Помоги проекту - поделись книгой:
Совсем другими глазами я смотрел на Аннушку, горничную соседей Мерлиных, уехавших на дачу и оставивших её одну в доме. Сначала мы посылали один другому издали поцелуи с балкона, а потом познакомились. Узнав, что она читает, я стал давать ей книги.
Мы очень часто виделись.
Прочитав рассказы о Петре Великом и о Суворове, я резко изменил свою жизнь.
Стал рано вставать и трудиться. Я и дрова пилил, и снег с крыши сбрасывал, стал вместо полотёра пол натирать и по ночам выходил проверять караульщиков.
Пыл мой к работе охладил немного один случай. Барыня дала мне рубль для покупки воска для полов и пуговиц. Рубль я завернул в платок, который положил в карман. Идя в лавки, я по дороге зашёл помолиться к Иверской. Пока молился, у меня платок с рублём украли.
Денег своих у меня в это время ни копейки не было, и поневоле я должен был возвратиться домой и доложить об этом случае.
Она взглянула на меня, сказала что-то по-французски племяннице и затем объявила мне, что если я умею терять деньги, то должен суметь натирать полы без воска.
Меня очень расстроило это недоверие, и я долго плакал. Однако через несколько времени барыня, узнав, что я купил воск на свои деньги, отдала мне рубль.
Иван Васильевич Самарин в свой бенефис дал мне контрамарку для входа в театр. Барыня меня отпустила.
В театре я был в первый раз. Сидел я на самом верху. Было жарко. Ничего я не понял. Видел, что на сцене входили и уходили, говорили, пели и плясали.
Публика хлопала, стучала и кричала.
Я глядел не на сцену, а на ложи и кресла, удивляясь множеству народа и роскоши нарядов.
То, что было на сцене, как-то проскользнуло мимо меня.
Я не рад был, что и пошёл.
На вопрос барыни, хорошо ли было в театре, ответил, что хорошо, но жарко. Она засмеялась.
Повар объяснил, что на балаганах гораздо интереснее.
7
Писал я чисто и складно, поэтому барыня заставляла меня писать приказы старостам и сама только подписывала. Читал я много. После Гоголя прочитал рукописную поэму Лермонтова «Демон». Начитавшись, я стал считать себя обиженным судьбою и ходил мрачный. Сочинение Карамзина и «Избранные места» Вербицкого[37], где так много высоких мыслей и успокоительных советов, меня ободряли. Я говорил себе, что счастье заключается не в роскоши и богатстве, а в доброй совести и исполнении долга. Ну и что же из этого, что я не барин, а слуга, думал я. В этой жизни светом и теплом солнца наслаждается и тот, и другой одинаково, печали есть и у того, и другого, а в будущей жизни все будут сравнены.
Весною был у меня отец. Я водил его по Москве и показывал ему её, но он ко всему относился равнодушно. Закупив товар для продажи в деревне, он товар этот отправил на возах с Кондаковым, а сам домой пошёл пешком.
В течение всей зимы, благодаря Самарину, Н. И. Пельту[38] и Якунину, дававшим мне контрамарки, я очень часто бывал в театре. Теперь я уже вполне сознательно относился к игре на сцене и очень полюбил театр. Я следил за каждым словом и запоминал… На другой день я на вопросы барыни подробно ей рассказывал о содержании пьесы и об игре. Помню, как хорошо играл Шумский[39] Хлестакова и М. С. Щепкин городничего. Видел Щепкина и в «Скупом рыцаре».
Узнав, что я пишу письма для барыни, её сестра, Авдотья Александровна Демидова, также стала призывать меня к себе писать письма.
Эта пятидесятилетняя девица, имея хорошее состояние, была неимоверно скупа и расчётлива в мелочах.
Держа лошадей, имея хорошие экипажи, она жалела дров для отопления дома и отказывала себе в еде. Жалея денег в уплату за пересылку, она послала пятьдесят рублей в простом письме. Деньги пропали. Несмотря на это, она послала деньги опять в простом письме. Заказав карету, она, пока карета делалась, в течение двух лет ежедневно заезжала смотреть, как делают карету.
