Если только делать ничего не надо. А так — ну совершенно нерабочее настроение создается, при том, что сегодня суд над моим несостоявшимся убийцей. И я там, как бы, председательствующий.

Хорошо Князю Мышкину — завернулся сам в себя, и дрыхнет в кресле под мерный шелест дождя за окном. Надо будет в следующей жизни постараться стать котом. Хотя… нарвусь ещё, часом, на какого вздорного Калиостро и рискую стать рыбой.

— Ну что скажешь, брат Шаптур? — когда царь заявил, что на завтрак не пойдет, ибо нет аппетита и вообще, голова кружится, всполошившийся князь Папак немедленно явился с лейб-медиком и теперь с самым что ни на есть верноподданническим видом ел меня глазами. — Пациент скорее жив, чем здоров?

Монах-целитель пожал плечами.

— Обычная чувствительность к перемене погоды, причем в легкой форме. Надо выпить чашку крепкого травяного настоя и все пройдет. Ну и, отдыхать бы вашему величеству побольше надо.

— Это, брат мой, не ты ли лечение назначал тому человеку, который жаловался на то, что каждое утро, после того как он встанет из постели, у него половину часа голова кружится? — хмыкнул я.

— Не припоминаю таких пациентов. — пробормотал Шаптур и, тут же, с живым интересом спросил: — И какое же ему было предписано лечение?

— Вставать на полчаса позже. — невозмутимо ответил я.

Монах на миг опешил, затем фыркнул и, наконец, заливисто рассмеялся.

— Впрочем, ты прав, мне надо развеяться. — продолжил речь я, когда лекарь отсмеялся. — Князь Папак, доложи министру царского двора, что на следующей недели я желаю поохотиться. Давно собирался вытащить внуков на это дело.

— Ваше величество желает пойти на косулю, или, быть может, стоит устроить соколиную охоту? — уточнил кастелян-распорядитель Ежиного гнезда.

— А это уж пусть Шедад сам решает. Сюрприз будет всем.

До полудня, под травяной чаек с плюшками, поковырялся в документах, никого не принимая, затем, поскольку на этот день торжественный царский обед был отменен, слегка поснедал прямо у себя в покоях, после чего переоделся в наряд поторжественней, нацепил корону и похромал (потому что опять артрит в коленках разыгрался) на Совет.

На входе, говорят, обликом был суров и опечален.

— Владетельные, я собрал вас всех чтобы сообщить всем пренеприятнейшее известие. — я обвел зал Совета взглядом, отметив что явились все, включая даже Тоная Старого, который, в силу возраста, имел право прислать на сегодняшнее заседание наследника. — В Ашшории случилась измена.

Зал тут же откликнулся шумом, пусть и весьма умеренным. Отсутствие Зулика заметили, безусловно, все собравшиеся, в его отъезд к свежеразродившимся женам, разумеется, верили далеко не все — скорее мало кто был к этому склонен, — но поскольку точной причины его пропажи были никому неизвестны князьям о случившемся оставалось только гадать. Впрочем, дураком никто из Владетельных не был, пропажу Главного министра с недавним покушением на царя с наследниками успешно сложили, и, однако же, это было хотя и весьма обоснованное, но лишь предположение. Теперь же Совет получил от меня подтверждение прямым, можно сказать, текстом и в зале теперь рефреном звучало «Ну я же говорил».

— Да, князья, измена! — я слегка возвысил голос. — И я обвиняю в ней Зулика, князя Тимариани! Пусть стража введет обвиняемого в зал Совета!

Реакция на появление заарестованного Главного министра оказалась несколько… странноватой. Я даже не уразумел сразу, в чем дело, пока общее мнение, с непосредственной прямотой не выразил князь Гелавани.

— Чудные дела творятся нынче в Ашшории, как я погляжу, коли изменник и заговорщик сам входит в зал, где его будут судить. — довольно громко и внятно произнес он. — Не пытали его что ли совсем?

