Любовь на руинах

Ксюша Иванова

Любовь на руинах

1. Рыжая

…Грязь и вонь… Вонь и грязь — это первое, что приходит на ум, когда Слепой спрашивает о моих ощущениях, о впечатлениях от прошедшего дня. Это — наша с ним традиция. Бывают дни, когда я до жути жду вечера, чтобы на пару минут заглянуть к нему в комнату, чтобы, увидеть его, чтобы услышать этот вопрос. Но отвечаю совсем другое:

— Женя, сегодня был замечательный день. Я видела солнце!

— Рыжик, это невозможно… — он улыбается. — Столько лет — ни разу! А тут — солнце!

— Правда, Женечка! — хоть он и не видит, я все равно утвердительно трясу головой. — Во время операции в окно проник огромный золотой луч солнца! Он от скальпеля отразился. Правда, когда я выглянула в окошко, минут через сорок, небо снова было затянуто облаками. Но я не успела только потому, что этот… мудак, Пашка, мало кетамина вколол — Петрович не заснул, а задремал только. Пришлось добавлять, чтобы раньше времени не очухался. А как добавила, копаться стала — спешить-то не нужно! Но, знаешь, кетамин, сука, к концу подходит… Что делать будем?

— Зойка, не ругайся — тебе не идет. Придумаем. Что-нибудь обязательно придумаем.

— Не идет, говоришь? Ох, ты знаешь, мне вообще ничего из нынешней жизни не идет. Помнишь, как в ванне с горячей водой полежать можно было? Пены налить с запахом цветочков разных, соли морской! А сейчас… До сих пор привыкнуть не могу к тому, что грязная такая! Страшилищем себя чувствую!

Сейчас с мытьем — проблема, как, собственно, и с водой в целом…

— Нет, Рыжая, тебе-то грех жаловаться — я еще помню, какая ты! Ты — красавица! Тебя ничто не испортит — ни грязь, ни запахи, ни пороки нашего времени…

…Женька потерял зрение из-за черепно-мозговой травмы, которую заработал во время очередной атаки сумасшедших, живущих в развалинах бывшего хлебозавода. До сих пор корю себя, что не смогла ему помочь. Да и как тут поможешь? Я же все-таки не нейрохирург! Хотя, на самом деле, я уже и сама не знаю, кто я. Я и хирургом-то не стала по-настоящему. Успела только один курс на специалитете отучиться, когда все случилось. Просто некому было помогать пострадавшим…

Иногда с грустной улыбкой вспоминаю своего преподавателя, кандидата медицинских наук, выдающегося хирурга Будигай Александра Ивановича. Он всегда хвастал, что к своему, не такому уж и серьезному возрасту — 55 годам, успел сделать огромное количество операций — что-то там к нескольким десяткам тысяч! Нам, студентам, казались эти цифры заоблачными. В этой жизни, я поначалу считала операции, сделанные мной. Да потом бросила. Порой, как хирурги в годы далекой Великой Отечественной, падала от усталости прямо у операционного стола! Какие уж тут подсчеты! Уверена, что еще в первые пять лет после катастрофы, по количеству операций значительно опередила своего бывшего преподавателя.

Не все, живущие в группе под руководством Евгения Чуйкова, Слепого, могли похвастаться наличием собственной комнаты. У меня же она была. Собственные апартаменты — это знак великого уважения ко мне. Пожалуй, не было ни одного человека в нашей группе, которому я прямо или косвенно — через кого-то из близких, не оказала бы помощь. Я была специалистом широкого профиля — хирург, терапевт, инфекционист, психолог или даже иногда психиатр.

Людям было трудно. Миллионы погибли в результате катастрофы. Да, что там, миллионы! Миллиарды! Но и сейчас легче не стало. Теперь нас потихоньку убивает радиация, инфекции, отсутствие нормальной пищи в достаточном количестве, а больше — воды, ну и мы сами.

Когда все началось, еще существовало телевидение, выпускались газеты, существовал интернет, в конце концов. Нам сообщалось, что Краснодарская АЭС, которой руководил мой отец, находившаяся в небольшом городке Энергетиков на берегу реки Лаба, в пятидесяти километрах от города-миллионника Краснодара, в результате неудачного эксперимента, просто взлетела на воздух. Заражение всей южной территории страны было настолько сильным, что в стране началась паника. Чернобыльская катастрофа была так, мелочью, по сравнению с тем, что случилось сейчас. Людей оттуда, с юга, тела которых фонили, как графитовые стержни, не впускали на территорию, которая по первоначальным подсчетам ученых, была заражена меньше. Но они находили лазейки. В считанные дни была построена полноценная стена-граница, которая поделила нашу страну на тех, у кого еще был шанс жить и тех, кому осталось совсем немного.

