Помоги проекту - поделись книгой:
Алтай
Прислали пару лет назад мне фотографию с Алтая, ранее мною не виданную. Красивый мужчина, даже слишком красивый, задумчивый, с печальными светлыми глазами, в пиджаке без рубашки, лет, видимо, 30–32, уже родивший сына и не знающий, что скоро война и его самого там убьют. Мой дед, папин отец. Станислав Никодимович Петкевич. Из сосланных на Алтай пленных поляков.
Отец потом всю жизнь будет по нему горевать, искать его могилу, не зная, что каждое лето проезжает от нее в десяти километрах, когда едет отдыхать в Латвию… И спустя много-много лет, разыскав по документам этот городок, я поеду и моментально найду эту братскую могилу, словно чья-то невидимая рука меня туда приведет. Увижу почти затертую фамилию среди тысяч других.
Но это всё потом. А в 1946 бабушка выйдет замуж за полковника Ивана Ивановича Рождественского, и мой отец в 14 лет станет Робертом Ивановичем Рождественским, а не Робертом Станиславовичем Петкевичем… Просто придет с фронта письмо от мамы в музыкальное училище, где он жил тогда, с сухой четкой информацией, по-серьезному. Вчера ты был Петкевичем, сегодня стал Рождественским. Так надо. Вот документы, поздравляю, привыкай…. Без дальнейших объяснений.
А он же один, объяснить некому, что да, так бывает, это неведомая взрослая жизнь и ничего уже не исправить. А ему всего 14, опереться не на кого, поговорить не с кем, друзья этого «горя» не поймут, многие вообще остались после войны круглыми сиротами… Но по ночам у него долго-долго потом один и тот же сон о том, как он, совсем еще мальчишкой, провожал отца на фронт, прижался к нему на вокзале, не хотел отпускать… И когда отец наклонился его обнять, вдруг строго сказал ему по-детски: «Папка, без ордена не возвращайся!» И отцов взгляд – ладно, сын… И крепкий поцелуй… И всё, и навсегда…
Отец не вернулся, хотя орден этот, Орден Красного Знамени, посмертно получил…
Вечная слава героям, вечная слава! «Реквием», это по нему, родному, в том числе и в первую очередь.
Долго не могла решиться на эту поездку на родину отца на Алтай, очень долго. Зрела, наверное, видимо, для таких решений время нужно. Все собиралась-собиралась, вот, наконец, полетела. Все время были дела, работа, дети, мама болела и совсем некогда ехать, потом-потом, сейчас не время, вот в следующем году и тогда уж точно…
Много до поездки узнала, почитала, услышала, что и сам край, говорят, красоты необычайной, что точь-в-точь маленькая Швейцария. Хотя сам Алтай намного ее больше. К староверам собиралась съездить, к кержакам, мы ж сами-то по отцовой линии из староверов… Как узнала, что корни оттуда, многому сразу в своих повадках и привычках нашла объяснение: чашку вверх дном всегда переворачиваю, как чай выпью, да и работать как они люблю, без работы жизнь вообще не понимаю, закисаю.
До отцовской родины всего 4 часа на самолете, часть ночи в полусне, и я там, куда так давно мечтала попасть.
Подлетать к Барнаулу красиво. Летели ночью строго на восток, строго на оранжевый восход. И сверху смотришь на землю – и такая благодать, бархатные зеленые поля, длинные тени, мягко…
В первый же день, уже с земли, увидели боровые реликтовые леса, старые природные ленты кедровиков, видных даже из космоса. Их, как водится, уничтожали в свое время, сегодня восстанавливают всем миром: есть даже делянка одной семьи, как гордо сказали: Пугачева-Киркоров-Галкин, например, молодцы, здорово.
Природа тут особенная, с запахом. Травами в цвету пахнет, медоносами, грозами, быстрой свежей водой, коровами, жизнью. В сочетании с тем, что ты видишь вокруг, это восхитительно! И люди неторопливые и благородные, улыбчивые и добрые. Особенные.