— Так ведь и тебя, Моцк, не пытали — а есть за что. — язвительно отозвался Зулик.

— Князья, вам слова не давали. — прервал я начинающийся срачик на корню. — Но я развею ваше недоумение, Владетельные. Действительно, князя Тимариани почти не пытали, поскольку в этом не было никакой нужды. До его ареста люди, которых он нанял, дали полные признательные показания и запираться ему уже не было никакого толку. Все сказанное изменниками было записано, и сейчас помощники моего секретаря раздадут членам Совета копии этих записей — распорядись, брат Люкава. Читайте, досточтимые — чего зря языками молоть?

Надобно заметить что такой подход к судебному делопроизводству на известной Лисапету части Мангала не принят. Суд присяжных — а он, в принципе, в Ашшории применяется, поскольку по ряду споров гильдиям предоставлено право разбирать тяжбы среди своих членов, — сначала долго и упорно слушает одну сторону, затем ее свидетелей, после чего повторяет эту же процедуру с другой стороной, а председательствующий, уж если необходимо, дает пояснения на основании имеющихся у него (и только у него) документов. Подобным же образом проводятся и суды над членами Совета, которых, впрочем, уже очень много лет не случалось — на памяти ныне живущих, включая даже Тоная Старого, так вообще ни разу.

Такого же, чтоб вместо всего перечисленного участникам процесса просто раздали протоколы с обвинительным заключением, да еще и в папках из плотной толстой бумаги (тоже мое нововведение — хотелось бы, конечно, еще и скоросшиватели ввести, но с местным уровнем развития ремесел они выходят слишком уж дорого) — это прям ноу-хау.

Разумеется, все показания были таким образом отредактированы, чтобы хоть малейшая причастность Валиссы ко всей этой истории полностью исключалась. Если уж жена Цезаря должна быть вне подозрений, то невестка Лисапета и тому подавно.

Впрочем, новизна в порядке судопроизводства Владетельных ничуть не смутила — народ у нас в стране поголовно образованный, князья тем более, так что зарылись в бумаги и принялись тщательно изучать — при этом периодически издавали такие звуки, будто читают увлекательный детектив, а не написанные сухим канцелярским языком протоколы допросов.

— Есть ли необходимость вызывать в зал Совета свидетелей, чтобы они лично подтвердили написанное? — спросил я, когда с изучением материалов справились все. — Это я тебя, князь Зулик Тимариани, спрашиваю.

Вот он, момент истины! Если он сейчас решит отказаться от нашей приватной договоренности и собирается подгадить, бросить тень на репутацию Шехамской Гадюки, заткнуть его уже не удастся. Спасти его это, разумеется, не спасет, но каким образом аукнется — неизвестно. Хотя и ясно, что не чем-то хорошим.

— Нет, ваше величество. — покачал головой тот. — Все записанное — правда.

— Что же. — я прикрыл глаза, отгоняя вновь наваливающиеся головокружение и тошноту. — В таком случае я обвиняю тебя в том, что ты покушался на жизнь своего царя, в том, что хотел захватить власть над Ашшорией, отстранив от управления царскую семью и Совет князей, в том, что собирался, пользуясь своим братством перед богами с князем Латмуром из Девяти столбов, его к тебе доверием, использовать этого достойного человека в своих грязных и гнусных целях. Но более всего — обвиняю тебя в небрежности при подготовке заговора!

Кажется, если судить по вытянутым удивленным физиономиям как членов Совета, так и обвиняемого, последняя фраза задела не только кору головного мозга всех присутствующих, но и саму древесину.

— Да, князь! Я стар, и если бы руками твоих наемников прервался б мой земной путь, то сокращен он был бы лишь ненамного. Но столь бездарно организованное тобой покушение едва не привело к гибели моих наследников-царевичей, а ведь они совсем юны. Лишь мастерством брата Шаптура и милостью Дхавана[3] можно объяснить, что рана, нанесенная царевичу Утмиру, не стала для него смертельной. Для человека твоего опыта недопустимо так ошибаться. — я покачал головой. — Совершенно недопустимо.

Судя по лицам князей, тезис о непозволительности таких багов они полностью поддерживают.

— Что же, раз ты не отрицаешь своей вины, слово членам Совета. Каков будет ваш вердикт?

— Виновен. — прошамкал Тонай Дамуриани.

— Виновен. — запальчиво выкрикнул князь Лексик.

— Виновен. — мрачно кивнул Моцк Гелавани.

— Виновен… Виновен… Виновен… — понеслось со всех сторон.

Я покосился на примаса.

— С позволения вашего величества, считаю что совет высказался и единодушно признал Зулика Тимариани виновным в измене. — произнес Йожадату.

— Да будет так. Теперь, князья, нам надлежит определить ему наказание.

— По старинным обычаям, — поднялся со своего места князь Баратиани, — измена и заговор караются лютой смертью для предателя и всех его ближних, а владения его отдаются на поток и разграбление.

Молодой, принципиальный, справедливый и честный поборник традиций… Прям жаль, что его тещи в зале Совета нет — Шока Юльчанская и меня бы не постеснялась, дала бы зятю по башке. Это ж надо было умудриться на пустом месте нажить себе аж двух непримиримых врагов!

— Обычаи, это хорошо, конечно. Поток и разграбление — так и вовсе весело. А восстанавливать разграбленное кто потом станет? — поинтересовался я. — Кстати, кроме самого князя Зулика, ни один из заговорщиков уроженцем Тимариани не был. Что же касается семьи… А мы вот у преосвященного Йожадату сейчас спросим, какие традиции нам на сей счет заповедовала Троица и вся Небесная Дюжина.

Ах, ну почему рядом нет брата Круврашпури? Он бы сейчас так обосновал все, чего мне только ни захочется — ни один Конклав не докопается! А этот сыч-примас еще неизвестно что прокрякает.

— Боги… хм… Боги заповедовали нам воздавать равным за равное, что в своем своде законов записал еще просветленный Лугальзагеси, царь древнего Агаде, которому слова Небес принес сам вестник богов Каку. — примас-то, оказывается, моментально просек текущий политический момент и вовсе не горит наступать на мозоли Зуликовым зятьям. — Истинно, так записано в книге его деяний.

— Ну, с совсем равным у нас тут будет сложновато. — задумчивым тоном произнес я. — Поскольку лично князь никого не убил — только попытался, — но, думается, я смогу принять такое решение, которое не нарушит Мировую Гармонию. Ведь это именно из-за его попытки Смерть едва не прибрал царевича Утмира, я говорил об этом.

С трудом поднявшись со своего места, я добавил, подпустив в голос обличительной торжественности:

— Зулик Тимариани, Совет постановил, что ты виновен в измене, и я, Лисапет из рода Крылатых Ежей, царь Ашшории, приговариваю тебя и твоих соучастников к смерти. — князь вздохнул и склонил голову, но держался, в целом, молодцом. — Но я не снимал с себя монашеских обетов, потому должен быть милосерден — ты выпьешь яду. А дабы уж полностью все было по справедливости, даст его тебе тот, кого ты искалечил — мой внук, царевич Утмир.

Князья еще даже начать-то выражать свое мнение не успели, а внучара — его и Асира стулья были поставлены чуть сбоку от моего, — уже взвился на ноги и уставился на меня бешеным взглядом.

— Ты. Даруешь. Ему. Легкую. Смерть. — процедил мальчик, и его аж затрясло от ярости.

— Не я, а ты. Собственноручно. Брат Шаптур, подай царевичу чашу с ядом. — спокойным, надеюсь, тоном ответил я.

— Да я лучше из нее сам изопью! — выкрикнул пацан.

