Темнодушие. Темница Прокси

— Ладно, — капитан отпустил ее и отошел в сторону. — Нельзя здесь задерживаться, могут прийти враги. Пойдем–ка.

Катарина осмотрелась. Это точно не было похоже на внутренность трубы! Девушка обнаружила себя в большой пирамидальной скальной нише. Вверху — никакого отверстия, сквозь которое она могла бы сюда попасть, лишь своды пещерки сходятся в неровный купол.

Она вышла вслед за Ковальским наружу и оказалась в глубоком, узком ущелье, затопленном густым туманом. Призрачный свет нисходил сверху, но, подняв глаза, девушка ничего не смогла разглядеть во мгле. Лишь узкая полоска тусклого света виднелась сквозь зеленоватый мрак меж темных отвесных стен.

Путники пошли по кремнистой земле через ущелье, к противоположной скале. Ковальский крутил головой и прислушивался, но, кажется, не учуял никакой опасности. Разведчица же замеряла шагами расстояние и пыталась выискать приметы, по которым во мглистом ущелье можно было бы найти путь назад, в «их» пещеру. Зачем? Ведь оттуда все равно нет выхода. Есть вход. Нет выхода. Еще одна странность этого необычного дня.

То ли туман так скрадывал расстояния, то ли в этом месте само понятие расстояния было не более, чем условностью. Но узкое ущелье обернулось несколькими километрами похода. Разведчица не уловила тот момент, когда каменный купол скрыл полоску дневного света, и путников окончательно окружила густая, материальная темнота. Любопытно, но девушка продолжала видеть тускло поблескивающий грунт под ногами: градации черного среди текучего мрака.

И вновь воображаемая траектория пути прервалась беспамятством. Может, пора бы уже просто оставить попытки запоминать дорогу? Все равно она не могла понять, сколько прошло времени и расстояния с того момента, как она видела серый свет ущелья.

Теперь жидкая темнота обернулась сплошным черным фоном. А вот дорога перед ними… Девушка видела ее, будто та была освещена светом невидимого солнца! Полоска светло–желтого песка тянулась из тьмы в нескольких шагах перед путниками, чтобы проползти и исчезнуть в нескольких шагах позади. Будто конвейерная лента.

Разведчица обратила внимание и на перемену в воздухе: сухой, теплый… Точнее, нормальный воздух, просто, контраст с сыростью подземелий и пещер делал его непривычно уютным.

Пройдя еще немного, капитан Ковальский остановился.

— Кэт, — чуть обернувшись к спутнице, сказал он. — Сейчас будет самое трудное. Мне нужна твоя полная покорность.

— Слушаю, — неохотно отозвалась Катарина.

— Мы сейчас пройдем через один участок. Он очень опасный!

— Характер опасности? — спросила девушка, поправив автомат.

— Оружие не понадобится, — ответил капитан. — Точнее, не поможет. Этот участок охраняется. Если Страж нас заметит, то нам крышка независимо ни от чего.

— Страж?

— Не важно, — поморщился Ковальский. — Он не должен нас услышать. Там будет темно, так что, мы просто должны пройти очень тихо. Прокрасться, как две маленькие мышки.

— Это я умею, — заверила разведчица, проверяя снаряжение.

Некоторое время они потратили на подготовку: переложили вещи в рюкзаках, подтянули все ремни. Катарина попрыгала, дабы удостовериться, что ничего на ней не лязгает и не бренчит. Шерсть шинели прекрасно поглощала все звуки, а вот плащ Кощея шуршал так, что разведчица отстранила бы его от этого задания, не будь он старше по званию. И не будь он ее проводником — то ли Вергилием, то ли уже Хароном.

— Ну, с помощью всех богов, — дал отмашку Ковальский.

Несколько шагов по «конвейеру»…

Беспамятство.

Какой неприятный воздух! Сколько она уже вдохов сделала? Не вспомнить.

Снова стылая, затхлая ночь оставляет мерзкую пленку влаги на коже. И это уже настоящая ночь — дороги не разглядеть. Не переломают ли путники ноги без света? Над головой гуляет порывистый ветер, но здесь, внизу, довольно тихо.

Она почувствовала прикосновение. То капитан положил ей руку на плечо. Да–да, он говорил, что она пойдет впереди, а он будет направлять. И они пошли.

Все силы уходили на то, чтобы не поднять шума. Косолапо вывернув стопы, разведчица осторожно шагала, каждую секунду ожидая, что под ногой хрустнет предательская ветка, или камешек стукнет о камешек. Но грунт этого таинственного места представлял собой слежавшийся от сырости плотный песок, идущий мелкими волнами. Ботинки беззвучно утопали в нем, и шуршание песчинок передавалось, скорее, через кости и сухожилия, чем через воздух.

Внезапно, разведчица будто разглядела что–то впереди. И не разглядела даже, а неведомым образом почувствовала: часть темноты, ничем по виду не отличавшаяся от бесприютной ночи вокруг, тем не менее, сочилась осязаемой неприязнью, раздражением… голодом. Остановившись и покрутив головой, Катарина пыталась осознать размеры Стража. Он был просто… ох, автомат, действительно, не помог бы.

Рука Кощея требовательно надавила на плечо девушки. Нам что, прямо туда, к Стражу? «Да» — на секунду пальцы капитана утвердительно сжались.

Подавляя нервную дрожь, Катарина вновь неслышно потекла вперед. Она даже не пыталась осмыслить происходящее: интуитивно подчиняясь давним наставлениям спутника, бездумно шла, заняв разум бессмысленным распутыванием траектории уже пройденного пути. Столько извивов, спиралей, поворотов — можно бесконечно прокручивать в уме, будто щелкая воображаемыми четками.

Эпохи, эоны спустя пальцы Кощея, которые она давно перестала чувствовать, еще раз ободряюще сжались на ее онемевшем от напряжения плече. «Прошли».

Она не могла точно вспомнить тот участок, как приблизились они к вечно голодной циклопической твари, как шли под нею — и она своей тушей заняла целую вселенную. Было это, или не было?

Шаг, шаг, шаг…

Беспамятство.

* * *

Уютное сухое тепло. Лента конвейера. Тьма вокруг — ненастоящая.

Катарина сделал несколько шагов и остановилась.

— Ты права, нужно сделать привал, — сказал Ковальский, немного постояв с понуренной головой.

Не глядя на спутницу, он сбросил рюкзак, уселся по–турецки прямо на песок, и принялся потрошить сухпаек. Плеск горячего чая.

Катарина молча сверлила капитана глазами. Только теперь она обратила внимание на то, что облик ее спутника будто подсвечен голубоватым светом. И это не был эффект местного «скрытого» освещения, если оно вообще здесь было: ее собственные руки были обычными, розовыми, а кожа Ковальского светилась нездоровой синевой утопленника.

Полностью осознавая, что в ее действиях нет смысла, она все же расстегнула сумку с приборами и достала фотокамеру. И сразу же получила интересный результат: на экране видоискателя не было ничего дальше метра от нее. Ковальский, будто вампир, отказывался появляться на фотографиях. И не было даже полоски песка под ним.

Разведчица сняла рюкзак и швырнула его на несколько метров в сторону. Тот же результат: на снимках была лишь чернота, хотя девушка своими глазами видела, что рюкзак лежит на островке светлого песка. Тоже синеватого.

Вслед за фотокамерой в ход пошел более серьезный прибор — тепловизор. Ее руки и шинель он показал прекрасно, но стоило направить объектив в сторону: ниже порога измерения. Окружающий мир просто не имел температуры. Ну, а лазерный дальномер показал, что окружающий мир еще и бесконечен.

Вздохнув, разведчица по–очереди применила термометр, гигрометр и анемометр. Идеальные показания, как будто здесь работала хорошо отлаженная климатическая установка. Девушка установила приборы на землю, отошла на несколько метров — и через пару секунд быстро подбежала к ним. Вот оно! Она успела заметить, как числа на экранчиках быстро сменились с бессмыслицы на прежние, нормальные. Жаль, ее приборы не могли писать графики.

Потом в ход пошла тяжелая артиллерия — детекторы радиации. Их показания были настолько же унылы, как и фотографии с ее дорогих камер. В смысле, приборы показали лишь собственную радиоактивность. В этом месте просто не было естественного фона.

Катарина неспешно уложила приборы назад в сумку. Ее совесть была чиста. Все, что могла сделать для спасения реальности, она сделала.

Ковальский в это время складывал в рюкзак остатки трапезы. Катарина ожидала насмешек, но капитан лишь похвалил:

— Люблю рационально мыслящих людей! Только за счет таких, как ты, мы еще и держимся на плаву.

Он поднялся на ноги и продолжил:

— Я так понимаю, приборами ты обзавелась после спонтанных попаданий в эхореальности?

— Куда? — не поняла Катарина.

— Ах, да… — наигранно спохватился спутник. — Слушай, как насчет того, чтобы прямо сейчас немного обмануть твоего кавалера, Мартина?

— Хочешь что–то рассказать мне? — навострила уши разведчица.

— Да, — кивнул спутник. — Генерал оказался в некоторой этической ловушке: хочет данное другу обещание исполнить, но и свои интересы соблюсти. Однако, у этой проблемы есть элегантное решение.

— Какое же?

— То, что происходит в Пустоте — то остается в Пустоте, — ответил Ковальский. — Мы сейчас оказались вне каких–либо юрисдикций. Этого места вообще нет! Будучи ответственным командиром, я просто вынужден проинструктировать тебя — ради твоей же безопасности, но не в нарушение договора между генералом Вершининым и господином Мартином Дворжаком… пардон, забыл поинтересоваться, какое у него воинского звание.

— В какой такой Пустоте, черт тебя побери, я ни слова не понимаю! — гаркнула девушка.

— Мы давно покинули пределы смертного мира. Сейчас мы извне, в Пустоте, которую так же называют Бездной, — ответил Ковальский.

— Что, вот так запросто прошли ножками тринадцать миллиардов световых лет, или сколько там астрофизики насчитали? — усмехнулась Катарина.

— Нет, Кэт, не в таком смысле извне. Скорее, это что–то вроде базового слоя реальности, — возразил Ковальский. — Штерн, например, считает, что Пустота — это некая «математическая вселенная», где все абстракции существуют в действительности. И вот они, подобно компьютеру, могут вычислять и физически симулировать все, что угодно. Например, наш материальный мир.

— Типа, как в «Матрице»?

Капитан насмешливо взглянул на нее:

— Ты только при Штерн подобного не ляпни. Она умеет так обдать холодным презрением, что тараканом под плинтусом себя чувствуешь.

— Тогда как же?

— Я предпочитаю представлять себе это так, будто Бездна… вот эти все сущности, что ее наполняют, ищут возможности комбинироваться и воплощаться во что–нибудь. Пустота доверчива и податлива, легко подхватывает мысли, сны, чувства, воспоминания — главное, найти катализатор процесса. К сожалению, нам известен только один катализатор.

— Не томи, — вся эта неловкая философская ахинея уже начинала утомлять Катарину.

— Тьма.

— Тьма?

— Или мрак. Дурацкие слова, за которыми может стоять все, что угодно. Но они достаточно зловещие, чтобы показать, что наш катализатор — крайне хреновый вариант. А официально принято говорить «первичное излучение», — Ковальский скривился и развел руками. — Но даже здесь люди извернулись и переиначили термин в «первозданную тьму».

— Так. То есть, вы нашли какой–то там катализатор и с его помощью управляете мирозданием? — спросила Катарина с видом врача, выслушивающего пациента.

— Нет, Кэт. Тьма сама нас нашла, — покачал головой капитан. — Главный источник первичного излучения — Враг. Наш Враг. Это невероятная, надкосмическая сила, в сравнении с которой вся наша вселенная — не пылинка и даже не атом. Мы не знаем, что оно такое: существо, божество, сообщество, стихия? Но его излучение пронизывает каждый квант космоса и Пустоты — во всяком случае, нам не удалось достигнуть свободных от тьмы регионов.

— Хорошо, хорошо, — ей уже было немного не по себе. Она и не предполагала, что ее начнут глушить настолько отборным мистицизмом. — Только один вопрос не дает мне покоя.

— Спрашивай.

— Если я вне пределов физического мира, то почему на меня действует гравитация в один «же», почему я могу дышать и видеть, почему, в конце концов, атомы моего тела вообще могут здесь существовать?

Ковальский усмехнулся:

— Подловила! Разумеется, человек не может покинуть пределы физического мира. Для того, что бы ты могла существовать в Пустоте, ты и находишься в небольшом пузыре обычного вакуума[2]. Который наполняешь воздухом и нужным образом ориентируешь всякие там квантовые поля.

— Я? Но как?

Ковальский заложил руки за спину и прошелся, как профессор.

— Я говорил о первичном излучении. Значит, есть и вторичное, логично?

— Ну.

— В целом, тьма призрачна, как нейтрино. Но некоторые люди — мы называем их эсперами[3] — могут взаимодействовать с ней. В результате возникает вторичное излучение — его мы называем «эхо» — которое может быть подхвачено Пустотой и несет отпечаток личности эспера и его желаний.

— Вот честно скажу тебе, Кощей: офигеть просто! Ты же мне сейчас лечишь, будто я какой–то гребанный маг!

— Нет, Кэт, милая, ты не маг, — покачал головой Ковальский. — Ты про́клятая. Я же тебе говорил: тьма — очень плохой катализатор. Плохой в смысле последствий.

— Что еще за последствия?

— А ты еще до встречи со мной получила достаточно намеков, — Ковальский посерьезнел. — Помнишь свои галлюцинации? Помнишь, как они сначала пугали и угнетали, а потом стали воплощаться?

Катарина ничего не ответила. Она ни одной живой душе не рассказывала об этом. И даже сейчас не испытывала ни малейшего желания признаваться.

— И еще, я более чем уверен, что из реальности ты уже выпадала — отсюда и целая сумка дорогущих приборов.

Катарина знала, что нужно ответить, но язык не слушался ее.

— Главная проблема недотеп, решивших, что они особенные или избранные — в том, что сами они ничего не могут, на самом деле. Все делает Враг.

— Ну и зачем? — наконец заставила себя выдавить Катарина.

— По мере того, как ты облучаешься тьмой — злой волей Врага — и, в особенности, когда сознательно пользуешься его услугами, твое сродство с ним возрастает. Сначала эхо — основанное на твоей личности, но управляемое Врагом — заставляет Пустоту обманывать твой мозг. Это обычные галлюцинации.

— Дальше, — напряженно ответила Катарина.

— А дальше — галлюцинации начинают материализоваться.

«Значит, это было по–настоящему», — подумала Катарина, вспомнив, как ее злое отражение испортило зеркало.

— Поначалу это не очень опасно, — продолжил капитан. — Овеществленные глюки нестабильны. Их главная цель — сделать твою жизнь невыносимой, вогнать в депрессию и отчаяние. Это что–то вроде психологической обработки, которая позволит и дальше повышать сродство с Тьмой.

— Так что дальше, черт побери?!

— Ну, где–то на этом этапе эхо станет достаточно сильным, чтобы Пустота начала создавать, скажем там, побочные симуляции. Враг тут, в общем–то, ни при чем, просто так работает Пустота, — ответил Ковальский. — Ты можешь зайти в несуществующее место, или обнаружить, что идя в одном направлении, пять раз пересекла одну и ту же прямую улицу. Ты можешь и вовсе на короткое время попасть как будто в другой мир. Он, скорее всего, покажется тебе в чем–то знакомым. Но ты можешь оказаться и в чужой эхореальности — как мы называем эти симуляции. И даже научиться сознательно странствовать по другим мирам. И творить их.

— Да ну? — удивилась девушка. До сих пор Кощей очень точно описывал все произошедшее с ней в последние месяцы. А теперь еще и указал на возможность проверки.

Ковальский хитро улыбнулся:

— Так мы этим и занимались с самого утра! Еще немного, и ты сможешь так без меня. Но я тебе не рекомендую.

— Почему?