Сколько себя помню, в моем детстве и юности по телевизору вечно показывали ролики, особенно в информационных передачах, типа «Время» или «Новости», где рассказывалось о том, как наша страна оказывает помощь различным государствам, пострадавшим в результате природных катастроф или военных конфликтов.

Когда случилась беда у нас, правительство обратилось за помощью к США, а потом к различным другим странам. И получило ее. В виде мощной группировки войск, которая прибыла на Север России с вполне понятной целью — захватить и подчинить. Речи о помощи не шло. Но ведь у нас же было ядерное оружие!

Я иногда думаю, что при всем том бедственном положении, гуманнее всего было бы просто убить на месте того подонка, который приказал нажать на пресловутую красную кнопку.

Пусть лучше бы наше государство было захвачено врагами. Пусть лучше нас, русских, вообще бы не было больше. Зато где-то были бы еще чистые незараженные территории. Где-то бы можно было бы спокойно засеивать поля, не боясь радиации, накопленной в почве. Где-то можно было бы рожать детей, не страшась увидеть у новорожденного лишнюю ногу…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Но приказ был отдан. А российское ядерное оружие было самым мощным на планете… От мира практически ничего не осталось. Да, Север нашей страны еще существовал. Но что это была за жизнь? Нас стало совсем мало. Мы лишились всего. И вместо того, чтобы объединиться и совместно бороться и пытаться спасти то, что осталось, мы поделились на враждующие группировки, где главными ценностями стали — еда, оружие, лекарства… но не люди, не человеческая жизнь, как таковая.

… Наша группа, состоящая из четырехсот пятидесяти человек последние полгода жила на территории бывшей городской больницы. Именно здесь, по иронии судьбы, началась моя профессиональная деятельность — сюда я пришла на практику и впервые присутствовала на операции. А теперь оперировала единолично. У меня было целых пять операционных! И ни одного медика по образованию из целой группы!

А помощник мне был просто необходим. Поэтому я взяла себе в ученики парнишку — Пашку. Его мать умерла от онкологии почти год назад. Отца он потерял еще во время катастрофы. В тринадцать лет остался совсем один. Я знала, как относятся к старикам и беспомощным людям — больным, увечным, — в других группировках, подобных нашей. О них заботятся, но недолго. Если очевидным становится невозможность вылечить, поставить на ноги, то порой человека просто выбрасывают за пределы места обитания группы. Он — обуза. В случае нападения врагов, каждой группе нужны только сильные, только те, кто способен держать в руках оружие. А в мирное время группе нужны те, кто чем-либо ей полезен. Мало кто отваживался рожать детей… И не только из-за отсутствия элементарных вещей и удобств. А скорее потому, что дети становились обузой для своих родителей, делали последних слабыми и уязвимыми. Ну и элементарно, большинство женщин, да и мужчин, просто утратили способность воспроизводить потомство. Я не знала, что тому было виной — радиация, скудность питания или что-то ещё.

…Пашка стал полезным — он был медбратом и санитаром в одном лице. К четырнадцати годам он вполне сносно попадал в вену — правда, наркоз пока рассчитать сам не мог…

…Я лежала в своей маленькой комнатке, которая когда-то служила кладовкой в больнице и, уставившись в потолок, думала, думала…

…Восемнадцать лет — самый замечательный возраст! Я так радовалась, когда стала совершеннолетней! А все потому, что мой строгий папа не разрешал мне встречаться с мальчиком, жившим этажом выше. Ваня учился в параллельном классе, и мы знали друг друга вот уже три года, с того самого момента, когда он с родителями переехал в наш город и поселился в доме, где получали квартиры только сотрудники атомной электростанции.

Мой папа был начальником АЭС. Мы жили в одной из самых больших квартир во всем доме! Папа Вани был инженером по технике безопасности. Тоже, собственно говоря, не последнее лицо. Но его отец — добродушный голубоглазый добряк и душа компании. А мой — строгий и черствый, не желающий, а может, и не умеющий показывать свои истинные чувства. Строгий режим, устоявшиеся нормы нашей семейной жизни, папа всегда ставил во главу угла. Были определенные моменты, которые должны были происходить только так, а не иначе. Например, заведено было есть по субботам из фарфоровой супницы солянку на обед, и сколько я себя помнила, всегда была именно она. Что бы ни случилось!

А уж по поводу взаимоотношений мужчины и женщины у отца были совершенно пуританские взгляды. В его понимании целоваться на лестничной площадке с мальчиком было верхом неприличия. Не знаю, как у такого отца могла вырасти такая дочка, как я! Поистине говорят, в тихом омуте…

Ваня искренне не понимал, почему я не могу сходить с ним в кино или погулять вечером по улицам. Наши встречи обычно ограничивались совместным походом из школы к дому. Ваня был красивым мальчиком с голубыми глазами и черными, как смоль, волосами. Я с трудом понимала, что такого он мог найти во мне — вполне себе обычной девчонке с веснушками на лице. Чего я только не делала, чтобы избавиться от них — сметаной мазала, делала маски из цинковой мази и пророщенных зародышей пшеницы. Не помогало. Зато теперь веснушек нет… Как, впрочем, долгое время не было и волос. Сейчас, правда, до плеч отрасли. Раньше я ненавидела свои рыжие кудри. Сейчас жду-не дождусь, когда они превратятся в локоны. Хотя, слишком длинные отрастить нельзя — мыть нечем, вода на вес золота.

Став совершеннолетней, сразу после выпускного в школе, я заявила отцу, что теперь имею полное право делать то, что хочу. В том числе встречаться с мальчиками. Ждала скандала. Только в тот вечер он устало посмотрел на меня из-под очков и отправил учиться в Питер. Спас мою жизнь. А Ванечка… Ванечка в те ужасные дни приехал домой на выходные, потому что учился в Краснодаре, от которого всего два часа на электричке до нашего города. У Ванечки скорее всего и могилы-то нет…

Никто не составлял списки погибших. Некому стало. Да и зачем? Для кого? Но я точно знаю, что осталось от нашего городка. Руины. На века обреченные отравлять атмосферу радиационным излучением.

…Я не могла уснуть. Как всегда. Обычно к утру только удавалось забыться беспокойным сном. А проснулась, как очнулась из обморока, от воя сирены. Опасность! Кто-то пытается проникнуть на нашу базу. Хорошо, что не раздевалась. Ухватила пистолет, лежавший под подушкой, и рванула к выходу. Только далеко не убежала.

Дверь в мою комнатку распахнулась перед самым носом. В проеме стоял огромный, как мне показалось, незнакомый мужлан с автоматом Калашникова в руках. Весь в каких-то ремешках, пластинах, с дредами на голове и короткой аккуратной бородой. Он навел на меня дуло автомата, потом неожиданно резко сбил рукой мою шапку, удовлетворенно кивнул как бы сам себе, и чуть растягивая гласные, спокойно, как будто ему ничего не угрожало, проговорил:

— Рыжая. Ты-то мне и нужна.

2. Ярослав

Машина тряслась по ухабам, то и дело подбрасывая меня и прикладывая макушкой о крышу или плечом об дверь. Асфальт на улицах давно превратился в некое подобие стиральной доски, с помощью которой когда-то моя бабуля стирала свои цветастые халаты и панталоны с начесом.

До рези в глазах всматривался в сумерки — мы проезжали особо опасный участок. Заставлял себя думать только о деле, держать под контролем любое движение за бортом, но почему-то именно сегодня, именно сейчас вспомнилась мама… Тот день, когда видел ее в последний раз.

… — Славочка, сынок, ты, как только прибудешь на место, позвони мне. Ты же знаешь, что я волноваться буду.

Мама в голубом платье с длинными рукавами и вышивкой по подолу замерла возле двери. Красавица! Стройная, моложавая, с кудрявыми русыми волосами. Мои ребята однажды увидев ее, не могли поверить, что я её сын — так молодо она выглядела. А ведь мне уже двадцать пять было!

— Мам, ну ты что? Обычная рядовая командировка! — безбожно врал, но с моей мамой по-другому было нельзя — слишком уж большой паникершей была она, а еще у нее было больное сердце. — Мы просто охранять какой-то государственный груз будем. Ничего опасного.

— Ой, отец твой тоже всегда так говорит. Да только три года назад вот так же с охраны груза его с пулевым привезли!

Я пошел по стопам отца — служил бойцом специального назначения. Пока был рядовым, но вот-вот погоны должны были сменить — последнее задание было выполнено на все сто, поэтому вскоре ожидал повышения.

Отец давно уже не участвовал в боевых операциях. Да, как раз с того момента, когда получил ранение три года назад. Теперь он был, так сказать, теоретиком и имел достаточно высокий чин в нашей структуре. В тот момент он находился в Краснодаре по какому-то сверхсекретному заданию.

Мать безумно его любила. Так сильно, что умерла от разрыва сердца в тот момент, когда узнала о катастрофе…

Я был одним из тех солдат, которые служили в так называемых заградительных отрядах. Только после катастрофы в Краснодаре применялись данные боевые подразделения скорее для контролирования границ и не допущения прохождения их нашими же собственными гражданами, чем для борьбы с внешними врагами. То есть, по сути дела, мы ограждали одних граждан нашей страны от других.

Насмотрелся всякого. Видел, как отчаявшиеся люди делали подкопы под разделившую надвое страну, огромную по высоте стену, построенную военными в считанные месяцы. Видел, как расстреливали целые семьи в первые дни после принятия решения о недопуске на север тех, кто жил на юге. На моих глазах боец, присутствовавший на казни вот таких несчастных, среди которых было несколько детей, пустил пулю себе в рот. Видел, как некоторым удавалось проникнуть в запрещенную зону с помощью подкупа военных…

Когда стало понятно, что в стране царит хаос, что правительство потеряло всяческий контроль, что американские интервенты прочно обосновались у наших границ и вот-вот начнут операцию по захвату, именно тогда мы с моим другом и сослуживцем Валеркой Шуваевым ночью покинули место несения службы, попросту дезертировали.

Нужно было спасать собственные шкуры. Ну, у Валерки к тому времени уже была семья — жена и сын. Ему было что терять. Я же остался совершенно один. Опасаясь и своих, и чужих, мы с огромным трудом пробрались в Питер.

Меня в родном городе ждала закрытая квартира. Что случилось с матерью я уже знал. Правда, на похоронах не присутствовал — не отпустили, тогда мы были на военном положении. Мать похоронил дед, ее отец. Съездил к деду, который один жил в деревне за городом, на даче, как любил называть свою старую хатку он сам. Посидели, помянули, как положено и мать, и отца.

Я уговаривал деда ехать со мной в Сибирь, куда мы решили рвануть с Валеркой, но он отказался. Да, впрочем, мы тоже не успели. Именно тогда было приведено в действие ядерное оружие и наша страна уничтожила с его помощью практический весь остальной мир. В городе было множество бомбоубежищ, в том числе и со времен Великой Отечественной. Здесь многие спаслись.

….Молниеносное движение какого-то предмета от груды железа, в которую превратился замерший на обочине дороги много лет назад трамвай, под колеса нашей старой, потрепанной, но вывозившей из разных серьезнейших переделок, "Рыси" М65, которая способна была выдержать взрыв минного боеприпаса до 6.5 килограммов в тротиловом эквиваленте, я засек сразу, несмотря на задумчивое состояние. Только, ЧТО это было, не понял.

Мишка, мой помощник и по совместительству, водитель, резко ударил по тормозам. Он явно решил остановиться. Да только моя интуиция подсказывала, что делать это в данном месте и в это самое время, смертельно опасно.

— Миха, едем дальше. Только осторожно, могут бросить зажигалку.

Хотя я понимал, что если бы нас хотели взорвать — уже взорвали бы. В данном случае бросили что-то безобидное, вероятнее всего, надеясь остановить и выманить из машины. Высунув из приоткрытого окна автомат, я дал очередь в сторону трамвая. Видимо, момент устрашения сработал, потому что до базы мы доехали без приключений.

Только выставленный Антоном часовой на основном входе почему-то бросился навстречу.

— Яр, там мальчишка твой…

Сердце похолодело в груди. Ох, и неугомонный у меня сын! Хотя, и самому себе уже давно признаваться не хотел, что пятнадцатилетний Сашка — не мой. Что когда-то, почти семь лет назад я клялся его отцу, моему другу Валерке, умирающему от ранения в живот у меня на руках, заботиться о мальчишке. Обещание удавалось сдержать. До сих пор.

В маленькой комнатке, которая служила когда-то на заводе, производившем молочную продукцию, фельдшерским пунктом, на кушетке, обтянутой старой потрескавшейся клеенкой, лежал Саша. Он был бледный, как снег. Одежда вся в крови. Особенно в районе живота. Он спал или был без сознания.

Рядом дежурил Илья Петрович — старый фельдшер, который был у нас медиком. Я бросился к нему.

— Что с ним, Петрович? Что случилось?

— По злой иронии судьбы, то же, что и с его отцом. Пуля в живот. С Темкой отправился обследовать базу сумасшедших.

— Насколько серьёзно ранение?

— Я пулю-то достал. Но я ж не хирург! Ему настоящий врач нужен! Операция. Внутри там органы пострадали, зашить все, кровь убрать, переливание сделать. Тогда жить будет.

— Да где же хирурга взять? Да еще и с операционной?

— Да где-где? В больнице, ясно-красно! В больнице на Ямской, знаешь, была такая улица когда-то? Во-от, там Слепой со своими людьми обитает. У меня там один старый знакомый живет. Конечно, они чужих не жалуют, но попытаться можно.

— Да что толку в операционной, если доктора нет?

— Так я к чему, там у них баба какая-то Рыжая, говорят, даже руки пришивает, если кому оторвет!

— Бред.

— Бред не бред, а есть ли у тебя выбор?

Выбора не было. Как, впрочем, и времени. Поэтому я, загрузил в машину сына вместе с Петровичем, который должен был придерживать мальчишку на сиденье. Взял пару лучших бойцов и осторожно, стараясь не трясти слишком сильно, поехал в сторону больницы на Ямской, искать Рыжую бабу.

3. Ярослав

Сашка по дороге очнулся. Стонал и плакал от боли. Я сцепил до скрипа зубы и старался гнать как можно быстрее. Только бы успеть! Только бы найти!

Естественно, практически у места, дорогу нам преградила охрана. Два дюжих мордоворота выскочили как из-под земли и замерли, уставив стволы в нашу сторону. Метрах в двадцати перед ними было что-то разбросано по земле. В темноте, освещаемой только фарами, не разобрать, что же именно — стекло, гвозди, а может, вообще, взрывчатка?

Я остановился, чуть не доехав до этого места. Вышел из машины, подняв вверх руки и оставив автомат на сиденье. Ребятам приказал ждать в машине. Права на ошибку у меня не было.

Так и шел к ним с поднятыми руками до тех пор, пока не услышал характерный звук передергиваемого затвора. Остановился.

— Мне нужен Слепой.

— Кто ты такой?

— Ярослав Дорофеев, боевой командир из группировки Жука. Слыхали о таком?

В свете фар было видно, как мордовороты переглянулись.

— Ну, предположим, слыхали. Что надо?

— Слепой. Мне нужно поговорить с главным.

— Слепой по ночам не принимает. Приходи завтра.

Я бы сам так сказал. Но сейчас добиться встречи просто жизненно необходимо.

— Передайте Слепому, что у меня есть вещь, которая его заинтересует.

— Приноси ее завтра.

— Завтра будет поздно. Или сейчас или никогда.

— Что это?

— Генератор.

— У нас есть свой, — один мордоворот сказал, а второй резко взглянул на него — конечно, я предлагал нужный предмет. Очень нужный. Я бы даже сказал, что это одна из самых нужных сейчас вещей. Достать которую было чрезвычайно сложно. У меня он на самом деле был. В одной заварушке добыл. Была когда-то банда, которая неподалеку от нас обосновалась. Так вот промышляли они людоедством. Жили в старом бомбоубежище. У них и забрал, после того, как мои бойцы уничтожили банду под чистую. Выбора не было — по-тихому, сволочи, нападали. Особенно любили баб или детей украсть — видимо, считали их вкуснее.

Второй, который тут же показался мне более умным, имеющим проблеск интеллекта на лице, развернулся ко входу, открыл дверь и кого-то позвал. Из дверного проема высунулась вихрастая голова мальчишки с заспанным лицом.

— Пашка, сгоняй к Слепому. Скажи, что тут Жуковцы предлагают нам генератор. Пусть скажет, что делать.

Пока пацан не исчез, я успел ему прокричать:

— И чтоб быстро! Иначе, скажи, к Слепому я все равно попаду — перестреляю ваше сонное царство и попаду!

Не нужно было угрожать, конечно. Да только счет шел на минуты. Счет Сашкиной жизни.

Правда, нужно отдать должное пацану. Он вернулся быстро.

— Слепой сказал, чтобы вы его завели. Только одного и без оружия.

— Без оружия не пойду.

— Тогда вали отсюда.

Пашка сделал предупреждающий жест рукой.

— Слепой сказал, что он нам нужен.