— Нет. Ты подашь ее князю. Впрочем, не стану препятствовать твоему желанию. Брат Шаптур, наполни чашу и для моего внука, из того же кувшина, что и чашу Зулика Тимариани. — я поглядел на Утмира и добавил: — Сначала забери его жизнь, а потом делай что хочешь.

— Да будет так. — сквозь зубы бросил мне мальчик, схватил кубок и понес его осужденному. — На, пей!

Он протянул сосуд так резко, что едва не расплескал его содержимое.

— Не горячись, царевич. — Зулик принял чашу с поклоном. — Когда-то ты все поймешь.

Он осушил кубок единым глотком.

— Не думаю. — зло бросил парень, развернулся, и стремительно проследовал к Шаптуру.

Валисса приподнялась со своего места, но осела под моим строгим взглядом. Что касается Асира, то он просто смотрел на нас с матерью глазами побитой собаки, как бы даже и не до конца осознавая происходящее, либо же оцепенев от нахлынувших эмоций.

Меж тем его брат выхватил свой кубок и осушил его не менее лихо, чем перед этим князь свой, после чего вновь уставился на меня бешеным взглядом.

— Не туда глядишь. — обронил я, глазами указав в сторону Зулика.

Тот стоял с несколько озадаченным видом и разглядывал свою чашу.

— Странно. — произнес он, поднимая взгляд на меня. — Я явственно обонял запах миндаля… Яд не сработал?

— О, сработал, не сомневайся. — ответил я ласковым тоном. — Просто это было вино с миндалем, а яд в нем совсем другой.

Князь кашлянул раз, затем другой, провел пальцами по губам и поглядел на стертую ими кровь.

— Друджев ублю… — он снова закашлялся, выронил кубок, упал на колени, и сплюнул на пол кроваво-слизистый комок.

— Я обещал тебе яд, а не легкую смерть, князь.

Силы совсем оставили Зулика, он упал на бок, а затем, минут десять заходился в мучительном кашле, заплевывая зал Совета кровавыми ошметками, покуда, наконец, кровь не хлынула у него из носа и горла, а сам он не затих.

Утмир глядел на агонию своего несостоявшегося убийцы не отрываясь, и лишь когда стражники поволокли казненного за ноги к выходу, вновь обернулся ко мне. В глазах парня горело мрачное торжество.

— Ну теперь-то твоя душенька довольна? — спросил я.

— Вполне. — кивнул он, и на лице его появилась счастливая улыбка сытого волка.

Правда — ненадолго. Мальчик вдруг обратил внимание на то, что все еще сжимает в руке кубок, поглядел на него, словно вспоминая полузабытый сон, и вскинул глаза на меня. Торжество во взоре стремительно начало вытесняться испугом.

— Хорошая мысль, внук. Плесни-ка и мне, брат Шаптур, этого чудесного винца. — я укоризненно поглядел на Утмира. — Неужели же ты думал, что ради одного проклятого предателя я изведу целый кувшин доброго вина? Нет, конечно — его отрава была в чаше.

Царевич покачнулся, и, обессиленный, опустился на свое место.

— Ну и шутки у тебя, дедушка. — пробормотал Асир. — Я уже думал что сам сейчас помру.

Зал Совета шумел, но умеренно — князьям выказывать бурные эмоции не позволял гонор Владетельных, да и что они, по сути-то, такого особенного увидели? Казнь? Так в наших провинциях это вполне себе развлечение — да и не в наших тоже, — на них поглазеть даже детишки бегают. Слишком легкую смерть осужденного? Ну да, кожу с Зулика живьем не содрали, на кол не посадили тоже, так царь прямым текстом заявил, что слишком зверствовать ему обеты не позволяют, и тут он в своем праве. Да и совсем уж легкой кончина Главного министра не была — все в рамках традиций и духовных скреп Солнцеспасаемой Ашшории. Ну а то, как я на место поставил зарвавшегося внука, это вообще образец местной педагогики. Конечно мог бы еще и выпороть приказать за дерзость, но ведь царевич все же…

Все это, разумеется, надо обсудить и обсосать промеж собой, покуда слуги слизь, кровищу и мочу оттирают (молодец у меня кастелян-распорядитель — тело еще за дверь вытащить не успели, а бригада специалистов по клинингу уже споро взялась за работу), но сделать это надлежит степенно, с достоинством. Не на ипподроме же, в конце-концов.

— Тише, тише уважаемые. — призвал я членов Совета и отхлебнул из кубка. — Осталось еще несколько вопросов, требующих нашего обсуждения. И первый из них — что делать с членами семьи предателя. Князь Лексик предлагал и их предать казни…

Я сделал еще глоток, а Шедад Хатикани и Арцуд Софенине заметно напряглись.

— Он, однако, запамятовал о том, что ни жены, ни дети Зулика Тимариани полностью его не были. Брак его устроил мой покойный брат, да пребудет он одесную от Солнца, дабы разрешить спор об Аршакии, которую должен был унаследовать второй из его сыновей.

— Шкашивают, однако, што оба шына его рошдены были в один день и щас. — прошамкал Тонай Дамуриани, воспользовавшись паузой в моей речи.

— Так это его жены сказывают, князь. — улыбнулся я. — Кто же им поверит в таком деле? Разумеется, я послал верного и знающего человека расследовать это дело: судью Фарлака из Больших Бобров. Всем вам он отлично известен — был моим советчиком при суде над философом Яваном. Он опросил всех слуг и служанок, иных и с пристрастием, — иного от Мясника ни я, ни прочие присутствующие, и не ожидали, — и, разумеется, дознался до правды. Первой принесла сына Ралина, дочь князя Хатикани, и лишь двумя часами позже от бремени разрешилась дочь князя Софенине, Билкис. Посему Тимариань наследует первенец, а Аршакию — сын Билкис, и до их совершенных лет регентами при них быть их дедам, князю Арцуду и князю Шедаду. Таково мое решение. Однако!

С последним словом мне пришлось повысить голос, ибо Владетельные явственно начали выражать некоторое волнение, и довольно громко. Ну еще бы — двум моим министрам по дополнительному голосу в Совете, не говоря уже про полное распоряжение финансовыми потоками внуковых уделов. Они, конечно, царю сподвижники, но не жирновато ли?

— Однако, — продолжил я, — кое в чем прав и князь Баратиани. Оба мальчика являются сыновьями князя Зулика, который изменой навеки опозорил свой род. Так допустимо ли, чтоб они, когда вырастут, стали членами Совета?

Ой, что тут началось… Если в двух словах, то присутствующие высказали свое однозначное «нет» на мой вопрос — тут даже Шедад с Арцудом не возражали, хотя радости им это, конечно, не принесло. Причем высказывали это все князья более часа. Потом еще Йожадату на десять минут речью разродился, резюмируя позицию князей.

Утомили меня, в общем.

— В таком случае, мне видится лишь одно решение этой проблемы. — произнес я. — Господа Совет, я прошу вас Тимариань и Аршакию исключить из числа наделов Владетельных и перевести их в разряд простых княжений.

В зале повисла мертвая тишина. Еще бы — за всю историю Ашшории такого еще не бывало. Включать княжество в число Владетельных, да, такое решение Совет несколько раз принимал, а вот чтобы наоборот — нет. Случай беспрецедентный.

— Понимаю, досточтимые — вопрос сложный, выказываться о нем не каждый пожелает, потому предлагаю устроить тайное голосование.

— А это как? — удивленно спросил Скалапет Ливариади.

— О, дорогой родич, это древняя асинская забава. — пояснил я. — Каждому из членов их Совета Первейших выдают по два боба: черный и белый. Затем специальный служитель проходит с кувшином, в горло которого только кисть руки и пройдет, и каждый кладет в него по одному бобу, где белый означает «да», а черный — «нет». Считают бобы и понимают, принято предложение или же отклонено, причем никому не известно, кто за что голосовал.