Это и есть родина отца, золотой край! Чудесная земля, широкая, богатая природой и талантами, красивая и величавая! Посмотрела, сколько здесь известного народа народилось, вот, смотрите сами:
актриса Нина Усатова;
актер Валерий Золотухин – он в своем селе построил храм, около которого и был похоронен;
Михаил Евдокимов – народный артист, который потом стал местным народным губернатором. Разбился во время своего губернаторства на машине. Проехали мимо места, где Евдокимов погиб. Там до сих пор стоит старая береза, в которую он влетел. Как крест его. Кора содрана почти до середины, сердцевина закрыта цветами и его фотографией. Мимо проезжают машины и гудят в память о нем. Любят его здесь, люди приходят, сидят у березы, курят;
писатель и актер Василий Шукшин;
Михаил Калашников (из семьи, где было 17 детей);
режиссер Борис Эйфман;
режиссер Владимир Хотиненко;
актер Алексей Булдаков;
режиссер Иван Пырьев;
актриса Екатерина Савинова – все ее знают по роли Фроси Бурлаковой. А судьба ужасная – выпила парного молока, которое было заражено бруцеллезом, и начала сходить с ума. А в конце концов бросилась под поезд, как Анна Каренина; актер Александр Панкратов-Черный – приглашала я его лет десять назад сниматься ко мне в фотопроект, не пошел. Времени, говорит, нет, лекции у него. Лет пять назад тоже времени не хватило, на съемках был. Потом звать перестала. Ну его, думаю, насильно же не заставишь. Хотя обидно – отцов земляк все-таки. Знакома никогда не была, но нравился он мне чем-то: со стержнем мужик, редкого замеса, харизматичный, интересный, живой, с огнем в глазах, не Актер Актерыч. Ну и черт с тобой, думаю, больно надо, тем более что знающие люди говорили – не связывайся ты, он пьющий, взбалмошный, настроение точно испортит.
Но однажды познакомилась. Была в гостях, и он там, Александр Васильевич Панкратов-Черный.
– Ты, что ли, дочка Рождественского? – с порога.
Подошел, обнял:
– Я папку твоего знал и любил. Алтайские мы, а алтайские – они друг за дружку. Лучший он был, человечище!
И весь вечер читал мне стихи, и отцовские, и свои, спрашивая: «Ничего, а? Ну скажи!» А стихи у него действительно хорошие. Не знала я за ним такого таланта. Жаль, мало в жизни таких встреч бывает, встреч с Человеком.
Вот те жемчуга, что на поверхности, а сколько еще скрыто, о скольких мы только собираемся узнать! А уж про природу и говорить бесполезно, словами не опишешь, надо ехать смотреть самому.
Первым делом отправилась на малую родину отца, в село Косиха с речкой Лосиха, что не так далеко от Барнаула. С сильным трепетом ехала.
А там, в Косихе, раз в год большой праздник – Рождественские чтения в отцову честь. Фестивали, конкурсы поэтов и чтецов, концерты, вся область, весь край съезжается, чтобы погулять всласть.
Остановились сразу у отцовского музея. Хлеб-соль, радость, цветы, все как положено, по-человечески. В музее в витринах вещи, знакомые с детства, стоявшие у папы на письменном столе, столько раз тронутые его рукой, такие родные, из прошлого. А люди, которые занимаются музеем – особые, лучистые, бессеребряные, понимающие, что сохранить культуру – дело наиважнейшее и каждой стране необходимое, и начинают со своего села, всё большое же с малого идет. Этим людям не все равно, что останется в их крае после них, какая культура, какая история. На Алтае очень чтут своих, любят, помнят. Походила по музею и библиотеке имени отца, глаза намочила, когда увидела на стенде портрет отцовский и маму уже рядом, а между ними трогательное сердечко из диких гвоздичек, кто-то из местных принес и положил. Странно там ходить среди дорогих фотографий, родных вещей, папиных рукописей и маминых картин…
Потом повели на Яр Любви, высоченный обрыв весь в старинных березах, с которого открывается вид на заливные луга, вековой бор да речку Лосиху. Именно там, по Яру, наверное, мой дед катал бабушку на своем гнедом Орлике, зубы заговаривал да замуж уговаривал. Уговорил. Папа в Косихе и родился.
И теперь здесь вовсю народные гулянья, дым коромыслом, ремесленники, мастера, кулинары, песни всю дорогу, благодать! И вид этот невозможный, и запах духмяный, и жар от земли, и самогонка кедровая, и угощения, и песни вдалеке, и люди душевные, и самовар на шишках да чай на травах, так и не уходила бы с обрыва. Особое там состояние. Улыбчатое. Я девушка не восторженная, но тут постоянно удивлялась какой-то безудержной красоте и размаху. А может, и восторженная…
И еще радость одна случилась – из Барнаула и Бийска родственники приехали со стороны деда, того, настоящего, Петкевича, по линии дедова брата. Скромные, достойные, чертами похожие. Первый раз увидела, но кровь-то не обмануть, выпили, фотографии порассматривали, посидели, поговорили, помолчали. Было о чем помолчать-то, было…
Благодарю всех моих косихинских за любовь, память и уважение, поклон всем вам. Под конец женщина подошла сфотографироваться: «Хочу, чтоб вы знали, нас 20 учителей, специально приехали к вам сюда за 300 километров!»
А на выезде из Косихи почти настоящее голубое море – лен зацвел, как раз к отцову празднику…
Были еще в Сростках у Василь Макарыча Шукшина. Место славное, раздольное, спокойное какое-то, доброе. Школа, в которой он учился, вся с иголочки, музеем стала. Там сохранили класс, где он сидел, оставили, все как есть. Много успел за свою короткую жизнь, выплеснулся весь. А меня больше всего убило письмо его матери, которая пережила сына на долгих четыре года. Ездить в Москву, где он похоронен, мать не могла по здоровью, писала ему ежедневно письма и посылала на могилу… Простая деревенская женщина сказала за всех матерей, потерявших дитятку… Почитайте. Поплачьте…
«Сыночка, дите мое милое, не могу я до тебя докликаться. Сердечушку моему в груди места мало, горло мое сжимает, хочу вслух крикнуть – голоса нет. Сокол ты мой ясный, знал бы ты как тяжело твоей любимой мамочке и тёмная ноченька меня не может успокоить. Говорят со мной – я их не слышу, идут люди – я их не вижу. Одна у меня думушка – нет моего дитя милого на свете.
Голубь ты мой сизокрылый, солнце ты моё красное, приснись ты, дите милое, мне во сне, обогрей ты моё истерзанное сердечушко. Милый, милый ты мой дитенок, расскажи ты мне про свою несчастную смертушку, что же с тобой, дите мое, случилось? Не думала я о таком великом горюшке. Сыночка, приснись, расскажи, дитеныш мой ненаглядный. Навалил ты на меня тоску со всего света белого. Жду я тебя, дитенок, жду, откуда жду – сама не знаю. Милый ты мой, милый, на кого же ты всех нас покинул? Ласка ты моя ненаглядная, как же ты мог расстаться со своей любимой семеечкой? Ты их любил: жену и малых детушек, да всех ты нас любил, никого не обидел, сын ты мой ненаглядный, дите мое, дите милое. Расступись ты, мать сыра-земля! Покажи мне дитя милого. Дитенок мой, дитенок, прости меня. Я тебя потопила своей слезою горькой. Не могу я ни на одну минуточку забыться. Были бы у меня крылышки – я бы каждый день слетала на твою могилочку. Мне бы легче было, дитенок милый. Дитенок, любил ты от меня письма получать – вот я и пишу, может, тебе добрые люди прочитают. Ну, милое мое дите, сын ты мой любимый, светлая тебе память, ласка ты моя несчастная… Мамочка».
Зима 1975 г.
Отправились мы дальше в Каракольскую долину, место силы, о котором много слышали, в святая святых Алтая. Дорога туда долгая, но накрасивейшая, яркая, из-за того, что повезло нам – только зацвели оранжевые огоньки или жарки, как их еще называют, и поля от них стали совершенно нездешние, солнечные. У дорог пышные изумрудные кедры стоят, расшаперились, а под ними эти ярко-оранжевые цветики, прямо полями, полями, да так, что зелени не видно, а вдали чуть голубеют горы, покрытые где сплошь лесом, а где полностью лысые. И облака, белые и кудрявые, залегшие на вершинах в ожидании пока их сдует ветер, самим-то шевелиться лень. А еще добавьте в эту картину пасущихся на вольной траве тонконогих и гривастых коней, коршуна, который завис над головой, высматривая полевку или суслика, да полную тишину-покой. И никуда не надо торопиться, единственно, не совсем веришь, что все это невозможное вокруг – на самом деле, а не в фантазиях, стоишь и растворяешься и уже непонятно, где кончаешься ты, а где начинается природа… Ну и едем вот так, смотрим, как в сказке, по сторонам. Сначала в гору, долго, там на вершине перевал с лавчонками и торговцами, шкурами медведя, да ожерельями из волчьих зубов, монгольской шерстью, да шаманским чаем саган-дайля – как без всего этого? Потом спуск, и снова час по долине. Красота вокруг не прекращается, глаза открываются все шире и шире, разговаривать желания нет – смотри по сторонам и тихо радуйся, что на свете еще сохранилась такая не засиженная человеком природа. Да и люди там штучные, эх, таких бы побольше в реальную жизнь, а не только в эту сказку!
Данила Иваныч, например. Давно таких интересных не встречала, чтоб до такой степени сочеталось все в человеке – и мудрость какая-то особая, и обширные знания всяческих наук, и щедрость душевная, и терпение, и редкая непоказная улыбка, и природная красота, достоинство и удивительное благородство.
В парке в Каракольской долине он уже лет 20, сам его отвоевывал, оформлял, сам и работает, сохраняет то, что могли на корню частникам отдать да разбазарить.
Ходил, рассказывал, угощал национальным. Сам абсолютно природный, не боящийся непогоды, распахнутый, прислушивающийся к земле и ветру.
Повез нас по своей долине. Место это древнейшее, с наскальными рисунками да вбитыми в землю тысячи лет назад огромными каменными иглами и захоронениями скифов.
А на скале, там, где пещерный человек аккуратно выбивал сцену охоты, современный человек, примостившись к истории, выковырял слово из трех букв, ну не сволочь ли? Меня чуть не разорвало от негодования!!!
Данила Иваныч никого не осуждает, а все качает головой и рассказывает. Поднял нас на вершину одной невысокой горки, там памятник… суслику.
– Нельзя сказать, что гора эта какая-то особо священная, совсем нет. Просто она всегда была местом ожидания. Во время войны сюда забирались мальчишки, чтобы высматривать отцов – а вдруг кто-то покажется вдалеке? Так и торчали они тут дни напролет. Может, кто на самом деле и дожидался. Девушки тут женихов ждали, матери сыновей с войны. А памятник суслику – очень просто: это единственная еда тогда человеку была, помогли они людям выжить во время войны…
Сусликов до сих пор много – бегают по степи из норы в нору, встают, смешно сложив ручки, и смотрят, как бы коршун не унес. Кони свободные ходят, грива неухоженная, длинная, развевается, как в сказке. Речка тихо журчит. Иногда всадник проезжает. Овцы пасутся на склонах. Так было много лет назад, сотен и тысяч лет, наверное, и именно в таких местах и понимаешь, какая невероятная мощь вокруг и как важно не дать этому уйти. Надо сберечь.
В Каракольской долине примерила на себя жизнь алтайцев – поела местную еду, в основном, из мяса и молока, прикинула национальный костюм, послушала о традициях.
Женщины, оказывается, рожая ребенка, сохраняют кусочек пуповины, который всю жизнь потом носят в маленьком мешочке на боку. Если случается ребенку заболеть, мать счищает чуток с засохшего кусочка пуповины, заваривает чаем и дает дитю выпить. Помогает от многого, восстанавливает силы, говорят – раньше это объясняли влиянием духов и связью с матерью, теперь узнали про стволовые клетки, они как раз в пуповине в большом количестве и находятся.
Среди алтайских трав!
Пока девочка еще мала, мать заплетает ей десятки косичек и к каждой привешивает бусину или колокольчик – и злых духов отогнать, и услышать, где твоя дочка пасется. И сзади на спине обязательно вешают охранный амулет, чтобы нечисть не подкрадывалась к ребёнку и с тылу.
А в 13 лет, почти на совершеннолетие, девочке дарили гребешок и женский костюм. У алтайских мальчишек совершеннолетие наступало на год раньше, в 12, и подарков им отваливали кучу, не чета девичьим. В джентльменском наборе был костюм, плетка, охотничий нож, ружье и даже конь! Вот такое вот неравенство.
Девчонки звенели колокольцами до замужества, и когда их наконец выкрадывали по общему согласию, заводили в дом жениха и накрывали платком, то все косички расплетались. Волосы расчёсывались на прямой пробор и заплетались две косы, которые часто соединялись на груди серебряной цепочкой. Когда женщина работала, косы с цепочкой перекидывались на спину. А у пожилых алтаек обе косы просто связывались сзади лентой. Кафтаны были всегда с большими разрезами сзади – каждая алтайка умела скакать верхом. Настоящих алтайских костюмов сохранилось мало – почти все они были или утоплены, или похоронены: вплоть до 60-х годов шла борьба с национальной обособленностью, за единую общность советского народа. До сих пор находят на огородах истлевшие тряпки с колокольцами и монетками того сталинского ледникового периода. Утрачены были и ремесла – какая искусная чеканка, какая работа по металлу, какие сёдла – где все это сейчас, кому так мешало?
Еще послушала горловое пение семьи музыкантов Эмиля и Радмилы. Очень легло это на настроение, тем более что и рассказывали они об обычаях, инструментах, костюмах, о священном отношении к земле, горам, огню, небу, родине, которая для них священна не на словах. Это чувствуется в каждом слове и дыхании, важно для них, не безразлично. Эмиль – сам автор многих песен и собиратель древних народных сказаний. Сын сказителя. А это редкие люди, осталось таких очень мало. Ведь исполнение народного эпоса – особый вид искусства, который исследуют даже ученые. Самые короткие такие сказания длятся по 2 часа без перерыва, а самые длинные – до 7 суток (!!!). И важно не исказить ни одного слова, все точно по тексту. Одну песню предложили спеть всем вместе. Об Алтае, небе, родной земле. По-моему, получилось.
Из Каракольской долины тронулись в село Алтайское Алтайского района Алтайского края. По дороге реки с мужскими именами – Усов, Березов. Все поля в желтой сурепке. По дороге подпростудилась, как тут это принято говорить, и попросила у местной хозяйки, куда приехали, чая с травами.
– Подстыла? Аааа, щас подлечим. Пойдем.
И повела меня на пригорок у дома, где росло лекарство.
– Я сроду таблеток не пью, все целебное под ногами, смотри сама. Вот адонис, вон то жабрей, а там морковник. Еще бадана тебе нарву, он быстро на ноги поставит! Вскочишь и побежишь! Не догнать будет! Можно и бороду в твоем случае. Вон, вишь, с веток свешивается, – хозяйка показала на длинные серебристые патлы, которые свешивались со старой елки, доставая до земли, и действительно были похожи на бороду старого лешего. Чем таблетками травиться, вишь, заварил, выпил, голова очистится, ноги сами понесут. Земля ж просто абы что не родит, все пользу и смысл имеет, просто знать надо, приглядываться, прислушиваться. Но начинать, говорю тебе, каждый день надо с воды – 4 стакана, слышь, пока в горле не забулькает! Все плохое и выходит! Щас настой соберу, а ты пока листок пожуй, на.
Она наклонилась к какому-то кустику – к примуле, насколько я поняла – и сорвала парочку листов.
– Скоро володушка пойдет, потом таволга. А вот и манжетка, старообрядники ее недужной травой называли, от всех недугов она. Да ты листья-то жуй, жуй, скоро получшает! А потом, слышь, часов в пять к речке спустись, вздохни. Глубоко-глубоко! Гляди, тут мы на горке живем, и все травяные ароматы к вечеру сверху к реке спускаются. А ты постой около речки и подыши воздухом этим, ароматы через тебя к реке и пойдут! Не страшись, коль ботало услышишь, колоколец, иначе, то коровки на водопой отправились. А пожелаешь, залезь на горку, – хозяйка махнула рукой на самую вершину, – полюбуйся там. Эти два придурка, бля, Наполеон и Гитлер, хотели Россию до краев завоевать, так вглядись повнимательней, краев-то у России и нету…
А к вечеру и вправду похорошело после травок этих, ломота, как и было сказано, ушла в речку через травяные запахи, нос подсох и голова прояснилась, вот ведь чудеса.
– Ну, поздоровела, мил моя? Чем теперь порадовать? Самогон, медовуха или снова самогон? У меня такая последовательность! Могу и наиборот! Налью, сколь скажешь, да еще добавлю от души! Не всё ж листья жевать! У меня и свиридовка, и дубровка есть! Всё фамильное – наливайка от Свиридовых, да от Дубровых!! А еще хорошо б в баню тебе, чтоб наши успехи закрепить!
Всю жизнь, когда меня посылали в баню, – и в прямом, и в переносном смысле, – я всегда отказывалась. В детстве был неудачный опыт: мы с родителями ездили по Карелии, и в какой-то деревне специально для нас предложили затопить баньку по-черному. Мама ни разу в такой не парилась и от любопытства согласилась.
Помню черный, в саже, низкий потолок, по которому взрослые шаркали головами, скудный пар тонкой струйкой откуда-то сбоку, холодный и грязный пол, зябкость и огромные мурашки по всему телу. Потом слегла надолго с ангиной и температурой, испортила всю поездку. А детские впечатления, сами знаете, дело такое… И с тех пор нет и нет, ни в сауну, ни в турецкую, ни в русскую баню не хожу, все черный потолок мерещится, только под душ отмываться от детских впечатлений.
А тут на Алтае – рррраз, и сподобилась! Объяснили все подробно что да как, рассказали по-хорошему, с деталями, я и пошла-пошла своими ногами!
И правда, прогрелась вся насквозь, веником духмяным навздымалась, можжевеловыми запахами пропиталась, красота!
Очень нравится мне местный алтайский говор, вроде один русский язык, но есть какие-то местные словечки и милые интонации, цепляющие слух.
Спросила у хозяйкиного мужа, тутошнего, прокопченного солнцем мужичка, что особенно любят есть на Алтае.
– А чего спрашиваш? Подбаиваешься, что мы тут голодуем? Всё хорошо у нас, не бось! Хариуса и тайменя в горных речках помаленьку берем, чистая рыба, без червей, ее солькой подприсыпешь и в рот! Вода холодная, ни один червь не выживет. Дичи полно, косули, маралы опять же, медведи, кабаны. Ну а дома-то шти на бураках, картошки-то раньше не было, пироги с щавелем, чай на корнях и травах, это ты испробовала… И не только чай-то травяной, еще и банька на травах, пару поднапустили, веничком хорошенько набздавали, тело всё расшаперилось и снова живой! Ты ж уже попользовала баню-то! Есть и староверские рецепты, знаю такое, окрошку иху уважаю – на квасу, с квашеной капустой да всякой всякотой. Это окрошка чисто ранишная, старинная еще, от похмелья наутро самое оно, так-то мы ее не каждый день готовим…
Поделиться книгой: