Помоги проекту - поделись книгой:
Находящаяся под постоянным воздействием социальной стигмы, сексуальность исключенных, например геев и БДСМ-практиков, превращается в новую норму, принося с собой не эмансипацию, но распространенный на все общество новый полицейский режим взаимной проституции.
«Феминистское движение регулярно пользуется патриархальным инструментарием угнетения, расставляя полицейские границы со стороны грубой силы. В этом есть концептуальный конфликт, ведь метод характеризует систему в целом, а тоталитаризм никогда еще не приводил к счастливому будущему. В ряде отдельных случаев метод "клин клином" используется намеренно, но чаще всего это не рефлексируется. В погоне за безопасным миром и равными правами женщины сами "отрезают себе клитор", лишая себя собственной же силы и играя по давно заведенным мужским правилам. Возможно, это признак отчаяния и чувства бессилия перед патриархальной машиной. Тем не менее остается удивляться ограниченной логике феминистского дискурса, от волны к волне не меняющей подходов к методам ведения борьбы».
Анти-«Дау» против опыта
Впрочем, даже институционализированной добровольности и согласия новым этикам мало: под вопрос ставится сама категория опыта как личной истории жизни, формирующей и переписывающей нашу личность.
Яркие переживания, столкновения с непривычным и неизвестным, с вызывающим эмоции и переживания, с чем-либо способным отразиться на нашем способе мысли и функционировании психики теперь однозначно трактуются как «травма». Отныне мы не только настойчиво побуждаемся к выбору безопасности, но и находимся под властью, вынуждающей ее выбирать.
Опыт боли и насилия, свободы и сопротивления, неуправляемой любви и открытой войны, радикальной интеллектуальной трансгрессии и альтернативного образа жизни теперь оказываются исключены из жизни и восприятия человека. Судьба проекта «Дау» стала символом войны[84], развязанной этичками. Подобно неонацистам Тесака, ставшим героями фильма «Дау. Вырождение», группы глупых и злых тролльчих, одержимых нравственным переустройством общества, играют роль добровольных помощников спецслужб в борьбе против разнузданной и аморальной интеллигенции: частичный запрет иммерсивного проекта в Париже[85] и полный – в Берлине[86], отказ в прокате фильмов в России[87] и возбуждение уголовного дела на Украине[88] стали зоной трогательного единства традиционных борцов за нравственность национал-консервативного толка и новых феминисток, леволибералов и антисемитов, а также немалой шоблы прикрывающихся антиимперскими и антитоталитарными позициями ненавистников русской культуры.
Сторонницы новой этики оказались зеркалом борцов за этику патриархата. Ведь опыт проживания несвободы и каждодневной борьбы против нее, даже в рамках иммерсивного lifestyle-аттракциона, оказался для противниц «Дау» столь же немыслим, как и опыт открытой сексуальности для консерваторов.
«Травмирующее» левых феминисток и «непристойное» ультраправых консерваторов оказались идентичны друг другу: свобода, обретаемая лишь в столкновении с превосходящей силой, оказалась в равной степени немыслима и невыносима для полицаев мужского и женского толка.
Женщины, дети и даже люди с аутизмом оказались в глазах новых этиков так же лишены права на опыт, как в глазах консерваторов они были лишены права на голос.
Разница, иронично, лишь в одном: за «подчиненных» в патриархате решения принимает глава семьи, который в теории руководствуется интересами процветания рода; тогда как за «освобожденных» нового общества решения принимают самозваные активистки, утверждающие свое право на власть над неизвестными им людьми лишь на основании совпадения формы своих гениталий с таковой у некоторых из их «подзащитных».
Путешествие в «Дау» людей с аутизмом – подопечных фонда «Антон тут рядом» – было тут же расценено «новыми феминистками» как насилие – до боли похоже на катящуюся по миру волну процессов против сексуальных партнеров людей, признанных недееспособными. В итоге нейроотличный человек не имеет никакого права на сексуальность, кроме определенного его опекунами (не имеющими никакого отношения к свободному выбору персоны, лишенной всех базовых прав во имя защиты ее биологического существования). Позиция новых этиков оказывается де-факто идентичной репрессивной психиатрической практике, согласно которой многие тысячи людей оказываются заперты в психоневрологических интернатах и лишены абсолютно любых гражданских и индивидуальных прав[89].
Евгенические практики насильственной стерилизации душевнобольных, женщин коренных народов, а также трансгендерных людей, желающих добиться права на смену документов, стоят где-то рядом…
Карантин – против активной жизни и бытия-вместе
Новая безопасность торжествует – опыт и аффект вне закона: пора двигаться дальше. Надо учиться бояться других, да и повод имеется. Пандемия SARS-CoV-2 – самый удобный метод для тестирования новых принципов.
Отныне человек человеку не друг и не враг, человек человеку теперь – биологическое оружие, направленное прямо в легкие.
Впрочем, почему же только человек – дерево в лесу и пакет еды в магазине, бокал пива и даже свободные, не стесненные маской вдох и выдох становятся источниками потенциальной опасности. Навязчивый страх перед болезнью и смертью – нашими естественными спутниками – погружает миллиарды в коллективный бэд трип. Мы словно забываем о привычных, подстерегающих нас каждый день болезнях и опасностях, запираемся в тревоге по своим квартирам и ненавидим тех, кто смеет нарушать режим самоизоляции и позволяет себе практиковать активное действие, бытие-вместе, бытие-с-городом и единство с природой в новом, самоочистившемся от людей в футлярах, физическом пространстве планеты.
Запрет на любовь универсализирован: маска и очки запрещают нам понимать невербальные жесты другой, самоизоляция и социальная дистанция исключают тактильность, а страх и тревога до предела сужают пространство свободной мысли.
На месте остается разве что экономическая эксплуатация: множество бизнесов благополучно переживают переход на удаленку, сам факт удаленности воспринимается зачастую как повод усилить менеджерский контроль продуктивности сотрудников, эффективно разобщить коллег и использовать все возможности отслеживания рабочих коммуникаций.
Отказ от встреч становится естественным шагом по пути конвейеризации интеллектуального труда, а также все большего отчуждения труда физического – чего стоит одна лишь замена продавцов-консультантов и официантов на курьеров бесконтактной доставки!
Вытесняя смерть из нашей жизни, мы закономерным образом оказываемся заперты в собственных гробах из кирпича, стекла, бетона, страха и повторяющейся роботизированной активности – капитализм не устает гальванизировать даже наши живые трупы.
Таков новый и абсолютно закономерный этап секуритарной антропологической революции, стремительно разворачивающейся на наших глазах. Есть ли альтернатива?
Набросок к иному повороту
Мы пришли в мир, в котором сила и власть патриархата как иерархического общества немногих господ сменилась универсальным полицейским режимом, исключающим категорию свободы как таковую. Это – естественный итог революции рабов, людей, не умеющих принимать решения и оценивать риски, стремящихся свергнуть господ, но не умеющих принимать мир за пределами собственной зоны комфорта. В мир, где жизнь, ранее тяжелая и болезненная, отныне оказывается попросту невозможной – сведенной к голому функционированию биологических организмов, подключенных к внешним системам обеспечения базовых потребностей.
Чтобы снова начать жить, нам, бывшим властителям и угнетенным, придется приложить немало усилий – заново сломать собственные границы и обрести новый опыт открытости. Мы должны будем смириться с уязвимостью, болью и страданием не только как c неизменными спутниками воли и силы, но и как со способом взаимодействия с миром и другими, открывающим нам их полноту; смириться с возможностью предельного поражения – как с зеркалом нашего стремления к экспансии и трансгрессии. Смириться со своей и близких внезапной смертностью – как с неизменным спутником интенсивности жизни. Воля и горе, память о боли и готовность к примирению и переоценке, практика переопределения себя и постоянное преодоление границ должны стать частью нас. Жить так – очень тяжело, кажется, почти невозможно, но это единственный способ не умереть еще вчера.
Олег Матфатов
Темная сторона эмпатии: почему сопереживание само по себе не делает лучше ни нас, ни окружающий мир
Мы считаем эмпатию абсолютным добром: если в мире слишком много непонимания, конфликтов и войн, то это из-за нехватки сострадания. Но эмпатия далеко не всегда делает нас лучше, и в пользу такой точки зрения есть вполне весомые аргументы.
После инсульта 49-летний мужчина из Бразилии сильно изменился[90]. Он стал добрым и щедрым – даже слишком щедрым. Встретив на улице бездомных детей, он отдавал им все свои деньги. Он оставил работу в офисе и открыл фирму по продаже домашней картошки фри. Бизнес провалился: большую часть еды мужчина раздавал бесплатно. Только благодаря пристальному вниманию жены семья не погрязла в долгах.
Оказалось, что в результате инсульта у мужчины повредилась часть мозга, которая отвечает за контроль над эмоциями и принятие решений. Он чувствовал желание помочь – и тут же приступал к делу, не принимая во внимание другие факторы.
Способность к сопереживанию не случайно считается добродетелью. Без эмпатии мы не смогли бы выйти за рамки своего «я», понимать чужие эмоции, создавать доверительные и близкие отношения.
А еще эмпатия выматывает, вводит в заблуждение и подталкивает к несправедливым поступкам. Руководствуясь самыми благородными чувствами, мы часто причиняем зло не только себе, но и другим людям.
Против эмпатии
Когда психолог Пол Блум написал книгу «Против эмпатии» (Against Empathy: The Case for Rational Compassion), некоторые его студенты решили, что он перегнул палку. Если ты выступаешь против эмпатии, для общества это звучит так, будто ты ненавидишь котят. Как утверждает популярный спикер и писательница Брене Браун[91], «эмпатия способна растворять стыд, уничтожать ощущение разобщенности, объединять и даже исцелять». И вы утверждаете, что против эмпатии? Вы, наверное, неудачно пошутили.
Психологи выделяют три основных вида эмпатии:
● эмоциональная эмпатия – способность переживать те же чувства и эмоции, что и другой человек. Возникает еще в младенческом возрасте: когда плачет один ребенок, начинает плакать другой;
● когнитивная эмпатия – способность поставить себя на место другого человека и понять, как он думает. Это интеллектуальный процесс, который далек от непроизвольной реакции;
● эмпатическая забота – способность, которая побуждает заботиться о других людях и оказывать им помощь.
Пола Блума и некоторых его коллег[92] больше всего беспокоит первый вид, эмоциональная эмпатия. Интуитивно кажется, что способность ощущать чужие эмоции должна автоматически подталкивать к добрым поступкам. Неслучайно репутацию жестоких и безжалостных людей имеют психопаты – люди, у которых эмоциональная эмпатия атрофирована. Но на практике все гораздо сложнее.
В крупном исследовании ученые из Университета Миннесоты не обнаружили почти никакой взаимосвязи между агрессией и низким уровнем эмпатии[93]. Оказалось, что агрессивными людей делает не отсутствие умения сопереживать, а слабый контроль над импульсами и эмоциями. Среди психопатов далеко не все становятся маньяками и насильниками. А люди с аутизмом и синдромом Аспергера, несмотря на проблемы с эмпатией, часто придерживаются очень строгих моральных правил.
Эмпатия не защищает от агрессии – именно с помощью призывов к состраданию людей можно подтолкнуть к чудовищным поступкам. Блум пишет: «Когда люди думают об эмпатии, они думают о доброте. А я думаю о войне. ‹…› Всевозможные зверства, как правило, мотивируются историями о жертвах – белых женщинах, подвергшихся нападению чернокожих, историями о немецких детях, подвергшихся нападению евреевпедофилов».
Мы сочувствуем «своим» – и именно поэтому становимся агрессивнее к «чужим»[94]. Можно сколько угодно призывать к христианским добродетелям, но эмпатия так не работает. Попробуйте сопереживать человеку, который убил вашего друга.
Необязательно использовать такой радикальный пример. В одном известном исследовании футбольные фанаты должны были наблюдать, как другим болельщикам причиняют боль с помощью тока[95]. При сканировании мозга было замечено, что болельщики сопереживают только фанатам своего клуба, в других же случаях эмпатическая реакция подавляется. Более того, страдания болельщиков клуба-соперника активировали центры мозга, связанные с удовольствием.
Эмпатия не всегда делает нас добрыми и справедливыми – часто все происходит ровно наоборот.
Когда сострадания слишком много
Способность разделять чужие эмоции может стать невыносимой обузой. Об этом хорошо знают высокоэмпатичные люди[96] и специалисты помогающих профессий – медсестры, врачи и психотерапевты.
Специалист в области реабилитационных программ Марк Стебницки ввел понятие «эмпатическая усталость»[97]. Постоянно сталкиваясь с горем и потерями других, люди испытывают эмоциональное выгорание – чувство опустошенности, физическое истощение и потерю интереса к жизни. Исследования среди медсестер показали, что «усталость от сочувствия» приводит к невыходам на работу и частым ошибкам при выдаче лекарств[98].
Гипотезу о том, что эмпатия подталкивает к альтруизму, много лет исследовал американский профессор-социолог Дэниел Бэтсон. «Эмпатия помогает разрушить границы между одним человеком и другим, она выступает против эгоизма и безразличия», – утверждает он[99]. Но запасы эмпатии не безграничны. К счастью, чтобы помочь другому человеку, необязательно разделять его эмоции. Гораздо чаще более продуктивный шаг – обуздать свои чувства и посмотреть на ситуацию со стороны.
«Когда сочувствие заходит слишком далеко, мы перестаем думать о других людях – нас слишком беспокоят собственные страдания. Чтобы эмпатия приносила пользу, ее нужно сдерживать и направлять в нужную сторону.
Однажды в Непале молодая женщина по имени Сита пришла ко мне на консультацию. Ее сестра только что покончила с собой. Ей не давала покоя вина за то, что она не смогла этого предотвратить. Не в силах на чем-то сосредоточиться, она плакала целыми днями, а когда слезы закончились, погрузилась в оцепенение.
Во время одной из наших сессий она посмотрела мне прямо в глаза и сказала: "Вы знаете, каково это – потерять сестру? Я этого не переживу. С тех пор как я родилась, мы жили в одной спальне, мы все делали вместе. Я не смогла удержать ее".
Ее страдание было таким интенсивным, что застигло меня врасплох. Я вспомнил о самоубийстве своего шестнадцатилетнего двоюродного брата. Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы взять себя в руки и не разрыдаться. Глубина эмоционального резонанса совершенно меня поразила. Но я знал, что если я заплачу вместе с Ситой, то не смогу ей помочь.
Мне удалось успокоиться и перестать думать о своем колотящемся сердце, о своих глазах, затуманенных слезами, и подавить воспоминание о своем брате. Наконец, когда накал эмоций ушел, я сказал Сите: "Я понимаю твое горе. Я действительно тебя понимаю. Но ты не одинока. Я тоже потерял двоюродного брата почти в том же возрасте, что и ты. Я знаю, как это тяжело. Но я понял и принял тот факт, что я никак не мог этому помешать. Это не моя вина. Эту боль можно преодолеть".
Она вдруг подняла голову и посмотрела прямо в мои глаза, чтобы увидеть, говорю ли я правду. К моему большому удивлению, она встала и обняла меня, пробормотав: "Я попробую. Спасибо"».
От эмпатии – к рациональному состраданию
Матье Рикара называют «самым счастливым человеком на земле»[100]. Буддийский монах, в прошлом доктор молекулярной биологии, стал героем пионерских исследований о влиянии медитации на мозг.
В одном из экспериментов его попросили смотреть на фотографии и сопереживать страданиям людей, которые были на них изображены[101]. «Эмпатический резонанс очень быстро стал для меня невыносимым. Я почувствовал эмоциональное истощение», – признался Рикар. Затем он вышел из этого состояния и сосредоточился на иных ощущениях с помощью медитации любви и сострадания.
Исследователь Таня Сингер из Общества им. Макса Планка повторила эксперимент с 60 добровольцами, которые не были монахами[102]. В первой группе участники развивали чувство эмпатии к окружающим, а во второй – практиковали медитацию любви и сострадания.
Участники из первой группы испытывали больше стресса и негативных эмоций – разница была заметна уже спустя восемь часов тренировок. А медитация сострадания заглушала эмпатический стресс, взращивала чувство заботы и готовность помочь другому.
Подлинный альтруизм имеет мало общего с эмоциональной эмпатией, считают многие исследователи. Эмпатия быстро истощается, ограничивает круг нашей заботы одним человеком и подталкивает к неэффективным решениям. Интенсивные чувства – плохой ориентир, когда речь идет о моральном выборе.
Так, в исследовании[103] Дэниела Бэтсона участникам рассказали о десятилетней девочке Шери Саммерс со смертельной болезнью – она ждала очереди на лечение, которое должно было уменьшить ее боль. Затем им предложили переместить девочку в начало очереди. Когда участников просто спросили, стоит ли это сделать, они сказали «нет» – ведь есть и другие дети, которым нужна помощь. Но когда участников сначала попросили представить, как чувствует себя Шери, они решили, что помощь стоит оказать именно ей. Сочувствие оказалось сильнее справедливости.
«Всеми средствами следует обуздать печаль, чтобы сделать мир лучше», – пишет оксфордский философ и специалист по этике Уильям Макаскилл[104]. Трезвый расчет, а не сопереживание – вот что необходимо, если мы действительно хотим помогать другим. Легко почувствовать себя благородным альтруистом. Гораздо сложнее приносить людям реальную пользу.
Эмоции – плохой помощник в реализации альтруистических порывов. Иногда благородные намерения приносят огромный вред. Пожертвования в Африку поддерживают деспотические режимы[105]. Гиперопекающие родители воспитывают детейневротиков, которые неспособны ко взрослой жизни. Войны и конфликты подогреваются состраданием к жертвам.
Безоглядная эмпатия к немногим может привести к катастрофическим последствиям для всех. Но, хотя у нее есть ограничения, конечно, не стоит отказываться от эмпатии целиком.
После кругосветного путешествия на корабле «Бигль» Чарлз Дарвин стал убежденным противником рабства. Согласно теориям его времени, белые и негры имели различное происхождение: негры занимали промежуточный уровень между человеком и животным, и обращались с ними соответственно.
До плавания Дарвин, как и многие викторианские джентльмены, считал это вполне справедливым. Только когда он сам увидел страдания и унижение рабов, его мнение изменилось – он стал считать рабство отвратительным и гнусным явлением. С помощью рациональности он вряд ли смог бы прийти к этому выводу. Именно эмпатия дарит чувство человеческого контакта, которое не заменить никакими умозаключениями.
Важно помнить, что эмпатия – это средство, а не самоцель. Как пишет Лесли Джеймисон, ее «опасность не в том, что она заставляет почувствовать себя плохо, а в том, что она заставляет почувствовать себя хорошо»[106]. Эмпатия – мощная сила, которую можно использовать как во благо, так и во зло.
Вы не становитесь хорошим человеком просто от того, что можете кому-то сопереживать. Но это неплохое начало.
Раздел 4
Как изменится семья
В ХХ веке на смену большой семье, состоящей из представителей нескольких поколений, пришла семья нуклеарная. Теперь же своего рода семьей могут считаться и пять полиаморов, живущих под одной крышей, и даже 20 синглтонов – принципиальных одиночек, обитающих в коммунальной квартире из соображений бытового удобства.
Проблема трансформации традиционной модели семейных отношений, еще недавно казавшейся константой, многими воспринимается крайне болезненно. Но в ней есть логика – зачем женщине муж, если одной ей лучше, чем в паре? Какой смысл сохранять семью ради ребенка, если дети получают психологические травмы из-за отношений в этой семье? Эмансипация и финансовая самостоятельность женщин, устаревание стереотипов о маскулинности ставят на первый план комфорт каждой конкретной личности, которая теперь тоже может быть «ячейкой общества» – и для этого необязательны кольца и фата.
Меняются и детско-родительские отношения: из-за широкого распространения технических устройств взрослые могут контролировать своих чад на расстоянии, что, с одной стороны, полезно, с другой – невротизирует и тех, и других. А третьи вообще считают ослабление традиционных семейных связей положительным явлением и видят в этом потенциал для новых утопических проектов преобразования общества.
Саша Рау
«Я – синглтон»: почему людям для счастья больше не нужны отношения
Одиночество сегодня – не вынужденное состояние, но выбор миллионов людей, которые вместе формируют новое, более сознательное общество, влияют на мировую экономику, развитие интернеттехнологий и градостроительные процессы. Число одиночек растет. Почему они становятся все более успешными?
В прошлом
Значительные изменения в понимании феномена одиночества произошли в начале ХХ столетия, когда мужчины и женщины без пары – молодые профессионалы, представители богемы и интеллигенции, геи и феминистки – устремились в большие города. Целые районы, такие как Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, Сохо в Лондоне и Монпарнас в Париже, стали заселять инакомыслящие одиночки – и именно здесь рождались самые передовые идеи того времени.
В крупных городах России дух перемен, воспетый русскими авангардистами, и социальные последствия революции привели к пертурбациям в семейной сфере. Традиционное супружество вытесняет новая форма внебрачных отношений – сожительство, увеличивается число разводов, процветает свободная любовь. Остро стоит квартирный вопрос, люди ютятся в коммуналках – иметь семью теперь экономически невыгодно.
Ровно век спустя мы снова становимся свидетелями социальных процессов, способствующих переоценке «преимуществ» семейной жизни, всегда считавшихся очевидными. В ближайшие годы женатые люди могут оказаться в меньшинстве – пришло время одиночек.
Статистика
«В наши дни одинокими являются более 50 % взрослых американцев; 31 млн человек – приблизительно один из семи взрослых – проживают в одиночестве. ‹…› Современные американцы на самом деле в меньшей степени склонны жить в одиночестве, чем граждане Швеции, Дании, Норвегии и Финляндии – стран, имеющих один из самых высоких уровней жизни, где приблизительно 40 % домохозяйств состоит всего из одного человека. ‹…› Во всем мире число людей, проживающих в одиночестве, резко увеличилось – со 153 млн в 1996 году до 201 млн в 2006 году, то есть за 10 лет количество таких людей возросло на 33 %».
По результатам последней микропереписи населения от 2015 года, в России 41 % жителей старше 16 лет имеют статус одиноких – никогда не состояли в браке (зарегистрированном или так называемом гражданском), вдовствуют или разведены[107]. При этом, согласно данным опроса ВЦИОМ, 93 % россиян вовсе не чувствуют себя одиноко[108].
Современные одиночки
The Guy – Чувак – безымянный герой сериала High Maintenance, который третий сезон выходит на остросоциальном канале НВО, – пример современного одиночки, или синглтона. Впервые это понятие использовал в 2012 году социолог, доктор философии Нью-Йоркского университета Эрик Кляйненберг.
Синглтоны – жители больших городов, которые непрочным семейным связям и сомнительным отношениям предпочитают одиночество.
Чувак, как и многие другие мужчины и женщины его поколения, ведет насыщенную социальную жизнь, успешен в своем деле, очевидно нравится людям – и у него нет пары.
Создатель сериала и исполнитель главной роли Бен Синклер говорит в интервью: «Вначале мы хотели, чтобы он чувствовал себя одиноко, а потом подумали: эй, а что, если с ним все нормально?»[109] Многочисленные исследования жизни синглтонов подтверждают: так оно и есть.
«В наши дни молодые одиночки, – пишет Кляйненберг в книге «Жизнь соло», – стремятся активно "переформатировать" представление о том, что их существование является показателем социального фиаско, в прямо противоположное – что оно свидетельствует о неординарности личности и об успехе. ‹…› Инвестиции в себя необходимы потому, что современные семьи часто распадаются, работа не является стабильной, и в конечном счете каждый из нас может надеяться только на самого себя».
«Я вполне гармонично ощущаю себя в статусе одинокого человека и не понимаю людей, которые всеми силами пытаются его изменить. Если появляется подходящий человек – это другое дело. А до тех пор нужно наслаждаться жизнью и как можно круче раскрывать себя, а потом будет что и в детей вложить».
Сегодня все реже используются такие эпитеты, как «холостяк», «старая дева», «разведенка». Очевидно, что семейный статус мужчины никак не сказывается на его способности к зачатию. Зато отцы, оказавшиеся в этой роли без особого желания, плохо с ней справляющиеся или вовсе ее отвергающие, склонны страдать от чувства вины и рискуют вызвать резкое осуждение в обществе.
«Многие считают, что я просто боюсь брать на себя ответственность за женщину и ребенка – оттого и не завожу семью. Но пока я не вполне понимаю, для чего мне это нужно. У меня остаются сомнения, что благодаря таким изменениям моя жизнь станет лучше. А идти на это из-за предрассудков о "правильной жизни" и "мужском долге" я, конечно, не буду!»
В стране, где более половины браков заканчиваются разводами[110], пренебрежительное отношение к одиночкам и вовсе нелепо и становится моветоном. Тем не менее такие люди продолжают испытывать социальное давление. Доктор философии Белла Депауло, которая сама всю жизнь обходится без пары, в книге Singled Out говорит о дискриминации одиноких людей и даже вводит особый термин – «синглизм» (по аналогии с расизмом и сексизмом).
Проявлений синглизма множество – от упущений в законодательных актах до привычной пренебрежительной манеры общения с неженатыми людьми.
«Мама переживает по поводу моего одиночества. Да, это на меня влияет. Иногда я начинаю загоняться, хотя и понимаю, что зря».
Депауло утверждает: уровень счастья у семейных людей лишь немного выше, чем у одиноких, а по прошествии некоторого времени он снова достигает прежней отметки[111]. Замужние женщины в той же мере подвержены стрессу, депрессии, так же часто чувствуют себя «покинутыми», как и те, которые живут без «второй половинки»: «Одинокие люди не заслуживают пренебрежительного отношения к себе и дискриминации, такое поведение обусловлено стереотипами».
Главный страх
«Страшнее смерти может быть только смерть в одиночестве» – опрос 2009 года показал, что подобные идеи больше не актуальны: 65 % жителей Москвы и Санкт-Петербурга были уверены, что не стали бы сохранять фактически распавшийся брак из-за боязни одинокой старости[112].
По утверждению Кляйненберга, острее всего одиночество переживают люди, которые недавно овдовели, особенно если после ухода супруга/супруги резко возрастает риск болезни, смерти или маячит пугающая перспектива переезда в дом престарелых.
По статистике, большинство пар в России распадается после пяти – девяти лет совместной жизни[113]. Тех, кто подает на развод после 20 лет брака, тоже немало – 13 %. Выходит, сохранить отношения до самой смерти удается совсем немногим.
А что, если супруг, на которого возложена почетная миссия провожатого в мир иной, отправится туда раньше? Или, оказавшись на годы прикованным к постели, сам будет нуждаться в постоянном уходе? К тому же не каждому захочется в случае смертельного заболевания полностью зависеть от другого.
«Я привыкла сама о себе заботиться. Мысль о том, что в старости я стану для кого-то обузой, меня ужасает. Лучше я заранее побеспокоюсь о сиделке или месте в доме престарелых, чем позволю мужчине взять на себя эту роль».
Жизнь без секса хуже смерти
«Больше всего меня пугает отсутствие секса. Что такие периоды будут затягиваться. Но по своему опыту я знаю: не заниматься сексом, когда ты одна, не так мучительно, как когда ты живешь в браке, но секса все равно нет».
По словам Кляйненберга, «жизнь в одиночестве дает несколько преимуществ: сексуальную свободу и пространство, где можно экспериментировать с этой свободой, возможность развиваться, расти и искать настоящую любовь». В то же время приведенные ученым статистические данные, как и результаты других исследований[114], свидетельствуют, что в жизни синглтонов бывают долгие периоды воздержания:
«Мужчины среднего возраста, снова вступившие в брак, имеют больше шансов жить половой жизнью, чем те, кто развелся, но остался один. По данным опроса разведенных людей в возрасте от 40 до 69 лет, проведенным Американской ассоциацией пенсионеров, 57 % мужчин, проживающих с партнером (женатых или нет), заявили, что занимались сексом раз в неделю или больше за последние шесть месяцев по сравнению с 43 % мужчин, проживающих без партнера. Неудивительно, что одинокие мужчины мастурбируют в два раза чаще тех, кто состоит в отношениях, или по крайней мере раз в неделю.
Для женщин сексуальных преимуществ в браке еще больше. Вот что рассказали Американской ассоциации пенсионеров о своей половой жизни за последние полгода те, кто снова вступил в брак или стал жить с партнером: 88 % заявили, что они целовались, а 54 % сказали, что занимались сексом раз или более в неделю. Сравните эту статистику с той, которая была получена при опросе разведенных женщин, оставшихся одинокими: 18 % заявили, что они целовались, и 9 % сказали, что занимались сексом раз или более в неделю на протяжении последних шести месяцев. Ответы женщин на вопрос о том, живут ли они в целибате, рисуют картину отчаяния: 17 % вновь вышедших замуж и 77 % разведенных и незамужних женщин заявили, что не вели половой жизни».
«В первое время после расставания отсутствие тактильных ощущений причиняет мне сильное физическое страдание. Кажется, я просто не выживу: как же так – не обниматься, спать одному? Постепенно боль затихает, и ущерб от отсутствия контакта перестает быть разрушительным. Я как будто частично засыпаю, а остальные функции работают нормально».
У одинокого человека, которого удручает отсутствие секса, есть масса возможностей изменить ситуацию – в то время как люди, связанные семейными узами, лишены такой привилегии.
Исследование, ставившее целью определить степень интегрированности одиночек в общественную жизнь, подтверждает: синглтоны имеют больше контактов с родственниками, соседями и друзьями, чем те, кто состоит в браке: «Есть все основания утверждать, что живущие в одиночестве люди компенсируют свое состояние повышенной социальной активностью, превышающей активность тех, кто проживает совместно, а в городах, где много одиночек, бурлит культурная жизнь»[115].
Поделиться книгой: