Возвращение Дикой Розы

Но сам Роберто, хотя и обожал дядю, часто возвращался мыслями к неведомому отцу. От матери он знал только, что отец его из Италии, а имя его Максимилиано. Когда Роберто исполнилось тринадцать лет, он потихоньку от матери стал учить итальянский язык и к окончанию школы мог читать и сносно объясняться по-итальянски. Может быть, желание разгадать тайну своего происхождения было отчасти причиной его мечты побывать в Италии, хотя сам Роберто себе в этом не признавался.

Чата недолго подыскивала повод, чтобы заявиться к проповеднику. Придумать предлог ей было совсем несложно: она просто пойдет к Гонсалесу, как к старому знакомому, чтобы поинтересоваться, как долго он собирается оставаться в Куэрнаваке, ведь после рождения малыша ей хотелось бы найти какую-нибудь работу — желательно по специальности, но не на весь день. Проповеди Гонсалеса, проходившие днем, были просто идеальным способом не много подработать для молодой мамаши.

Гонсалес, который в последнее время стал несколько подозрительным и не допускал к себе всех и каждого, как делал это до недавнего времени, принял Чату без дополнительных расспросов.

— А, моя дорогая примадонна! — воскликнул он, а затем, увидев ее округлившуюся талию, несколько кисло заметил: — Как же вас изволите теперь называть, сеньора...

— Суарес, — с достоинством ответила Чата.

— Что вас привело ко мне, сеньора Суарес? — все том же шутливом тоне спросил Вилмар Гонсалес.

— Да что вы так официально, — улыбнулась Чата. — Я вот хотела узнать насчет пения, нет, конечно, не сейчас! — Она поймала недоуменный взгляд проповедника. — Но месяца через три-четыре я буду уже вполне в состоянии участвовать в вашем шоу. Вам ведь по-прежнему нужны солистки?

— Разумеется, дорогая Тереса, разумеется, — кивнул головой Гонсалес. — Но я не уверен, что через три-четыре месяца все еще буду здесь, в Куэрнаваке. Хочу перебраться Там, — Вилмар Гонсалес горестно давно уже не слышали слова Божия. — качал головой.

Но, — добавил он, — впрочем, кто его знает, возможно, я останусь здесь на более долгий срок. Как говорят у вас в Мексике: «Человек предполагает, а Бог располагает».

— Я вчера ходила на вашу проповедь, — соврала Чата, — вы были просто неотразимы. Прямо слезы навернулись на глаза, вспомнилось старое время в Мехико. Учеба, консерватория. — У Чаты недаром всегда было «отлично» по сценическому искусству.

— Рад это слышать, — с достоинством ответил проповедник.

— И мне даже стало обидно. — Чата старалась свести разговор к воспоминаниям о прошедших днях. — Вокал здесь совсем не тот, что был у нас. Где вы набрали этих безголосых девчонок?

— Здесь, в Куэрнаваке, где же еще? — развел руками Вилмар. — Довольствуйся тем, что посылает тебе Господь.

— Да, тут, я вижу, с этим не очень... — сказала Чата. — У нас-то как красиво получалось. Слушатели плакали.

— Не забывай, гордыня есть смертный грех. — Гонсалес поднял вверх указательный палец.

— Так а же не о себе, а обо всех, — засмеялась Чата. — Ну ладно, будем надеяться, что вы не так быстро отсюда уедете. А эти, грешники с севера, пусть еще немного погрешат. Кстати, как Рената?

От проницательного взгляда Чаты не ускользнуло, что при упоминании этого имени проповедник нахмурился. Но она решила все узнать во что бы то ни стало и прикинулась ничего не знающей дурочкой.

— Я помню, она болела, бедняжка, —- сказала Чата. — И что же теперь? Она не слегла ли? Я помню, она была так предана вам.

— Не стоит вспоминать о ней, — сухо ответил Гонсалес.

— Что? Что такое? С ней что-нибудь стряслось? — воскликнула Чата.

— Мне очень тяжело говорить об этом, — медленно проговорил проповедник. — Но эта женщина оказалась недостойна той высоты, на которую я ее поднял.

«Ого, — подумала Чата, — а еще заливает про то, что гордыня — смертный грех».

Вилмар Гонсалес тем временем продолжал:

— Я встретил ее в вертепе, когда она, забыв Божьи заповеди, обреталась среди падших женщин и мужчин, закоренелых грешников...

— Но как вы попали туда? — не выдержала Чата. Впрочем, этот каверзный вопрос она задала с таким невинным видом, что Гонсалес ничего не заподозрил.

— Я пришел туда проповедовать слово Божие, — ответил он. — Это тяжелая, да, тяжелейшая работа. Нельзя сравнить ее с проповедями в парке для благосклонно настроенных людей, как, например, здесь. Но это необходимо. Так вот в вертепе под названием «Твой реванш» я встретил ее. Она рыдала. Я поверил ей, что это истинные слезы раскаяния. Может быть, так оно и было.

— Да, да, — кивала головой Чата.

— Я женился на этой женщине, видя в том стой христианский долг, — продолжал Гонсалес, потому как одна спасенная грешная душа стоит десяти душ праведников. Я наставлял ее на путь истинный, и мне казалось, что она полностью изменилась.

— Такая милая женщина, — вставила Чата.

— Да, так казалось многим, в том числе и мне. Как же а был слеп! — вдруг вскричал доктор с такой внезапностью, что Чата вздрогнула. — Да, я был слеп. Это произошло... впрочем, нет, не буду об этом, — проповедник перешел почти на шепот, — это слишком тяжело.

— Ну раз так, то...

— Впрочем, слушай, — было очевидно, что Гонсалесу хочется очернить перед Чатой свою бывшую подругу. — Однажды я пришел домой слишком рано. Какие-то запланированные дела у меня сорвались, и какую же картину я застаю в собственном доме, в собственной спальне!

— Не может быть! — воскликнула Чата.

— Увы, — ответил проповедник. — Она вернулась к своей прежней греховной жизни. Что ж, по-видимому, виноват во всем я. Я хотел сделать святую из блудницы мне казалось, что я преуспел в этом. Но, как видишь...

— И что же вы сделали тогда, когда обнаружили.... — спросила Чата.

— Наверно, я поступил плохо, дурно, — клеймил себя Гонсалес. — Я прогнал ее. Каюсь, я совершил ошибку. Никогда нельзя бросать душу на произвол судьбы, надо было продолжить с удвоенным рвением бороться за ее заблудшую душу! Я не смог, — он горестно затряс головой. — Я же всего лишь смертный человек, и я проявил слабость. Я прогнал ее.

— И куда же она пошла? — осторожно спросила Чата.

— Не знаю. Живет, наверно, где-то, вернулась к своей старой профессии, Бог ей судия, — закончил Вилмар.

ГЛАВА 9

— Ну и козел! Дядя Рохелио, вы представляете, он все перевернул с ног на голову, — возбужденно рассказывала Чата о своем визите к проповеднику. — Получается, что это не он ей, а она ему изменила! Вы бы видели его праведный гнев! Это животики надорвешь от смеха. Каков артист!

— Да, это было бы смешно, если бы не было так печально, — покачал головой Рохелио. — К сожалению, Гонсалес не клоун, а опасный преступник. Но ничего доказать мы по-прежнему не можем. И где найти эту Ренату — так и не узнали.

— По Крайней мере известно, что она работала раньше в каком-то «Твоем реванше». Это какое-то кафе или кабаре, я так поняла.

— В «Твоем реванше»? — оживился Рохелио. — Это уже лучше. Я знаю кое-кого, кто тоже когда-то там работал. Сколько ей лет, этой Ренате?

— Ну, — задумалась Чата, — она уже не так молода. Когда Гонсалес проповедовал в Мехико, ей уже было за тридцать, я думаю. Она, конечно, хорошо сохранилась и прекрасно выглядела... Видно, что в юности была красавицей, но годы все-таки берут свое, да и с этим жизнь, наверно, не сахар.

— Ну что ж, — Рохелио стал прощаться. — Большое спасибо тебе за помощь.

— Да что вы, дядя Рохелио, я ведь ничего толком и не узнала, — удивилась Чата.

— Нет, ты дала мне тоненькую ниточку, — ответил Рохелио. — Может быть, потянув за нее, я распутаю весь клубок.

— Счастливо вам! — сказала на прощание Чата.

— До свидания, дядя Рохелио, приезжай к нам еще, — присоединилась к матери маленькая Пепита.

В этот вечер донья Энкарнасьон заметила, что сын чересчур задумчив. По заведенному обычаю, в те дни, когда не ждали гостей, мать и сын обедали на кухне. Просторная кухня, отделанная нарядной светло-голубой плиткой и сверкающая чистотой, с детства представлялась Роберто каким-то волшебным миром. Дело в том, что на ее стенах и многочисленных полках донья Энкарнасьон расположила сувениры и игрушки, привезенные из ее многочисленных поездок по миру. Здесь были венецианское стекло и мейсенский фарфор, деревянная посуда из Коста-Рики и куклы в национальных костюмах из Испании и Франции, расшитые вручную пояса и коллекция миниатюрных шляп всех эпох и народов.

Маленький Робертито с удовольствием часами рассматривал мамину коллекцию, запоминал необычно звучавшие названия разных стран и городов, слушал истории, связанные с той или иной памятной вещью. Он мечтал о путешествиях, и ему казалось, что из окна его маленькой спальни, если долго всматриваться на закате, открывается вид на широкие бескрайние просторы, куда он когда-нибудь сможет добраться.

Дядя Энрике также охотно вносил свой вклад в пополнение их коллекции. Его подарки были другими, причудливой формы кораллы, большие раковины (если их приложить к уху, можно было слышать шум моря), модели кораблей и яхт.

Роберто всегда с гордостью показывал дядины подарки одноклассникам. Не без влияния дяди Энрике он выбрал для изучения в университете биологию и экологию океана, а кроме того, еще в студенческие годы занялся парусным спортом.

Теперь, когда Роберто жил отдельно, донья Энкарнасьон в его отсутствие любовно оглядывала модели кораблей, брала в руки и вспоминала, каким восторгом светились глаза маленького Роберто, когда Энрике Бусти приносил в их дом очередной кораблик. Донья Энкарнасьон предлагала сыну забрать коллекцию к себе, но Роберто не спешил. Он объяснял это тем, что часто уезжает и что у него нет постоянной квартиры. Но в глубине души Роберто просто нравилось приходить на мамину кухню, видеть вещи, окружавшие его с детства, и ощущать себя любимым и желанным.

Однако в этот вечер Роберто казался непривычно рассеянным, и временами, когда мать ласково взглядывала на него, отрываясь от приготовления кофе, он не сразу улыбался ей в ответ.

— Что-нибудь случилось, Роберто? — спросила донья Энкарнасьон, поставив на стол чашечки с ароматным кофе.

— Да нет, мама, все в порядке. Почему ты спрашиваешь?

— Мне показалось, ты сегодня чересчур задумчивый, — с улыбкой сказала донья Энкарнасьон. — А, догадываюсь. Наверно, грезишь о предстоящей свадьбе? Или о свадебном путешествии? Я угадала?

Роберто вздрогнул. Он действительно в этот момент вспоминал разговор с Эвелиной.

Матери захотелось сказать сыну приятное.

— Эвелина выглядела просто ослепительно вчера, во время спуска твоей яхты. Уверена, ты был рад случаю показать ее своим друзьям.

— Конечно, мама, — ответил Роберто, но каким-то невыразительным голосом.

— Надеюсь, ты не обиделся на меня вчера за то, что я ушла пораньше, — сказала донья Энкарнасьон. — Я не хотела тебе мешать, понимала, что тебе хочется остаться вдвоем с Эвелиной. 

Роберто, который, казалось, был погружен в размышления, вдруг решился:

— Мама, а тебе не кажется, что я не смогу обеспечить Эвелине такую жизнь, которой она заслуживает?

Энкарнасьон была так удивлена, что выронила из рук ложечку и та со звоном упала на пол.

— О чем ты говоришь, Роберто? — произнесла она.

— Понимаешь, мама, — начал Роберто. — я ведь привык к путешествиям, мне по душе бродячая жизнь, а Эвелине это может не подойти.

— Все мужчины меняют образ жизни, когда женятся, — уверенно заявила донья Энкарнасьон. — В тридцать четыре года уже пора остепениться.

— Да, мама, но я не про это говорю. Наверно, Эвелина была права, когда упрекнула меня в чрезмерной мечтательности. Когда она заговорила о доме...

— Ты имеешь в виду семью, домашний очаг? — осторожно спросила донья Энкарнасьон.

— Нет, мама, мы говорили о покупке дома. Эвелина считает, что я зря вложил столько средств в постройку яхты.

Донья Энкарнасьон задумалась. Она сознавала, что, хотя она всегда стремилась дать сыну наилучшее воспитание и образование, какое было в ее силах, ни она, ни ее родители не могли оставить ему особого наследства.

— Послушай, Роберто, ты, наверно, ее неправильно понял. Ведь о постройке яхты она знала с самого начала.

— Да, и мне казалось, что она разделяет мои мечты, — сказал Роберто. — Ведь как раз мечты об Эвелине вдохновляли меня быстрее закончить постройку и пуститься в плавание. А теперь...

Донья Энкарнасьон продолжала о чем-то думать

— Сынок, — осторожно начала она, — мне кажется я понимаю беспокойство Эвелины. Может быть, тебе стоит взять кредит в банке и подумать о доме, я могла бы помочь, и дядя Энрике, наверно, тоже...

Роберто быстро перебил ее.

— Мама, я благодарен тебе, но о том, чтобы я прибег к твоей помощи, не может быть и речи. Я сам справлюсь. Университет и департамент экологии в правительстве обещали мне заказ на морские исследования в районе коралловых рифов. Я смогу провести эти исследования во время своего плавания. А насчет кредита я сам узнаю в банке.

— Ну, конечно, Роберто, — кивнула донья Энкарнасьон.

Когда сын ушел, она долго сидела одна и размышляла.

— Нет, Рохелио, — задумчиво покачала головой Эрлинда. — Когда я работала в «Твоем реванше», у нас не было никакой Ренаты, я совершенно уверена. И подумай, мне-то уже сорок два, а ей, как ты говоришь, три-четыре года назад было слегка за тридцать. Значит, сейчас лет тридцать пять—тридцать шесть.

— Это значит, она появилась там, когда ты уже ушла, — кивнул Рохелио.

— Конечно. А вот Исабель ее может знать, они ближе по возрасту.

— Тогда, возможно, она знает и самого Гонсалеса, если он в те годы захаживал в это ночное кафе... — вслух думал Рохелио.

— Возможно, но необязательно, — ответила Эрлинда — Там же бывало столько народу, разве можно запомнить всех. Тем более Исабель не узнала его тогда на площади в Сьюдад-Виктории.

— И тем не менее это единственная ниточка, которая сейчас у меня в руках, — сказал Рохелио. — Придется мне поехать к твоему брату на ранчо. Я хочу выехать завтра же.

— А как же работа?

— Возьму отпуск за свой счет, — ответил Рохелио.

Эрлинда ничего не сказала. Она знала, что ее тихий покладистый муж может стать решительным и непреклонным, как скала, если посчитает, что все зависит только от него. И сейчас, после смерти Рикардо, он стал именно таким. Эрлинда вздохнула. Она-то надеялась, что, вернувшись из Куэрнаваки, Рохелио сможет вплотную заняться сыном, но он не пробыл в Мехико и дня, а уже снова собирается уезжать. 

Тино беспокоил мать все больше и больше. Она потеряла с ним всякий контакт. Но даже не это было самым ужасным. Эрлинда замечала, как странно изменилось его поведение — он становился то вялым, безразличным ко всему на свете, то вдруг, напротив, делался возбужденным и с лихорадочно горящими глазами брался за какие-то дела но, не доделав, бросал.

Иногда Тино надолго исчезал из дома. Сначала Эрлинда беспокоилась, звонила в полицию, в больницы, затем перестала, понимая, что сын ее не попал в автомобильную катастрофу и не был задержан полицией. В каком-то смысле она бы, возможно, даже предпочла эти варианты, потому что с Тино случилось кое-что похуже. Эрлинда ведь недаром была когда-то медсестрой, она понимала, что значат эти зловещие симптомы» Увы, нужно было смотреть правде в глаза: ее драгоценный умный мальчик стал наркоманом.

Эта мысль все чаще приходила к ней, но сначала она гнала ее, приписывая своей материнской мнительности. Но дальше закрывать глаза на правду было невозможно. Окончательно Эрлинда убедилась в своей догадке, когда Рохелио уехал в Куэрнаваку.

 Эрлинда в ту ночь никак не могла заснуть. С одной стороны, ее не покидали мысли о таинственном злодее-проповеднике, которого муж уехал выслеживать, с другой стороны, сын, обещавший вернуться не поздно, все не возвращался. Эрлинда бее сна лежала в постели, прислушиваясь к каждому шороху на лестнице- Ее слух настолько обострился, что ей казалось, что он улавливает ровное дыхание спящей Флориты в соседней комнате.

Внезапно на лестнице послышались голоса. Затем что-то звякнуло и разбилось о каменную лестницу, и кто-то как будто выругался. А еще через пару минут она, теперь уже совершенно явственно, услышала, как медленно и осторожно поворачивается ключ в замке.