Пятеро на леднике

— Заткнись и не поминай даже об этом! — визгливо сказал Пусто-один и выругался.

Ни Арсения, ни Пусто-одного рядом с ним не было, когда Кирилл проснулся и вылез из прогретой палатки в солнечный день.

Вертолет сверкал своей стрекозиной головкой около навеса. Пусто-один и Арсений тащили к вертолету мешки.

— Вы куда, зачем? — закричал Кирилл радостным, густым со сна голосом.

Не обращая на него внимания, они исчезли с мешками в чреве вертолета. Из кабины выпрыгнул Андрей Лукашов, начальник отряда.

— Долго изволишь почивать после бурно проведенной ночи. — Андрей подал Кириллу сухую руку, насмешливо глянул в опухшее его лицо черными галочьими глазами. Вообще в облике начальника было что-то птичье: остроносый, верткий, он и ходил подпрыгивая, точно порывался взлететь… Разговаривая, он косил глазом куда-то мимо собеседника, решал какое-то второе дело, попутно рылся в своей полевой сумке, доставая блокнот, что-то отмечал, подсчитывал, прикидывал, но при этом четко поворачивал разговор в нужную ему сторону. В свои двадцать семь лет он был для Кирилла ветераном. Пять лет летал в Забайкалье, забирался в самые глухие места, не давал пощады ни себе, ни ребятам, спал четыре часа в сутки и уже сейчас имел материал на диссертацию.

— Итак, что это за люди, старик? — быстро спросил Андрей, доставая из полевой сумки блокнот и какие-то бумажки.

Андрей указал головой в сторону вертолета, где Пусто-один и Арсений, закончив погрузку, присели на корточки под хвостовым винтом и закурили.

— Замечательные мужики… — поспешно начал Кирилл.

— Чем замечательные? — спросил Андрей, листая блокнот.

— Один — прекрасный охотник, второй — даже интеллигентный человек, может коллектором работать.

— Откуда информация? — спросил Андрей, проглядывая бумажки.

Кирилл покраснел и сбивчиво стал объяснять:

— Тут одна девушка, вернее, жена одного летчика, она вроде как их сестра, то есть товарищ, рассказала вчера…

— Когда вы вместе пили, — быстро добавил Андрей. — Но это неважно. Так что рассказала эта девушка-жена?

Совсем сбившись и помолчав, вдруг тонким петушиным голосом Кирилл запальчиво заявил:

— Я этих мужиков взял на работу!

— Ого! — воскликнул Андрей, вздернув брови, и осклабился, отчего вокруг его птичьих глаз сложились морщинки.

— Это надо, понимаешь, Андрей, потому что они гордые люди, сами не попросят… — поспешно выговорил Кирилл, с отчаянием чувствуя, что говорит не то и робеет, как на экзамене, под пристальным и насмешливым взглядом Андрея.

— Дебаты окончены. Мы должны лететь, — сухо отрезал Андрей. — А с твоими гордыми мужиками я поговорю сам.

Андрей повернулся и скачущей походкой зашагал к вертолету, но Кирилл пошел за ним…

Пусто-один и Арсений поднялись навстречу Андрею, поспешно бросив сигареты. Они выжидательно улыбались. Арсений был чисто выбрит и выглядел даже несколько торжественно, а Пусто-один держал кепку в руках.

— Так вот, товарищи, насчет работы… — быстро произнес Андрей, глядя мимо них. — Взять я вас не могу. Отряд укомплектован.

Пусто-один и Арсений, все еще продолжая улыбаться, переглянулись. Арсений пожал плечами и высокомерно сказал:

— А это как вам будет угодно! Ради бога!

— Мы не претендуем, — добавил Пусто-один и надел, нахлобучил шапку. — У нас не горит.

Они с видом полного равнодушия, независимой походочкой отошли в сторону и снова присели на корточки, достали сигареты…

— Андрей, нельзя же так! — шепотом, чуть не плача, сказал Кирилл. — Может быть, мы их потом возьмем? Можно ведь пообещать…

— Эх, старик! — усмехнулся Андрей и похлопал Кирилла по плечу. — Сказал бы я тебе… В общем-то, я этих забулдыг знаю. Их никто не возьмет, поверь. Ты бы взял, конечно. Но ты пока не начальник отряда. А когда станешь начальником, то тоже не возьмешь. Давай залезай в вертолет.

Кирилл подошел к Арсению и Пусто-одному.

— До свидания, товарищи, — сказал он тихо, не глядя на них.

Пусто-один и Арсений, разом выпучив глаза, вместе взяли под козырек, да так и замерли…

— Счастливо вам, — сказал Кирилл тихо.

— Того же и вам по тому же месту! — выпалил Пусто-один.

Кирилл пошел к вертолету, обернулся… Они стояли, держа руки у висков и глядя ему вслед. Пусто-один подмигнул своим единственным черным глазом и свободной рукой почесал бок…

…Когда вертолет взлетел, Кирилл прижался лицом к круглому окошечку… Зелено-бурый прямоугольник аэродрома быстро уходил вниз, влево, и стремительно уменьшался… Пусто-один и Арсений не смотрели вслед вертолету, они медленно побрели к навесу. Сильный ветер, поднятый винтом, ударял им в спину, подталкивал, точно гнал их с летного поля.

ЛИЧНЫЙ СМЫСЛ БЫТИЯ

Рассказ

— Я чувствую себя прекрасно, пока у меня есть деньги на текущем счету, — сказал мне Леня Комков.

Текущим счетом он называет три сотни рублей на сберегательной книжке.

— Разумеется, я их презираю, — добавил он и внушительно поглядел мне в лицо немигающими ореховыми глазами. — Презираю как представитель рабочего класса.

Обладатель «текущего счета» облачен в короткое сивое пальто, его модно подстриженную голову украшает высокая шляпа с короткими и загнутыми полями. Лицо смугло и печально. Слегка сутулясь, он идет рядом шаркающей походкой прожигателя жизни.

Леня любит философствовать, особенно в сумерках, когда в серых домиках слободки загораются таинственные окна. Внизу за садами черно-лиловую воду Волги дробят огни пароходов, берег пропадает во мгле. Где-то далеко в небесной неоглядности ожили, шевелятся звезды, мерцают неразгаданные миры. В сумерках хочется говорить о тайнах, о жизни, само небо полно загадок.

— Что я есть? Зачем продолжаю существовать? — вопрошает Леня. — Извини за пошлость вопроса. Конечно, ты ответишь мне насчет труда, борьбы и так далее. Когда я кончил школу, я рвался к труду. Пошел работать на строительство завода синтеспирта. Стал монтажником — по всей форме. Работал, сливался с коллективом. Скоро нас призывают учиться в вечернем, расти, значит. А у меня личная мечта — изучать историю. Меня всегда интересовали великие люди, потому как они вершат историю. Мне это любопытно. Я готовлюсь, держу экзамены и не поступаю. Почему? Потому что у меня не было общего взгляда с теми, кто принимал экзамены! Я враз остыл к науке и решил ворваться в конкретную жизнь.

Я чувствую, сейчас последует неожиданный зигзаг в Лениной биографии. Только что же таится за этой внезапностью? Душевная широта, любопытство, авантюризм? И под любой зигзаг Комков подведет философию!

— Ты заметь, кстати… — внушает он мне многозначительно. — Многие решающие личности истории и даже герои не имели высшего, допустим, образования! И попали в историю не через парадные двери! А сбоку, снизу, с черного хода! Поехал я в Камское Устье, где жил мой приятель. Там формируют плоты. Меня устроили помощником мастера транзитного сплава на плот, — тридцать тысяч кубометров. Я должен был с бригадой спустить эти тридцать тысяч до самого Ростова.

Ленька явно привирает насчет помощника мастера. Но на плоту он плавал, это точно.

— Ну, поплыли. Ты знаешь, что такое тридцать тысяч кубометров леса? Сплошное золото! Ведь на берегах деревни, а в деревне мужичок, и лес ему вот так нужен. Мужичок рыщет на моторной лодке, вылавливает бревна. И вдруг плывет не одно бревно, а полмиллиона! Получается такая картина. Слышим мы: тук-тук-тук, шпарит к нам моторка.

«Здравствуйте вам!»

«Ну, здравствуйте!»

«Плывете, значит?» — спрашивает мужичок.

«Плывем, выходит», — отвечаем.

«Издалека?»

«Да не близко».

«Экая махина. Управляетесь?»

«Управляемся».

«Рыбки не желаете?»

«Почем?»

«Что за разговор! Берите так. Чай, на Волге живем!»

Достает мужичок из лодки лещей да щук целый кукан. «Берите, по Волге без рыбы плыть смех один».

«Спасибо, добрый человек».

«Н-да…. Экая махина лесу. И все связано?»

«Связано».

«Развязать можно?»

«А почему ж нельзя?»

«Мучение одно без лесу».

«Еще бы!»

Слово за слово — находим общее решение. Под вечер — тук-тук-тук, пошла лодка обратно, за собой хвост тащит.

Леня щелкает зажигалкой, подносит фиолетовый огонек к сигарете, я вижу его мечтательные глаза.

— А то подплыла раз бакенщица, знаменитая в тех местах баба. Здоровая тетка, красивая. У этой в лодке под брезентом уже бутылки заготовлены, холодненькие — в воде. Тут разговор еще короче — тук-тук-тук, отплывает женщина с маленькой связочкой. В карманах у нас позванивает, а на душе у меня неладно, будто меду объелся. Руководил всеми данными операциями крепкий дядя, мастер Ипат Устинович, из заволжских староверов, по прозвищу Пломба. Плывем мы дружно и согласованно. Приплываем в порт назначения, сдаем плот досрочно. Нам выплачивают премиальные, начинаем гулять. На другой день — тук-тук-тук, является красный околыш. Проверочка, расследование. Преступление и наказание. Ипат Пломба говорит мне:

«Учти, ты ничего не видал, ничего не слыхал».

«Извините, — отвечаю. — У меня есть глаза и уши».

«Неужели ж ты такой глупой праведник?..» — И Пломба волосатой рукой берет меня за грудки.

«Не этого я искал и жаждал, — отвечаю, — противно мне».

«Смотри, собой жертвуешь, — говорит Пломба. — Дурак ты, одиночка!»

Вызывает нас; следователь… Все подопечные дружки Пломбы говорят в один голос, что не было никакого злоумышления, а была случайная потеря стволов по техническим причинам: штормы, дескать, волнения. Я один излагаю действительные факты. Дело запутывается. Ипат Пломба и его дружки устраивают мне темную. Прокурор нам делает внушение и гасит дело денежным штрафом. Отделались легким испугом и тяжелой моральной травмой. Неверный, ошибочный путь… Только я тебе признаюсь, хуже темной были угрызения… — говорит Леня насмешливо. — Такие, накатили угрызения, скажу тебе, не дай бог… Когда вдумался, ведь какая механика получается? Деньги я брал, хоть и противно было. Брал, думал — обойдется. Совесть — она страшнее красного околыша! Когда товарищ закон в лице милиции появился, я ему даже обрадовался, будто родной маме… Знаешь, когда в лесу заплутаешься, и вдруг — свет… И тяжело подумать: не приди околыш, неужели я так и ушел бы с деньгами этими? Чудом мы спаслись, не сели: тоже дело темноватое, ведь Пломба замял всю историю — уж не знаю как… Вернулся я домой побитый и растерянный, не вижу ни в чем смысла. Нахожусь в промежуточном состоянии. Поманила вольная жизнь на плоту, а вышло кривое дело! Как дальше-то быть?

Глаза Лени вопрошают меня вполне искренне, я понимаю, что он мне симпатичен из-за этой своей невольной честности.

Мы с Леней останавливаемся против стеклянной освещенной стены кафе «Рекорд». Леня сумрачно поглядывает за стекло, где ухает музыка и проплывают в своих коронах официантки. В «Рекорде» работает официанткой жена Лени. Ей восемнадцать лет. Женаты они всего четвертый месяц. Он приходит встречать ее после работы к десяти вечера. Мне кажется, он волнуется и ревнует. Сегодня Леня пришел в кафе раньше и явно недоволен собой. Пошарив по залу глазами, он отворачивается и говорит, будто бы зевая:

— Приехал домой, а тут оно и подкатило — любовь! Тоже, скажу тебе, сложная материя! Влюбились мы друг в друга до ужаса! А она работает официанткой после десятого класса — очень смущающий факт!

Мы прогулочной походкой продвигаемся дальше по тротуару, но Леня все оглядывается, потому что сзади у дверей кафе останавливаются две легковые и какие-то тощие юноши крикливо требуют у швейцара пустить их всех сразу, этакие зеленые гуляки, которым в это время спать положено.

Мы уходим дальше, в тихую темноту, и Леня говорит рассеянно:

— Значит… поженились мы с Люсей. Обзаводиться надо семейным хозяйством. Да что же делать? Какой работой заняться? Решил я посоветоваться с дедом. Уникальный старик, реликвия. Восемьдесят семь лет — не шутка, а? Во-вторых, он бывший боцман с «Корейца», с того самого, который вместе с «Варягом». На фотографии дед с боцманской дудкой, усы кольцом, а до революции держал табачную лавочку, прогорел, стал монтером и сорок лет проработал в трамвайном депо. Всю жизнь себя оберегал, копил копейку, — видно, лавочник в нем таился… Спрашиваю деда: «Как жить?» Отвечает: «Жить надо правильно: жениться, ночевать всегда дома, соблюдать спокойствие и достаток».

«А если случится общий катаклизм?»

«Слова такого не знаю, но держись своего курса, не поддавайся нерву. Не лезь туда, где голову оторвут».

Я слушаю, а сам думаю: «Темнишь, дедок, упрощаешь теорему».

И отвечаю: «У меня есть задача — смысл жизни найти. Собственноручно, по своей инициативе».

А он свое: «Женился, вот тебе и смысл! Детей заводи, старайся об том, чтоб в доме был достаток».

Я спрашиваю: «А откуда же мне добывать достаток?»

«Глаз надо иметь, — говорит дедушка. — И соображение. У нас моторная лодка, и у Кости моторная лодка. Наша лодочка стоит, а Костька в воскресенье людей возит на Казаний остров, на пляж. Рейс сделал — пятнадцать минут — рублик!»

Въелся мне в голову этот рублик, вертится там, подзуживает. Так и видел я этот фокус — бежит стрелка пятнадцать минут — круглый рублик, еще пятнадцать — второй, третий, — уже целая стопка, а стрелка бежит как угорелая… В общем, в воскресенье с утра пораньше отцепил я замок у лодки. Сижу, поджидаю. А невдалеке и Костька одноногий в своей лодке возится, волком на меня поглядывает. Конкуренция, стало быть, се ля ви. Денек — шик, солнце, река как зеркало, а за нею — райский остров, золотой песок. Скоро появились клиенты, желающие позагорать. Направляются ко мне.

«Можно?» — «Пожалуйста, сколько угодно».

Влезают в лодку с детьми, с бутылками, с резиновыми крокодилами. Человек пятнадцать поналезло. Завожу мотор, прошу граждан взять своих детей в руки во избежание падения в воду, отталкиваю лодку — тук-тук-тук, побежала стрелка. Я на корме рулем орудую, а пассажиры из рук в руки передают мне горсть мокрых монет. Я как бы между прочим в карман деньги ссыпал, началась эра капиталистического развития. Несемся мы быстро к заветной, значит, цели. Рассекаем водную гладь. Пассажиры радуются, поснимали рубашки и кофточки, воду черпают из-за борта, принимают солнечные калории, жмурятся. Прекрасная погода сама собой превращается в денежные знаки!

Пока Леня расписывал поездку, я думал: «А гляди-ка, получился из него деятель на радость дедушке. Способный он парень на любую внезапность! И вся философия — побоку».

— На обратном пути вижу, — продолжал Леня. — Костя плывет с клиентами, потом еще один синьор из нашей слободки, с сыном работает. В общем, до обеда мы беспрестанно туда-сюда шмыгали. Что ж, людям развлеченье, а нам забота: гляди, чтобы кто в воду не свалился. Или пароходы пройдут — опять же беспокойство. К обеду, когда движение затихло, приковылял к моей лодке Костя и говорит:

«Как делишки?»

«Прекрасно, — отвечаю. — Прекрасно».

Тут подошел и третий капиталист, давний знакомый, Копылов Федя с сыном.

«Давайте, ребята, по рублю на пузырек, — говорит Костя, — в знак союза».

Стал я отсчитывать рубль, — деньги все мелкие, медяков много, — не по себе мне стало как-то…

Костя смеется: «Жгут денежки-то! Привыкай. Дворцов на них не построишь. Эти деньги не держатся».