19 августа Государь Император с семейством приехал в Москву по железной дороге. Ехал от Петербурга до Москвы двадцать часов. Рассказывают, что Государь был очень доволен, благодарил и поцеловал Клейнмихеля[40]. В народе ходят слухи, что наступают последние времена, так как в Священном Писании сказано, что перед концом мира будут ездить на огненных колесницах. Поэтому, говорят, и митрополит Филарет[41] отказался от освящения дороги, признавая её выдумкою антихриста.
С осени барыня покупку припасов возложила на меня. Цены были на все недорогие. Дрова, одна сажень — 16 рублей ассигнациями, один воз сена — 44–50 копеек ассигнациями, один воз соломы — 1 рубль серебром, одна четверть овса — 9 рублей ассигнациями, один пуд муки — 36 копеек ассигнациями, один фунт сахара — 24 копейки серебром, четверть ведра водки — 1 рубль 13 копеек серебром, один пуд говядины — 5 рублей 30 копеек ассигнациями, сто штук яиц — 1 рубль серебром, один пуд сальных свечей — 13 рублей ассигнациями.
Зимою, несмотря на морозы, барыня посылала меня каждый день на базар. Чтобы согреться, я заходил в трактир пить чай с баранками. Так как барыня не давала на это денег, я, издерживая на себя двадцать копеек, барыне показывал не настоящие цены, а немного выше.
Закупая все припасы, я увидел, как дорого стоит барыне содержание дворни. Желая выслужиться и приобрести побольше доверия, я сообщил студенту Сергееву, что дворник, уезжая за водой, свёз дрова знакомой прачке. Сергеев передал это барыне, и дворника сейчас же отдали в солдаты.
Я чувствовал себя не совсем хорошо и успокаивал себя тем, что, может быть, ему повезёт судьба, как и сданному в солдаты лакею Ивану. Этот был очень доволен и приходил к нам похвастаться своим гвардейским мундиром. Он был тамбурмажором[42].
К детям, Сергею и Николаю, которых я научил читать, наняли гувернантку.
Старшего, Александра, который готовился поступать в юнкерское училище, приходил учить строевой службе и фронту унтер-офицер.
Приезжал из Юрьевской вотчины бурмистр Василий Ефимов. Главная цель его приезда была упросить барыню купить для себя часть земли на её имя и другую землю променять. Барыня дала на это своё согласие.
Меня он угощал чаем и дал два рубля. Вероятно, он ублажал меня потому только, чтобы я не рассказывал барыне о том, как он берёт взятки с крестьян, нарушая очередь при сдаче в солдаты. Барыне бурмистр привёз оброк с крестьян: четыре пуда сухих грибов, пять пудов коровьего масла, три пуда мёду и собранные с девок, не вышедших замуж, холсты и по два фунта сушёной малины с каждой.
Девушка княгини Шаховской рассказывала, что она была в Париже и что там нет ни крепостных, ни дворовых. Все грамотные, и каждый учится чему хочет. Хорошо, думал я, там. У нас же учат тому, чему захочет учить барин.
21 февраля (1852) зашёл в трактир и узнал, что скончался Николай Васильевич Гоголь. На Никитинском бульваре, в доме графа Толстого[43], где жил Гоголь, весь двор был полон карет. Был губернатор Закревский и много генералов и господ. 23 февраля Гоголя отпевали в университетской церкви. Было очень много народу.
Гроб несли студенты до Даниловского монастыря, где его и похоронили. Пётр Иванович Крюков говорил, что Гоголь был настолько беден, что даже фрака порядочного не имел. Я видел Гоголя несколько раз, когда он приходил к Хомякову. Я хорошо помню его острый нос и сгорбленную фигуру с опущенной вниз головой. Вечером стал читать «Мёртвые души». «Вечера на хуторе» интереснее.
29 марта по случаю праздника Пасхи барыня подарила мне три рубля и материю на жилет. Дворовые стали зло на меня смотреть. Я вспомнил рассказ Марлинского о том, как чёрт с целью перессорить деревенских баб бросил им лент[44]. Сейчас же я запрятал материю подальше.
