Любовь на руинах

9

Так и уснул, не испытав, по сути, удовлетворения. Да, даже физическое удовольствие было испорчено мыслями о чужой бабе! И, что уж совсем ни в какие ворота — снилась тоже она!

Будто бы Рыжая лежит на берегу моря на желтом песке в одном купальнике, и ее босые ступни омывают ласковые волны. И купальник у нее — жёлтый с бусинками на бюстгалтере — видел так, будто вот он — рядышком, руку протяни и накроешь плотную, достаточно объемную чашечку.

… Проснулся снова в боевом состоянии и даже потянулся к сопящей под боком Наташке. Провел рукой по линии плеч, вниз по талии к бедрам и понял, что нет, не то, не такая… Другую хочу. Солнечную, упрямую, дерзкую. И не просто хочу переспать с ней. Хочу понять.

Идиот! Впереди задание. Сложное. Путь неблизкий. А ты о чем думаешь? Как мальчишка, как сопляк какой-нибудь! Бабу увидел на других непохожую и тронулся умом! Усилием воли выбросил Рыжую из головы.

Оделся, собрал все, что приготовил к поездке и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Ребята подтянулись к машине вслед за мной. Выбирал себе команду с умыслом, таких, которым доверял, кого считал самыми лучшими.

Димон, как я и ожидал, пришел первым. Его у нас звали Десантником. Кличка точно отражала прошлое — он, действительно, в десантуре служил до катастрофы. В свободное время, по вечерам особенно, Димон качался, медленно, но верное подтягивая к этому делу молодых ребят. Была у него штанга, гири разного калибра и даже отдельная комнатуха, где все это добро стояло. Сильный, выносливый, неглупый, помешанный на идее "братства", так он называл нашу Северную группировку. Преданный ребятам, и, конечно, мне с Антоном, до мозга костей. Такой, как Димон, запросто собой прикроет, если нужно будет. Таким — надежным и преданным — он был и в семье. Его жена, которую он знал и любил еще со школы, Елена, была женщиной мягкой, тихой, маленькой ростиком — едва по плечо Димону. Растили сына. Пацан по имени Артем был лучшим другом и ровесником моего Сашки.

Димон молча сел рядом на бревно. Во дворе завода огромное количество подготовленных и сваленных в кучу деревьев, распиленных "дружбой" на чурбаки. Часть из них ребята из тех, что помоложе, уже покололи на дрова. Чтобы не замерзнуть холодной длинной зимой их нужно очень и очень много.

— Яр, как Сашка?

— Вчера вечером был жив. Скоро узнаем, — говорил специально спокойно и практически равнодушно, но на душе кошки скребли. Переживал, как там мой мальчишка. За ночь ведь все что угодно могло произойти — вдруг хуже ему стало?

Зевающий Степка, растрепанный и даже в полусонном состоянии что-то жующий, одевался на ходу. Такому как Степан, конечно, нужно питаться лучше и употреблять гораздо более калорийную пищу, чем он может себе позволить. Степке было всего двадцать — растущий организм. А к тому же он имел высокий рост и богатырское телосложение. Димон покачал головой показывая мне глазами на парня, мол, молодежь несознательная пошла — опаздывает, да еще и не в надлежащем для важного задания виде является.

— Степан, где Давид? Пора ехать.

Степан посмотрел за дверь и резво соскочил с крыльца. На освободившемся месте появился Давид. И не один. О, сегодня нашего ловеласа провожает Маша. И вроде бы, девушка нормальная, серьезная — ничто не предвещало, что вот так запросто поддастся такому бабнику, как Давид. Но ведь умеет, сволочь, мозги бабам запудрить. Десантник, вставая с бревна, сплюнул на землю:

— Яр, лучше бы ты Леху-Стрелка взял — глаза б мои этого… потаскуна не видели!

Давид, который, конечно, все слышал, только улыбнулся, поцеловал у нас на глазах покрасневшую от этих слов девушку и молча, первым сел в машину на заднее сиденье. На самом деле, боец он был замечательный — владел восточными единоборствами, стрелял без промаха, быстро соображал. И Антон прав, Давид мог бы заменить меня в этой поездке, справился бы. А его отношения с женщинами — это сугубо личное дело, лезть в которое я бы не стал.

Антон, естественно, тоже вышел. Попрощался, пожелал удачи. Ну и просил, по возможности, привезти что-либо из необходимого. Но это он мог бы и не говорить — мы и сами отлично знали. И потом Жук ещё долго стоял у ворот, засунув руки в карманы брюк и глядя нам вслед.

К зданию больницы мы приехали за полчаса до назначенного времени — ровно столько потребуется, чтобы к Сашке заглянуть.

Давид мирно дрых сзади, явно ночью не до сна было. Не стал его трогать — территория все равно под контролем у людей Слепого — ничего с машиной случиться за время нашего отсутствия не должно. Но Степке все-таки приказал оставаться в машине, смотреть в оба и быть на готове. Димон пошел со мной внутрь.

Нас уже ждали. Коренастый пожилой мужичок, стоявший до этого рядом с одним из охранников возле входа, махнул рукой, призывая следовать за ним. Дорогу я узнавал — мы шли в сторону операционной. Мужик на вопрос о Сашкином самочувствии ничего не ответил, только плечами пожал. Сказал, что Слепой велел вести нас сюда, и больше он сам ничего не знает.

Впереди, в полумраке длинного коридора, вдруг послышались странные звуки: какая-то возня, грохот, отборные маты, произносимые сдавленным женским голосом и мужской смех. Да это же из комнаты Рыжей доносится! Спросил у мужика:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Что это за шум?

Он снова безразлично пожал плечами, так, будто подобное у них в порядке вещей. Я ускорил шаг и двинулся в сторону шума. Димон шел следом за мной, но голос его прозвучал как-то неуверенно:

— Слышь, Яр, может не нужно вмешиваться? Не наше это дело!

Я и сам так думал…. Но когда услышал ее испуганное: "Пожалуйста, отпусти, не нужно…", а потом громкий крик: "Женя!", рванул с места бегом, дернул входную дверь на себя и в полутьме с трудом разобрал, что клубок из сплетенных тел находится прямо передо мной на полу. Рыжая, ясное дело, внизу — волосы, как осенние листья, разметались прямо у моих ног. А сверху — тот самый, неприятный мужик, который приставал к ней возле комнаты Слепого вчера вечером. И которого она, кстати, отшила…

* * *

Когда Валерка навалился сверху, шепча совершенно несуразное: "Зоечка, тебе понравится! Я знаешь, что умею… Завтра сама будешь просить меня сделать так же!", попыталась вырваться, и у меня получилось! Но успела сделать всего лишь один-единственный шаг к двери, Валерка догнал, вцепился в волосы, с силой дернул на себя. От боли закричала, кажется, на всю больницу! Ну почему я так близко к операционной и так далеко от всех остальных наших? Сама, сама так хотела, чтобы поменьше микробов от жителей к больным проникало! И, несмотря на скученность и нехватку помещений, мне позволили в этом крыле на первом этаже расположиться практически одной, не считая Пашки и тех, кто был мной прооперирован. Все хотели выжить, поэтому и позволили мне жить, как королеве! И ни разу за все эти годы никто не посигнул на мою честь! А сейчас… И кто? Женькин друг!

Валерка присосался мокрым отвратительным поцелуем к шее — теперь засосы будут… Затаилась на несколько секунд, терпя и это, и грубые шершавые и, конечно, грязные пальцы с острыми ногтями (под которыми точно куча микробов!), стремительно заползающие под футболку и сжимающие груди. Попыталась пробить его на жалось: "Пожалуйста, отпусти, не нужно…" Но он шумно сопел в ухо: "Какая же ты сладенькая! Сама же полезла целоваться!" И тут не скажешь, что другой мне привиделся, что всем своим существом потянулась к совершенно незнакомому, впервые увиденному мной только вчера, человеку.

Вот дура! Чего же я не кричу? Вдохнула поглубже и изо всех сил заорала, срывая связки:

— Женька!

Помнила, как он жалел меня тогда… Спасет! Поможет… Если, конечно, услышит!

Вызывающая лишь отвращение рука Валерки, была тут же выдернута из-под моей футболки, мой рот закрыт. Я брыкалась и кусалась, но он явно был сильнее. Да и "нежности" прекратились — понял, гад, что моего ответа не получит. Толкнул прямо на пол и навалился сверху, одной рукой держа мои руки, второй — нащупывая ремень на моих штанах. Кровь пульсировала в голове толчками. Также, толчками, рывками, проносились в голове мысли: "Нет! Нет! Не хочу! Не могу! Что делать? Что же делать?" Я зажмурила глаза и только-только собралась закричать снова, как вдруг почувствовала, что Валерка резко и быстро встает с меня.

— Сука! Ты что делаешь?

В этом голосе было столько злости, что я даже сначала не поняла, кто именно произнес эти слова. Попыталась подняться. Возле меня на корточки присел огромный, похожий на медведя мужик, одетый в военную гимнастерку и штаны — в утреннем свете, проникавшем через открытую настежь дверь было хорошо его видно. Кто это? Откуда он здесь? Чего от него ждать? Он протянул мне руку и сказал спокойным, ласковым голосом, совершенно не гармонирующим с внушительной внешностью:

— Яр, смотри какая девушка красивая! Точно солнышко рыжая! Давай руку, не бойся, этот мудозвон тебя больше не тронет! А хочешь, командир ему яйца вырвет и в глотку затолкает вместо завтрака?

Больше реагируя на дружелюбный тон, чем на слова, я подала руку, он дернул меня на себя и одним движением поставил рядом. Поняв, что от Медведя не нужно ждать чего-то плохого, я осмотрела поле боя. Ну, как поле боя? Собственно, никто и не дрался. Возле стены на коленях стоял Валерка, опустив голову вниз и не произнося ни слова. За его спиной, держа руки этого козла в захвате — Ярослав, с равнодушным выражением каменного лица.

Ну естественно, решил, что я сама спровоцировала, что сама под Странника легла, а потом передумала! Не знаю почему для меня имело значение, что он обо мне подумает! Но имело, имело, врать самой себе не было никакого смысла!

Ярослав поднял Валерку с колен, потянув за руку и вызвав при этом болезненный стон и отборный мат.

— Отпускаю, не вздумай выкинуть что-нибудь!

Валерка рванулся из его рук и отскочил на несколько метров в сторону. Мне показалось, что он дернулся именно ко мне, чтобы отомстить за унижение, чтобы ударить, и я, где-то в подсознании понимая, что незнакомый, впервые мной увиденный, чужой человек защищать меня не станет, бросилась в сторону Ярослава, как будто знала его всю жизнь, как будто он — последний мужик на земле, которому можно доверять.

И что удивительно, он не оттолкнул, и я, неожиданно для себя, оказалась в крепких объятиях! Просто впечаталась в мощное тело, не обращая внимания на множество железок и каких-то нашивок на костюме, тут же впившихся в меня. Но боль — это самое меньшее, на что сейчас я обращала бы внимание. А вот руки, обнявшие, прижавшие к себе, гладящие спину, неповторимый аромат его кожи, который тут же одурманил меня — это да! Это я заметила сразу! И неожиданные слова:

— Не бойся, он больше никогда не тронет тебя. Слышишь? А если попытается, будет иметь дело со мной!

Сзади раздался удивленный голос того, медведеподобного:

— Яр, ты что, знаешь ее?

— Это Рыжая — хирург, оперировавший Сашку.

Со стороны медведя раздался свист, словно бы он не может поверить в такое положение дел.

— Баба — хирург, впервые слышу о таком в наше-то время! Круто! — а потом, обращаясь к Валерке. — Что ж ты, идиот тупоголовый, делаешь? Таких женщин нужно на руках носить — в случае чего, башку твою тупую пришьет! А ты насиловать! Э-эх, дикари! Что у вас за порядки такие? Где главный-то? Чего так распустил вас, придурков?

В дверях показался Женин помощник — Сенька Блаженный. Он был давно уже немного не в себе — с тех пор, как побывал в плену наших извечных врагов, банды Витьки Лимбета. Вроде и следов пыток на нем тогда не было совсем, но и с головой стали происходить странные вещи — молчал, отвечал невпопад, иногда начинал нести какую-то чушь. Но Женькины мелкие поручения всегда исполнял неукоснительно, организовывал быт нашего главного, так сказать.

Увидев одного из наших, я обеими руками оттолкнулась от Дорофеева, обрывая это странное желание быть поблизости от него, в зоне физического контакта, так, чтобы протянув руку, легко можно было дотронуться. Что за глупости-то такие! Не нужно мне этого! Подальше, подальше от него! Опасливо посматривая на Валерку, я отряхнулась и шагнула к выходу.

…Как во сне осматривала мальчишку, пришедшего в себя и даже вполне связно разговаривающего. Видела и отмечала радость Ярослава. Слушала его вопросы и отвечала на них. Объясняла, как и что делать Пашке без меня. Но думала о своем. Охренеть, ты вляпалась, Зоечка! Поедешь в путешествие по руинам нашей страны в компании Валерки-насильника, весельчака-Медведя и красавчика-Яра, который действует на тебя, словно валерьянка на кошку! Будет весело!

Потом, оставив их наедине — попрощаться-то нужно, чуть ли не бегом направилась в свою комнату. Стянув одежду, быстро обмылась в маленьком эмалированном тазике заранее подготовленной водой, оделась в штаны пошире, свитер под горло и сапоги, сверху накинула плащ и на голову свою любимую шапку, полностью закрыв волосы. Взяла подготовленный заранее чемоданчик с лекарствами и небольшую сумку со сменной одеждой и запасом продуктов. Засунула пистолет в карман, специально пришитый мною на подкладку плаща. И шагнула из комнаты.

* * *

— Нет, ну что за несправедливость-то такая? — Димон возмущался, брезгливо посматривая в сторону усевшегося рядом с ним Странника. — Что у вас другого проводника нету? Ты один на все случаи жизни?

— Я — сам по себе. Вольный человек. Слепой попросил проводить вас, я веду, — буркнул ему в ответ нахмуренный и злой, одетый в какой-то странный черный наряд из ткани, напоминающей брезент, мужик.

У меня он, Странник этот, как и у Десантника, вызывал отвращение и не только из-за своего поступка — насилие над женщиной в наше время вещь неудивительная. Многие из тех, кого я знаю, с кем сталкивала жизнь за эти годы, творили кое-что и пострашнее — люди стремительно деградировали. Но и какая-то замызганность, отталкивающая внешность, злой, с оттенком некоего превосходства, взгляд, внушали неприятие к нему, отталкивали где-то на подсознательном уровне.

— Ох, и натерпимся мы с тобой! Таким как ты доверять нельзя совсем!

Димон сказал, а я подумал, что в точку Десантник попал!

Любопытный, всем на свете интересующийся, Степка немедленно влез в разговор:

— Дядь Дим, а что такое случилось?

— Да так, ничего… Потом, когда-нибудь на досуге расскажу.

Второй час в пути. Пока дорога была мне знакомой, поэтому я уверенно объезжал опасные участки пути. Но мужики все равно внимательно вглядывались каждый в свою сторону. А Рыжая, сидевшая сзади между спящим Давидом и Степкой, откинулась на сиденье, и, кажется, тоже спала.

Слепой приказал своим заправить под завязку бак, а еще выдать патронов к нашему оружию, что тоже лишним не было.

В пригороде неподалеку от старой, можно даже сказать, бывшей, свалки бродили одетые в лохмотья уродливого вида люди. Их мне уже приходилось видеть — это больные, заразные чаще всего, покрытые разными коростами, язвами, болячками. При нашем уровне медицинской помощи — практически нулевом, появление огромного количества таких несчастных было совсем не удивительным.

У многих, в группах подобных нашей, не было даже такого медика, как Петрович, что уж говорить о настоящем враче. Поэтому чаще всего, заболевших чем-нибудь страшным, просто выгоняли на улицу, чтобы остальные не заразились. И эти несчастные были вынуждены вот так скитаться в поисках пищи. До зимы. Зимой выжить не в группе, по-одиночке, было практически невозможно… Они умирали, а весной появлялись новые отверженные.

По одну сторону огромной мусорки жили люди, а по другую — стая собак. Дикие, озлобленные, но не совсем отощавщие, собаки-людоеды, даже в машине чувствовали возможную добычу. Увязались следом, пришлось увеличить скорость. Но дорога-то — кочки да ямы, сильно не разгонишься! Скоро свора стала догонять. Конечно, вытащить нас из салона зверюги не смогут, но вдруг сломается что-нибудь? Колесо, например, пробьется? На такую стаю огромную угробишь все патроны!

Когда один из псов, похожий на гончака, с оскаленной пастью и вываленным от бешеной скорости языком, оказался совсем близко слева от машины, Степка, мало еще видевший на своем веку, за пределы города не выезжавший, труханул неплохо. Он крутил головой, пытаясь рассмотреть что твориться по обе стороны от нас на дороге. Колесо попало в яму, машина вильнула в сторону, собачье тело ударилось в дверцу, раздался дикий визг, машину тряхнуло еще раз, видимо, псина угодила под колесо. Свора отстала.

В зеркало заднего вида было хорошо видно, как быстро растерзав на части, псы начали пожирать своего соплеменника, при этом сражаясь за лучшие куски. Да-а, если друзья человека так одичали за десять лет, то что в лесах твориться? Тем более, что отстрел диких животных никто не ведет. Рискнул спросить у Странника:

— Как же ты пешком-то ходишь здесь?

Он пожал плечами и ухмыльнулся:

— Это еще цветочки. Дороги знать надо.

— И что, до Москвы доходил?

— Было дело… И до Москвы… и не только. Я умею быть незаметным.

Степка с интересом смотрел на него:

— А интересные истории когда-нибудь случались?

Странник покосился на меня и сказал:

— В другой раз расскажу.

Старался сосредоточиться на дороге и думать, думать, просчитывать все возможные опасности. Но вскоре начало отвлекать спектакль, разыгрывающийся на заднем сиденье. Ловелас выспался и начал бодро и настойчиво делать то, что умел лучше всего — клеить Рыжую.

Димон рассказывал Степке какую-то историю из своей молодости. Но я этого практически не слышал. Зато замечательно слышал разговор сзади.

Давид:

— Блядь, я все еще сплю? Или умер и попал в рай? Ты откуда, милая девушка?

Рыжая:

— Отвали, прошу тебя!

Но Давиду такие ответы нравились больше, чем обычное восхищение женского пола, которым он был избалован сверх всякой меры. Он осклабился белозубой улыбкой, которая даже мне в зеркало заднего вида показалась вызывающе радостной.

— О, как же я рад, что командир решил взять с собой именно меня! Ты тоже не пожалеешь, солнце! Точно! Именно так тебя и бзуду звать!

— Что-то сегодня мне "везет" исключительно на самовлюбленных озабоченных идиотов!

— Не боишься так выражаться, девочка? Я все-таки мужчина и могу тебя запросто отшлепать!

Угрожал, вроде бы, да только говорил ласково и с улыбкой — запал на нее, сволочь!

Рыжая:

— Вы мужики только и умеете, что физической силой доказывать свое превосходство и получать желаемое. А нормально, по-человечески, вести себя можете?

Давид:

— Можем. Только не тогда, когда наше бедро вплотную к вашему… бедру прижато…. Вот как сейчас мы с тобой. Так, я вообще ни о чем нормальном думать не могу.

Рыжая:

— Вот поэтому я ненавижу мужиков.

Давид:

— А я просто обожаю баб!

Слушал! Запрещал себе. Но слушал треп своего бойца и выходил из себя. Что ж правда такие они озабоченные? Чего они к ней пристают так настойчиво? Что других женщин нет? Ну, допустим, Странник к ней не равнодушен, кто его знает, какие там у них отношения были раньше. Но Давид? Ему что баб мало? Наших половину точно перепробовал! Хотя, чему удивляться — такова его реакция на любую.

Давид то замолкал, то начинал свое наступление на девчонку снова. Димон осторожно расспрашивал Странника. Я рулил, глядя по сторонам.

Много лет назад, еще с отцом, я ездил из родного Санкт-Петербурга в Москву. Конечно, многое забылось. Но ощущение, воспоминание того факта, что мы проезжали тогда густонаселенные, обжитые людьми, места, оставалось до сих пор. Сейчас же я видел ужасающие картины разрухи и запустения. Казалось, что люди и близко от проезжаемых нами мест не живут. Остатки ржавой, изувеченной техники — с нее поснимали все, что только могло пригодиться, полуразрушенные дома в заросших деревьями, кустарниками и бурьяном селах и городах — производили ужасающее впечатление.

— Командир, мы и ночью будем ехать? — Димон спросил, но об этом я уже и сам давно задумывался — стремительно темнело.

— Я думаю, что ночью по незнакомой территории ехать слишком опасно. Странник, что скажешь?

— Ты прав, командир, — понравилось ему, что за советом обратился, вон как приосанился, преисполнился чувством собственной значимости. — Километров через пять деревушка будет недалеко от дороги. Там один мой кореш живет. Приютит, если хорошо попросим.