Rossija (reload game)

Условный свист - длинный и два коротких - Серебряный повторял на подходе к заветной лощине трижды: не хватает еще только заполучить пулю из тех кустов - там-то человек тоже на нервах. Достойное вышло бы завершение нынешней эскапады... Так что когда на тропе возникла размытая сумерками тень, он испытал изрядное облегчение.

- Что там за стрельба? - поинтересовался оперативник, бережно убирая послание в непромокаемый мешочек за пазухой.

- Случайно нарвались на зондеркоманду. Вернее сказать, они на нас - ну и вышло "мужик медведя поймал".

- И как?..

- Убитые и раненые - с обеих сторон. Боюсь, Граф все контакты с нами временно заморозит.

- Скверно... Свидетелей ваших похождений, надеюсь, не осталось?

- Очень даже осталось: трое раненых чекистов.

- И вы их не?.. - у оперативника, похоже, просто не нашлось цензурных слов. - Вы в своем ли уме?!

- С вашей, профессиональной, точки зрения - вероятно да. Говорят, на вашем сленге такого рода ликвидации своих называют "басманное правосудие" - так вот я, как простой армейский сапог, не по этому делу, уж извините...

Человек Басманова некоторое время обдумывал ситуацию, а потом решительно скомандовал:

- Поехали. Федор Алексеич тут недалече - в паре часов: лично командует операцией. Дальше пускай решает сам. Но уж Малюте-то мы вас не отдадим ни в коем разе!

"Начразведки лично, на месте, руководит полевой операцией? Однако... - только и подумал он. - Письмецо-то, видать - ох, не простое... Так что посул "уж Малюте-то мы вас не отдадим ни в коем разе" можно понять очень по-разному..."

- - -

- ...То есть вы больше года тщательнейшим образом готовили операцию - а потом буквально за один день всё переиграли и учинили сей экспромт?!

- Да, Государь. Это неповторимое сочетание случайностей, нам сам собою выпал тот самый "один шанс на тысячу". Не воспользоваться им было бы смертным грехом - фортуна навсегда отворачивается от тех, кто отвергает такие ее дары.

- Это даже не авантюра, Федор Алексеевич, а... слов не подберу! Отправлять на ту сторону человека без минимальной подготовки, да еще и с такой нарочитой фамилией - Серебряный...

- В том-то и смысл, Государь!

- Ну-ка, объяснитесь.

- Слушаюсь...

Глава 3

Сумасшествие в вашем духе

И князь доскакал. Под литовским шатром

Опальный сидит воевода,

Стоят в изумленье литовцы кругом,

Без шапок толпятся у входа,

Всяк русскому витязю честь воздает;

Недаром дивится литовский народ,

И ходят их головы кругом...

А.К. Толстой

"Василий Шибанов"

По исчислению папы Франциска 21 августа 1559.

Литва, Бонч-Бруевичи. База вольных стрелков графа Витковского.

Хороший напиток - старка; впрочем, зубровка не хуже; понимают здешние в этом деле, что да, то да. Перебежчику же - по его понятиям - надлежало топить укоризны своей совести именно в крепких напитках, и вообще всячески завивать горе веревочкой. Что иногда чревато последствиями...

- Ну вот... - вздох ее был глубок как омут. - Хороший мой...

- Ну вот, хорошая моя!

Она тихонько засмеялась в ответ, не размыкая объятий, а ему припомнилась неведомо отчего печальная история другого князя, Телепнева-Овчины-Оболенского:

О том обычно говорить неловко, -

по-своему любой мужчина слаб:

зачем тебе прекрасная литовка,

иль мало на Руси цветущих баб?

Цветут они в России повсеместно,

В которую ни загляни дыру.

Понятно, переспать с царицей лестно, -

а ну как не проснешься поутру?

Но вот - проснулся; и не только проснулся...

- Решительная ты барышня, как я погляжу!

- Любимый дядюшка Тадеуш всю жизнь меня баловал: надеялся воспитать из меня настоящую разбойницу. И, по-моему, получилось.

- О, да!

Прекрасная литовка была даже как-то пугающе в его вкусе, во всех смыслах - кажется, это называют идеал? И если б он сейчас принадлежал себе... - стоп! не надо об этом, даже с самим собой.

- Но однако ж и старка твоего братца весьма поспешествовала, согласись...

Чистая правда: связной со шрамом, оказавшийся племянником графа Тадеуша, почел долгом чести проставиться своему спасителю бочонком этого божественного напитка - ну и имел неосторожность представить того своей вдовой сестре Ирине.

- У вас тут, сказывают, есть обычай: когда у шляхтича рождается дочка, он зарывает в саду под вишней дубовый бочонок со старкой, предназначенный к распитию на ее свадьбе. А поскольку долго ждать шляхтичам обычно невмоготу, дочек тех норовят выпихнуть замуж - чем раньше, тем лучше. Это уж не твой ли бочонок мы давеча дегустировали с Витольдом?

- Увы мне - мой бочонок осушили в незапамятные уже времена. И да - первый раз меня выдали замуж в пятнадцать. А к семнадцати - я в первый раз овдовела: у нас, в приграничье, с этим делом быстро.

- Прости дурака.

- Да что ж тут прощать-то? Это жизнь...

- Послушай... Я иногда болтаю во сне... Я ничего такого не?..

- Если тебя интересует, не называл ли ты меня спросонья ласковыми именами каких-то предыдущих своих женщин - нет, не называл, - опять рассмеялась она. - Но пару раз и вправду начинал что-то бормотать: какие-то цифры... или даты... Да что с тобою, хороший мой?

- Ничего. А что такое?

- Ты вдруг стал... как каменный. Я что-то сказала не так? или сделала?

- Да нет, - соврал он, - просто лег плохо.

- Рану твою растревожили?

- Чуток. Не бери в голову - и чтоб мне всю жизнь вот так вот растревоживали!

В окошко осторожно постучали.

- Ну их всех в пень! - прошептала ему на ухо Ирина. - Нету нас тут, правда?

- Ага! Мы сейчас возлежим в Эдемском саду... объевшись яблок. А что не зъили, то понадкусали.

Стук повторился - уже настойчивей.

Ирина выругалась - кратко, энергично и образно, как и надлежит настоящей разбойнице, - и нашарила за изголовьем сброшенную сорочку:

- Ты лежи - я сейчас. И продолжим!

Господи боже, что я творю, безнадежно подумал он, тщетно пытаясь укрыться от недоутопленной в старке совести в темноте за сомкнутыми веками.

- Эй! - окликнули извне. - А как я тебе при солнышке?

В косом утреннем луче, падающем из низкого оконца, перед ним предстала беломраморная италийская статуя - из тех, что ему довелось повидать в Риге, и на которые категорически противопоказано глазеть солдатам. Только вот не бывает у статуй такого восхитительного солнечно-золотистого пушка под мышками, а здесь можно было зарыться в него, и снова вдохнуть ее запах, и снова сойти от него с ума.

Да! Да!! Да!!! Да! - Да! - Да! - Да! - Да! - Да! - Да! Да. Да...

- А можно мне чуток покапризничать, хороший мой?

- Да можно и не чуток, хорошая моя!

- Там на столе, за печью, ендова с квасом. Пить хочется ужасно, а встать уже сил никаких нету.

- Эх, жаль, что квас тот не охраняет какой-нибудь Змей-Горыныч, или хотя бы сорок разбойников! - ухмыльнулся он, натягивая подобранные с полу портки (ибо лицезрение обнаженной девушки и голого мужика - вещи сугубо разные).

- Там, кстати, на столе еще и записка, это ж как раз тебе принесли. Пан Григорий кланяется и просит заглянуть, как улучишь минутку.

О-па! - вот ведь накликал... Или наоборот - ему реально свезло? Ведь не покинь он сейчас ее объятия, отправляясь за той ендовой - и она опять, как перед тем, безошибочно ощутила бы чудесным, любящим своим телом: что-то не так! Григорий Горчилич по кличке Горыныч, родственник и правая рука Графа, ведавший у того разведкой и контрразведкой, слыл весьма проницательным человеком, так что вежливый вызов к нему мог кончиться очень по-всякому.

На крылечке избы, где квартировал Горыныч, двое его подчиненных играли в "камень-ножницы-бумагу": скорость реакции обоих впечатляла.

- У себя? - поинтересовался Серебряный после обмена приветственными кивками.

- Проходи. Ждет.