Блохин стал часто приезжать к нам и в Москве, когда мы возвратились. 29 июля барыня получила от сестры своей, Агр. Ал. Дурново, письмо, в котором сообщалось, что сын барыни Александр, служивший уже во Владимирском полку, во время манёвров около Петербурга заболел. Сейчас же барыня получила вид на жительство и свидетельство на право выезда из Москвы и уехала по железной дороге в Петербург. Домом стал распоряжаться студент Сергеев, который стал ухаживать за мастеричками. 26 августа получил письмо от Дурново, что барыня заболела воспалением лёгких. Возвратилась барыня домой только 15 октября, бледная и худая после болезни.
6 декабря по Москве распространился слух, что граф Закревский велел подать в отставку коменданту за то, что он наказывает людей своих ежедневно. Пичулин был выслан из Москвы за жестокое обращение с людьми. У него была привычка каждый раз, когда с него снимали сапоги, толкать носком сапога в лицо. Как-то он много проиграл в клубе и, приехавши домой, так ткнул сапогом в лицо лакею, что тот упал замертво и не приходил в сознание всю ночь. Жена его утром побежала к камердинеру графа Закревского и пожаловалась. Граф велел освидетельствовать человека и, узнав, что Пичулин вообще со всеми обращался жестоко, выслал его в деревню. Да, плохо другим крепостным приходилось! Недавно Н. И. Сабуров выпорол в части трёх мужиков за то, что они не сняли шапки перед проходившей через двор его любимой экономкой. На оправдание их, что они не узнали её, так как она была закутана платком, им было сказано, что после порки они будут узнавать её и в том случае, если на ней будет сотня платков. А экономка-то сама из крестьянских девушек. Хороша.
В «Полицейском листке» печатается, что продаются муж повар сорока лет, жена прачка и дочь, шестнадцати лет, красивая, умеющая гладить и ходить за барыней. Я догадался, что это девушка Аполлинария знакомых господ. Барин раньше ни за что не соглашался её продать, а теперь, вероятно, уже надоела, или он нашёл новую и продаёт.
8
Беру книги из барской библиотеки и много читаю.
Прислуга всё прибавляется. Теперь у нас два повара, два кучера, кроме меня, два лакея, четыре горничных, экономка, прачка и в ученье девушка Маша. Привезли ещё мужика. Он стал плакать и проситься в деревню, говоря, что у него остался там без присмотра мальчик пяти лет. Чтобы успокоить, его свели в часть и дали записку квартальному. Его сильно высекли.
В сентябре (1853) получил печальную весть от отца. Умерла мать и две невестки от холеры. За одну неделю умерло семь человек из нашего семейства. Холера в деревне сильная. Я попросил у барыни разрешение съездить в деревню. Она согласилась и дала на дорогу три рубля. Вечером же мне сказали, что преосвященный Филофей[47] едет в Кострому и что она, по его просьбе, назначает меня сопровождать его в поездке и смотреть за его вещами.
1 октября я с преосвященным Филофеем выехал из Москвы и поехали в лавру, где ночевали. Пока владыка был у архимандрита Порфирия[48], я с келейником[49] Вуколом пили прекрасное вино, а затем уснули на мягких постелях. Я так чувствовал себя хорошо, что готов был идти в монахи.
Утром 2 октября поехали в Вифанию[50]. Подъехали прямо к церкви, а оттуда в семинарию, в которой владыка воспитывался и потом был рекрутом. Была торжественная встреча. Откуда поехали в лавру. В это время приехал и возвратившийся из Костромы прокурор Священного синода Лопухин[51]. В Кострому он ездил по делу о раскольничьих иконах. Было выяснено, что отобранные у раскольников иконы чиновники консистории продавали тем же раскольникам и брали за это большие деньги. Лопухин был важный старик с умным лицом. Беседовал он с владыкою больше двух часов.
Затем поехали вперёд и в девять часов вечера въехали в ворота Данилова монастыря около Переяславля. Владыка, выпив чаю с просфорою, сейчас же ушёл спать. Казначей спросил у меня, будет ли владыка ужинать. Я только что хотел ответить, что владыка не ужинает, как келейник Вукол сказал, что не мешает на всякий случай приготовить кое-что. Казначей убежал, а Вукол мне объяснил, что за владыку мы поужинаем. И действительно, мы ели икру, сёмгу и уху из стерляди, запивая винами. В семь часов утра выехали, проехали Переяславль и приехали в 2 часа дня в Ростов, в Яковлевский монастырь. С одной стороны монастырских стен озеро длиною вёрст тринадцать и шириною около восьми, с другой — маленькая речонка. По озеру сновали лодки. Вид со стен прекрасный. Взгляд уносился в неведомую даль, туда, где озеро сливается с горизонтом, с другой же стороны останавливался на раскинутом треугольном городе с полуразвалившимися стенами кремля. Из монастыря на другой день поехали в село Шапсы[52], где племянница владыки была замужем за местным священником. На краю деревни близ церкви стояла небольшая изба священника, состоявшая из комнаты с перегородкой. Вся комната была завалена кочанами капусты, и поэтому племянница провела владыку за перегородку, где стояла кровать и киот с образами. Выпив чаю, владыка вышел осматривать огород.
— У нас всё бедно и неустроенно, — извинялась попадья.
— Мы и сами жили так, — задумчиво ответил владыка.
6 октября мы въехали в Ярославль. По улицам вместо мостовой была гать. Карета с трудом двигалась, так как колёса тонули в грязи. Остановились мы в Спасском монастыре. Вечером владыка пошёл к живущему на покое ослепшему преосвященному Евгению, с которым говорил до двенадцати часов ночи. Я просто заслушался их умных разговоров о миссионерстве в Китае и распространении христианства среди степных иноверцев. В шесть часов утра я отправился на колокольню. Хотя начиналась заря, но небо было ещё темно и кое-где изредка блистали звёзды. Становилось всё светлее и светлее, и наконец выплыло солнце. Волга трепетала мелкими серебристыми блёстками волн, которые в одном месте, при впадении реки Которосли, были светло-малинового цвета. Над рекою вились чайки, на стоявших на якоре и медленно покачивавшихся судах рабочие копошились, умывались, молились… Залитый весь солнцем город также стал просыпаться. Я долго любовался этой чудной картиной.
Утром поехали дальше. Был сильный ветер, Волга бушевала, и паром не действовал. Однако по просьбе владыки двадцать четыре человека рабочих взялись за канат. На средине Волги волны перебрасывали воду через весь паром. Владыка молчал и, только когда приехали, сказал: «Слава Богу, Бог перенёс». Покатили затем в карете по костромской дороге. Грузная карета в восемь лошадей едва двигалась по грязи. Некоторые мосты были ненадёжны, и приходилось объезжать, делая крюк вёрст по пяти. Было уже темно, когда наконец показалась Кострома и мы въехали в ворота Ипатьевского монастыря. Для владыки была приготовлена баня, но он сейчас же пошёл служить всенощную, а баней воспользовались я с Вуколом. Мы же по обыкновению съели и приготовленный для него ужин.
Утром явился полицеймейстер с извинением, что не встретил вчера владыку, объяснив, что он ездил его встречать по другой дороге. В девять часов утра переехали реку Кострому на лодке и направились прямо в собор, который был переполнен народом. Впереди стояли губернатор Войцех, в военном мундире, адъютант, полицеймейстер, вице-губернатор Брянчанинов, председатель казённой палаты Голоушев и многие другие. Слышался громкий шёпот и замечания. Многие высказывали своё первое впечатление о владыке.
— Всё манеры Филарета, но только одни манеры, а выражения в лице никакого нет.
— Одно смирение и больше ничего. Знаем его мы весь род. Ни одного умного.
— Лицо, однако, у него замечательное, как бы дышит святостью.
— Брат тоже у него смирный, а какой из него толк. Я его знаю. Учился вместе с ним…
Такие замечания слышались с разных сторон. Вышел владыка и сказал слово на ту тему, что благодать Господня будет только тогда, когда будет полное согласие и единение между пастырем и пасомыми. По возвращении в монастырь в покоях владыки застали много разного народа. На другой день, 10 октября, я пошёл осматривать монастырь, который основан предком Годунова, татарским князем Четом в 1334 году. В церкви св. Михаила на правом клиросе стоит старый резной кипарисовый трон, на котором венчался на московское царство Михаил Фёдорович.
В ризнице было много редких книг. Отец ризничий показывал мне лицевую живописную Псалтирь, рукописное старинное Евангелие, ризы, вышитые жемчугом руками Ксении Годуновой[53], митры и прочее. В ризнице, кладовых и даже в подвалах под колокольней валялись в беспорядке по полу много раскольничьих книг и икон без риз, отобранных у купца-раскольника Пупырина и других. Мне было грустно смотреть на эти иконы, перед которыми прежде так много возносилось Творцу горячих молитв. Эти книги и иконы консисторские чиновники вместе с монахами постепенно по секрету продают раскольникам, выручая большие деньги.
Осматривал келью, где имел пребывание Михаил Фёдорович со своей матерью. Из кельи выход на крыльцо с каменными ступенями, на которых стоят старые пищали, некогда отражавшие врагов. Покои Михаила Фёдоровича состоят из продолговатой передней и двух маленьких комнат. Стены увешаны портретами, картинами и гравюрами. Мебель была времён Екатерины и поставлена была туда во время путешествия[54] Императрицы по Волге.
Когда всё начальствующие и другие лица перебывали у владыки, в монастыре настала скука и тишина. Слоняясь без дела, я выходил на террасу, садился на скамейку и курил. Слышался шелест могучих вековых кедров, шумела река Кострома, издали доносился рокот Волги. Кругом тишина. Скучно. Я пошел к преосвященному и попросил отпустить меня, так как я желал побывать ещё у отца. Владыка на прощанье мне сказал, что в том случае, если меня освободит барыня, он будет рад всегда иметь меня при себе. Дав мне двадцать пять рублей, Псалтирь и разные книги, он благословил меня образом. Прощаясь дружески с Вуколом, я пожелал ему успеха в сборе денег.
— Слава Богу, я собрал уже здесь за эти дни сотни три, — ответил он весело.
На почтовой станции я нашёл попутчика, офицера кинешемского гарнизона, с которым и поехал. Офицер, как сел, так сейчас же и уснул. Я же раздумывал о своей поездке и о своей судьбе. Дорога была ужасная. Это была не грязь, а просто река грязи. Невольно мне пришли на память стихи Вяземского:
В Кинешме офицер предложил переночевать у него на квартире, но я отказался и остановился в гостинице. Там я прочитал наконец «Московские ведомости», газету, которую давно не видел. На Дунае начались сражения, турки бесчеловечно режут наших пленных, а Англия и Франция шлют свой флот в Чёрное море[56]. Из Кинешмы нанял мужика и отправился в родную деревню. Добрался только в два часа ночи. Все уже спали.
Я постучал в окно и услышал взволнованный голос отца: «Это ты, батюшки, Федя». — «Я, я». Не могу до сих пор забыть этой радостной встречи. Объятия, поцелуи. Скоро вся изба наполнилась соседями.
Начиная со следующего дня, меня наперерыв каждый звал к себе в гости: и бурмистр, и староста, и крестьяне. Ведь я был не кто-нибудь, я был тот, который сопровождал по губернии преосвященного по рекомендации своей помещицы. Следовательно, был на хорошем счету у неё. На другой день служил панихиду на могиле моей бедной матушки. Брат Савелий был женат. Он обвенчался тайком с молодой здоровой бабой, бежавшей от родителей. Брат Иван хотел жениться на девице лет тридцати, но та не давала своего согласия. Поэтому он обратился ко мне за помощью. Хотя я, читая «Современник» и другие журналы, был других воззрений и находил, что нельзя силою выдавать замуж, но захотел помочь брату и сказал о желании брата бурмистру и старосте. Те сказали, что свадьбу устроят. 28 октября съездил к невесте брата, и свадьба была решена. Причту было дано четыре рубля, две бутылки водки и одна бутылка наливки. Невесту привезли силой и, несмотря на её слёзы, обвенчали. Грустная была свадьба, несмотря на пьянство и стрельбу…
Приходил священник с дьяконом расспрашивать о преосвященном. Удивлялись его строгой жизни, воздержанности — и сами напились. Однако пора было ехать в Москву. Бурмистр дал десять рублей на дорогу, и 30 октября я распрощался с родными и уехал. Через Шую дотащился до г. Владимира. Там остановился и сейчас же пошёл в театр.
Играли пьесу «Съехались, перепутались и разъехались» и «Артисты между собой». Ложи были пусты, в креслах народу было много, и раёк был полон. Хотя играли хорошо, но театр был маленький, в райке были все пьяны, и мне казалось, что я был не в театре, а балагане. 6 ноября приехал в Москву. Прежде чем идти домой, отправился в трактир и вызвал туда кучера Авдея. Узнал, что барыня в Петербурге.
9
С возвращением барыни из Петербурга жизнь наша пошла обычным путём до 27 января 1854 года, когда мы провожали выступающий в Одессу Владимирский полк, в котором служил сын барыни, Александр Петрович. Последний ещё не поправился от горячки и лежал в постели больной.
К нам приехали полковник Ковалёв и много офицеров. Прощались и пили шампанское. Часов в одиннадцать утра мимо крыльца прошёл весь полк и все уехали.
19 февраля выздоровевший Александр Петрович выехал догонять полк; я поехал его провожать.
Через Тулу мы приехали в Орёл 21 февраля, и в этот же день вступил туда и полк. Александр Петрович пошёл с полком дальше, на войну, а я отправился назад в Москву.
В июне ездили с барыней в Троицкую лавру. Были в гостях у инспектора Вифанской семинарии Нафанаила[57] и пили чай около пруда, на котором катались в лодке семинаристы и пели «Вниз по матушке по Волге».
В июле ездили с барыней в родную деревню Крапивново. Брат Иван был скучен. У него все шли нелады с женой. Возвращались через Кострому и заезжали в гости к владыке. По дороге к Москве перегоняли всё время двигавшиеся к югу войска. В Москве только и говорили о войне. В октябре получилось официальное подтверждение слухов о сражении 8 сентября на Альме[58]. Четверть Владимирского полка уничтожена. Александр Петрович, Зейдлер и полковник Ковалёв ранены.
Барыня ходит грустная. 25 декабря, в семь часов утра, приехал раненый Александр Петрович. Барыня, истерически рыдая, бросилась к нему и долго держала его в своих объятиях. Сейчас же приехали знакомые: Крюковы, Мерлины, Сабуровы и Борисовы. Все интересовались послушать рассказ живого свидетеля сражения, Александр Петрович говорил, что много пало наших напрасно, вследствие необдуманности начальства. Александр Петрович на Альме был впереди с застрельщиками. Не успел он подойти к валу, как его ранили в голову и он скатился вниз.
Лечил его хирург Иван Матвеевич Соколов. О войне все в один голос твердят, что начата она необдуманно.
Теперь работы у меня было очень много. Пришлось ухаживать за раненым Александром Петровичем и заведовать хозяйственною частью, которая вся перешла ко мне, и вести всю переписку. Даже отчёт в дворянскую опеку пришлось составлять мне.
Приезжал брат Савелий. Он привозил людей юрьевецкого помещика Михаила Матвеевича Поливанова[59], который должен был переменить дворню. Поливанов принудил переночевать у себя жену своего камердинера. Желая отомстить барину, муж, зная привычку барина отдыхать после обеда, поставил горшок с порохом под его кровать и перед концом обеда зажёг свечу и вставил её в порох. Уходя из спальни, он прихлопнул дверь. От сотрясения свеча упала, порох воспламенился и произошёл страшный взрыв. Вышибло окна и проломило потолок и часть крыши. Из людей пострадал один только сам камердинер. Его отбросило к стене, и он найден был лежащим на полу без чувств. Следствия и суда не было, так как Поливанов этого не хотел, а камердинер был сдан в солдаты.
Много говорили тоже о случае с генералом фон Менгденом[60]. Он любил очень сечь людей. Поэтому каждый день искал случая, чтобы придраться к кому-нибудь, разумеется, находил предлог и порол. Наконец все люди его остервенились. В один день, когда он пришёл в конюшню смотреть, как будут сечь повара, человек двенадцать дворовых набросились на него, связали и стали сечь. Он стал умолять освободить его от наказания. Его отпустили, когда он дал слово, а затем и подписку, что с этого дня он никого наказывать не будет. Об этом случае он никому не говорил и больше уже людей не сёк.
19 февраля в «Полицейских ведомостях» был напечатан бюллетень о болезни Императора. Было напечатано, что он во время смотра простудился и заболел гриппом. 20 февраля 1855 года в Москве стали говорить, что Император скончался 18 числа.
В два часа дня раздался печальный звон колоколов и все церкви стали наполняться народом слушать панихиду по скончавшемся Императоре. Все были унылы и молчаливы. Я ходил в Рождественскую церковь. Во время чтения манифеста все плакали. Затем начался обряд присяги.
Было слышно, что каждый присягал искренно, от всего сердца, выражая полную преданность и готовность положить жизнь за царя и отечество. Все искренно молились и возносили желание к Богу о благополучном царствовании вступившего на престол Императора.
Во время обеда приехал Митусов и сообщил, что при начале благовеста упал большой колокол с колокольни Ивана Великого, продавил три пола и убил несколько человек[61]. Стали ходить слухи, что этот случай не к добру. Другие же говорили, что это знамение того, что случится что-то необыкновенно важное. Ждут окончания войны.
23 февраля умерла Авдотья Назаровна Глушкова. Когда я пришёл к ней на квартиру 25 числа, она ещё не лежала на столе. В квартире был полный беспорядок, и вся дворня была пьяна. После её смерти нашли денег только четыре рубля бумажками и три медью.
В городе говорили, что Государь, вступая на престол, заявил, что он будет заботиться об улучшении быта крестьян[62].
В июле месяце через Москву идут все ратники, дружина за дружиной с барабанным боем и музыкой. Дворяне вооружают на свой счёт целые дружины, купцы жертвуют деньги на пушки. Граф Закревский предложил городскому голове Колесову собрать с московских купцов на вооружение армии триста тысяч. Подписка замедлилась. Граф потребовал Колесова[63] и спросил о причине замедления. Тот замялся и не знал, что ответить. Граф потребовал показать ему подписную книгу и, увидев, что Колесов подписал только тысячу рублей, прибавил к цифре два нуля и велел доставить все сто тысяч через три дня. Деньги полностью были доставлены.
Александр Петрович получил орден св. Анны и темляк на шпагу. Его встретил великий князь Николай Николаевич и долго расспрашивал о сражении, в котором он был ранен. Теперь он зачислился в запас армии.
О войне только и говорят, но вести все неутешительные. 26 августа была такая телеграмма: «С каждым днём неприятельская армия усиливается прибывающими свежими войсками, нападения их становятся всё сильнее и сильнее, и потери наши доходят до огромного размера. Нынешний урон людей с нашей стороны доходит до тысячи человек. Если придётся оставить северную часть города в руках неприятеля, то он найдёт в ней одни окровавленные камни и развалины». Все предполагали, что Севастополь уже в руках неприятеля и что телеграмма эта подготовительная[64]. Вообще уныние и недовольство. Ругали французов и англичан за то, что приняли сторону нехристей-турок. Возвратившиеся с войны раненые рассказывали, что неприятель провёл железную дорогу и пушки подвозили с моря прямо к крепости. Солдат они хорошо кормят и поят ромом. Нашим же трудно приходится, потому что около Крыма болота и трудно добраться до Севастополя и доставить провизию. Той же, которая наконец доставляется, солдаты не радуются — гнилая. В газетах описываются геройства Щёголева[65], черноморских моряков и солдат. Сердце радуется, но предчувствует недоброе.
Вечером пошёл в театр. Шла нарочно написанная на тему текущих событий пьеса[66]. Семьи провожают идущих на войну рекрут и плачут, а помещик (Самарин) воодушевляет их и обещает разные льготы. Все кричат, что готовы умереть за Царя и Отечество. Многие из зрителей плакали. Ходят все невеселы — у кого сын убит, у кого — брат. Молодёжь рвётся всё-таки на войну. Даже бывший семинарист Смирнов, который летом занимался по русскому языку с кадетами, и тот говорит: «Духовных людей ныне тоже призывают на войну. Пошёл бы я, да кончил дело, вышел из семинарии. Хочу в дьячки. А что, кстати, Федя, не слышно ли от меня запаха водки». Он любил выпивать.
Александр Петрович зимою стал часто ездить в клуб. Он там играет в карты и проигрывает. Барыня не знает и очень тревожится, недоумевая, куда тратит он деньги, которые постоянно у неё просит.
Я же продолжаю ходить в театр. 28 ноября, в бенефис Шуйского, шла в первый раз пьеса Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского». Играли: Муратова — М. С. Щепкин, Кречинского — С. В. Шумский, Расплюева — Садовский. Театр был полон. Хлопали, топали, кричали. Садовский был так смешон, что публика хохотала до слёз. Публика много раз вызывала автора, но он не показывался, хотя и говорили, что он в театре. Передавали, что ему запрещено жить в столице. Когда я возвращался домой и шёл по Сенной площади, дом Сухово-Кобылина был весь освещён. Во дворе стояло много карет. Артисты и знакомые у него ужинали.
10
У Марии Петровны два жениха сразу. Молодой человек Иван Яковлевич Оболенский и полковник лейб-гренадерского полка Алексеев. 5 января объявлен был женихом Оболенский, а 13 января я отнёс ему письмо с отказом. Нашли, что он слаб здоровьем. Полковник Алексеев торжествует.
Вечером 19 января был у нас в гостях С. Н. Танеев, сумасшедший. Ему лет пятьдесят. Он румянится, и на лбу большой кок. Всегда во фраке, который лоснится, и в цилиндре, который для блеска смазан маслом. Желая посмеяться, ему представили Марью Петровну под именем княжны Бобринской. Он величественно поклонился ей и спросил, любит ли она музыку. Она ответила, что очень любит, и сейчас же заиграла песню «Ты коса ль моя». Танеев, закатывая глаза, стал петь. Потом ему предложили жениться на ней. Он спросил: «А в какой мере её владения?» — «Тридцать тысяч душ». — «Это прекрасно, но род Бобринских, кажется, из новых, так сказать, только из дворянских». — «Дед её завоевал татар под Казанью». — «Так-то так, но я не могу смешивать кровь князей Владимирских с другими родами. Тем более, что я в скором времени буду княжить во Владимирском княжестве…»
Танеев живёт один в мезонине с двумя крепостными лакеями и кухаркой на пятьдесят рублей в месяц, которые высылает ему брат. Лакеям он назначил дежурство, но дежурил всегда один Алексей, который занимался шитьём башмаков, другой же, Аполлон, торговал книгами от книжного магазина Миллера на вокзале. Каждый день барин спрашивал, почему нет следующего дежурного, и ему выдумывали какую-нибудь причину: то пошёл на пожар, то медведя смотреть и т. п. Барин успокаивался. Это продолжалось ежедневно в течение лет шести. В день получения денег от брата Танеев шёл обязательно в баню. Деньги клал на голову под шляпу. Раздевшись, он с шляпой на голове входил в баню и требовал надушить комнаты. Брызгали духами и пар поддавали мятной водой. Он снимал шляпу и приказывал взять денег, сколько следует. Брали у него и на пиво, и на водку, и поэтому баня ему всегда стоила не менее десяти рублей.
25 января была помолвка Марьи Петровны с полковником Алексеевым, а 12 февраля была свадьба, на которой был губернатор Синельников и много военных и штатских генералов. Была военная музыка, было много шампанского и великолепный ужин. Кондитер взял по три рубля с персоны.
Поделиться книгой: