Кошмар в августе

— Ох, мать твою... — бессильно выдохнул он.

Принесший дурную весть рабочий угрюмо растирал заскорузлые, как старая кора, ладони.

— Что делать-то будем, Михалыч? Сообщим кому надо или... — он поскреб шею, — опять, в карьер?..

— Чего?!

— Я говорю, четвертый уже... Хорошо, если никто не пронюхает, а что как найдут? Мы ж даже не знаем, кто такие. На братков ироде не похожи: жидкие да чистые, и убивают их как-то... — Филин брезентовым рукавом устало отер пот на лице. — Срам один.

После этих слов Семин словно очнулся. Вскочив с кресла, подбежал к распахнутой настежь двери.

— Чего орешь? Ты бы еще гостей назвал! А если кто услышит?

— Так, Геннадий Михалыч, скоро и так все узнают.

Загорелый дочерна Филин в отличие от начальства говорил медленно, с привычной усталостью, словно мешок камней в гору тащил.

— Думаете, легко троих покойничков до того было ховать? Ладно, за Мишку я ручаюсь, но второй, Колька Анохин, так тот ведь совсем пацан, у него что? Ветер в башке. Прижмет кто покрепче — враз доложится. — И, коротко высморкавшись, буркнул: — Того и гляди, спьяну бабе какой сболтнет.

— Чего каркаешь, зараза? Расселся, как сволочь, и каркает, и каркает... — Прораб замахал обеими руками: — Заткнись, без тебя тошно!

— Да я-то здесь при чем? — набычился рабочий. — Я, что ли, заставлял их мертвяков закапывать...

— «Я, не я»! Да какая теперь разница? Сам говоришь: оба по уши в этом дерьме. И Колька с Мишкой там же. Ты у них старший, вот и припугни чем-нибудь. Или заплати. Короче, заткни, как хочешь!

— Да не в этом дело. — Филин досадливо поморщился.

— А в чем еще?

— Говорю же вам. Колька молодой еще, дурной. Чего несет — сам не знает. Вот давеча мне про вурдалаков весь вечер буробил. Мол, как луна цельная — так сразу труп... — Рабочий почесал затылок.— Оно вроде и верно: после луны покойничков-то находим. Только все одно — не верю я в оборотней.

— Иваныч, надо что-то делать... — помолчав, сказал Семин, сел на стул в самом темном углу комнаты и затих. Лишь изредка доносился его глухой стон.

Филин медленно сморгнул.

— Так и я про то. Скоро мертвяков прятать негде будет. Ну не дороги же ими вымащивать.

— «Вымащивать...» Только как теперь в милицию обращаться? А? Спросят, почему, мол, сразу не заявили? Раз не заявили, значит, что-то не в порядке. По допросам затаскают. А если самого убийцу не найдут, так и нас могут того... — Он многозначительно замолчал.

Филин невесело усмехнулся, и без того темное лицо его стало еще темнее.

— Геннадий Михалыч, так нам уже один хрен, сами собой эти мертвяки не рассосутся. А менты ежели объявятся... Мы им даже объяснить ничего не успеем. Думаешь, они преступников искать станут? Во! — Он выставил вперед кукиш. — Да на кой им это надо! Кто приказал трупы закапывать? Семин да Филин. Значит, вот они убийцы и есть.

Семин побледнел:

— Ну чего ты опять раскаркался? Что, они там дурнее нас с тобой? Рано или поздно, поди, разберутся...

— Может, и разберутся... — Рабочий глянул исподлобья, колюче. — Да только нам не этого бояться надо.

— А чего же нам еще бояться?

— «Чего, чего...» Вот ты, Михалыч, на нарах не сидел, Господь миловал, а я тамошние порядки хорошо изучил.

— Ну? — Семина передернуло точно от озноба. — Чего замолчал? Хочешь говорить, так не тяни, как кота за одно место...

— А ты сам подумай, что с нами в камере братки сделают, пока менты разбираться будут. У трупов видок-то ой какой непотребный! Уж какому психопату такое паскудство потребовалось, я не знаю, но не приведи Создатель за это ответ держать. Мы там с тобой и пары дней не протянем.

— Господи... — Семин вцепился пятерней в волосы. — Что же теперь будет?

Поиграв желваками, Филин устало обронил:

— Теперь ничего, а вот когда обнаружат их в том карьере да ляпнет кто лишнего — вот тогда пиши пропало. — Рабочий говорил с уверенностью обреченного человека, не раз жизнью битого и ничего хорошего от этой жизни уже не ожидающего. — Так с телом-то что будем делать, а, Геннадий Михалыч? Опять в карьер?

Не в силах произнести это вслух, Семин лишь головой кивнул.

Глава 3

— Что?! Еще через час? — Получив в пятый раз тот же самый ответ, Даша едва сдержалась, чтобы не перескочить через стойку компании «ЛОТ» и не убить служащую польских авиалиний толстенным расписанием полетов. — Вы что, надо мной издеваетесь? — кричала она на довольно сносном польском. — Да если бы я вылетела всего на час, на один-единственный паршивый час позже, то уже давным-давно была бы в Москве! Да я пешком бы туда быстрее дошла! Даже если бы шла задом наперед... — И, не переводя дыхания, выдала новую порцию жалоб и обвинений: — Я здесь уже пять часов! Меня там люди ждут, мой телефон разрядился, и никто не знает, куда я пропала!

Услышав это, служащая несколько оживилась:

— По этому поводу, млада пади, можете не переживать: в московском аэропорту регулярно сообщается вся необходимая информация о вашем рейсе...

— В московском аэропорту необходима я, а не информация о ВАШЕМ дурацком рейсе! — рявкнула Даша.

Девушка в красной пилотке смущенно улыбнулась и развела руками:

— Мне очень жаль. Может быть, я смогу вам предложить...

— Предложить? — Разъяренная пассажирка буквально кинулась на стойку. — Что вы можете мне предложить? Опять выпить? Я бы с удовольствием, да жаль, что больше не влезает! Вот! — Каким-то зверским жестом она чиркнула себя большим пальцем по шее. — Я сыта по горло и вашим вином, и вашим сервисом, будь он трижды проклят... Да я, что б вы знали, в жизни столько с утра не пила!

У сотрудницы авиакомпании глаза стали совсем несчастными:

— Мне очень жаль, млада пани.

— Вам жаль! Вам жаль! — Широкий ассортимент выпитых на голодный желудок напитков ударил в голову с неожиданной силой. — Да вы понятия не имеете, что означает это слово!.. — Голос вдруг сорвался, в нем отчетливо появилась слеза. — Так я вам кое-что скажу. Что б вы знали: у меня в Москве умирает подруга, а я вынуждена торчать в вашем чертовом аэропорту и выслушивать бесконечные «мне очень жаль»!

Поняв, что каждое новое оправдание лишь усугубляет ситуацию, сотрудница польских авиалиний застыла с вымученной, совсем не плакатной улыбкой, давая понять, что больше не произнесет ни слова. Даша это поняла. Не надеясь получить ответ, выругалась на трех языках, отошла от стойки и рухнула в кресло, которое уже успела возненавидеть каждым сантиметром седалища. Хорошо одетый пожилой мужчина, подброшенный ударной волной, нервно вздрогнул. Замешательство на его лице сменилось недовольством, но он тем не менее приподнял шляпу и слегка поклонился:

— Млада пани...

Вежливые все-таки эти поляки.

— Простите, — Даша попыталась улыбнуться в ответ, — простите, если потревожила вас. Обычно я веду себя более сдержанно.

Мужчина ответил улыбкой, но издерганная транзитными невзгодами пассажирка отчего-то приняла фальшивую любезность за хороший знак и улыбнулась в ответ. После чего решила поделиться с первым встречным, ни в чем не виноватым перед ней человеком, всеми своими невзгодами.

— Вы не поверите, — торжественно заявила она, — но я сижу в этом аэропорту уже больше пяти часов, — и выдержала долгую паузу, позволяя собеседнику задать вопрос.

К ее несказанному удивлению, вопроса не последовало. Несколько обескураженная этим обстоятельством, она продолжила чуть с меньшим энтузиазмом:

— Что-то случилось в этой чертовой Америке, и самолет, на который я должна пересесть, завис. — Она снова помолчала. — Причем не в воздухе, как логично было бы предположить, а в каком-то непонятном аэропорту и...

— Я в курсе, пани, — кротко заметил мужчина. — Я тоже дожидаюсь этого рейса.

— В самом деле? — Даша взглянула на человека по соседству почти уважительно. Нечасто встретишь столь уравновешенный характер. — И вы так спокойно говорите об этом?

На этот раз поляк улыбнулся более открыто:

— Я медик, млада пани, хирург, в моей профессии всякие эмоции противопоказаны.

— Хирург? — Даша вдруг тоскливо поморщилась. — Боже мой, какой ужас...

— Почему же ужас? — Поляк глянул недоуменно. — Извините, но я вас не понимаю. Я горжусь своей профессией и не знаю миссии благороднее.

— Да, конечно, все это так... Но резать живых людей! — Рыжая голова осуждающе качнулась из стороны в сторону. — Это, знаете, как-то... противоестественно.

Возникающие в диалоге неловкие паузы, которые, впрочем, замечал только один из двух собеседников, заполнялись громкой, хорошо поставленной речью диктора. Ровный голос, звучащий из репродуктора, создавал успокаивающий фон: «Attention, please...»

— Проблема в том, млада пани, — холодно парировал новый знакомый, — что если живых людей не резать, то они очень быстро становятся людьми мертвыми. Это, безусловно, процесс более естественный, но по странному стечению обстоятельств большинство человечества предпочитает именно первый вариант.

— Тоже верно. — Даша задумчиво смотрела вдаль. — А вы какой хирург?

Взгляд поляка вдруг стал ускользающим.

— Я бы предпочел поговорить на другую тему, — сухо ответил он. — Тем более что хирургию вы, судя по всему, не слишком жалуете.

Впервые за все тяжелое утро ореховые глаза оживленно сверкнули.

— А хотите, я угадаю?

Поляк несколько удивился:

— Попробуйте.

— Вы женский врач.

Незнакомец удивился еще больше:

— Да, но... Как вы догадались?

— Все очень просто, — Даша прищурила один глаз. — У меня друг — стоматолог.

— Стоматолог? — На лице случайного знакомого обозначился напряженный поиск причинно-следственной связи. — Простите, я не понял. Это ваш друг сказал, что я женский врач?

— Разумеется, нет! — Даша, казалось, обрадовалась его несообразительности.

— Тогда, боюсь, вам придется объяснить...

— Все очень просто. Мой друг рассказывал мне, что никогда не признается, кем он работает, особенно если знакомство происходит во время завтрака, обеда или ужина.

— М-м-м... И почему?

— Он утверждает, что, едва заслышав слово «стоматолог», люди раскрывают рты с такой скоростью, что даже не успевают проглотить разжеванное. — Она молитвенно сложила руки перед собой и, состроив страдальческую гримасу, жалобно запричитала: — «Доктор, дорогой, вы могли бы спасти этот зуб? Что? Вам не видно? Минуточку, сейчас я салат сдвину, и вы все замечательно разглядите... Ой, да вы не обращайте внимания, что корешки черные, они еще очень крепкие... И здесь вот, под бифштексом, у меня, да, возле самой десны, знаете, так реагирует на горячее! Нет, нет, что вы, доктор, это не кариес, это перец...» Кстати, — веснушчатое лицо приняло нормальное выражение, — хорошо, если во рту бифштекс или хоть какое-нибудь мясо. На рыбу, например, у моего приятеля аллергия.

— Что? — ошалело переспросил поляк.

Даша наклонилась к нему и повысила голос:

— Я говорю: у него аллергия, а тут вдруг изо рта какая-нибудь стерлядь выглядывает.

У случайного знакомого взгляд стал, как у той самой стерляди — дикий и непонимающий.

— Простите?

Даша про себя чертыхнулась: собеседник оказался явно глуховат.

— Так вот, свою визитку, — подвела она итог, — мой приятель дает только в официальной обстановке, и то, когда прощается.

— Все это очень интересно, — пробормотал поляк, — но при чем здесь моя профессия?

Невозможно было представить менее сообразительного человека. Она снова повысила голос:

— Мой приятель говорил: на этой земле его держит одна мысль — что гинекологам приходится еще тяжелее. Особенно на банкетах. Одно дело — рот раскрыть, и совсем другое...

— Я надеюсь, это шутка? — вымолвил новый знакомый, когда к нему вернулась способность говорить.

— Отнюдь. — Даша смотрела совершенно серьезно. — Вы же не дали мне свою визитку.

— Но вовсе не оттого, что побоялся каких-то особенных вопросов с вашей стороны. — Рука нового знакомого невольно потянулась к нагрудному карману. — Просто мне показалось, что наша встреча слишком кратковременна и случайна для того, чтобы у меня появилась возможность оказать вам профессиональную помощь. — С этими словами поляк протянул свою визитную карточку.

— Неужели? — Даша взяла визитку. — «Доктор Матеуш Ковальски, женская клиника в Варшаве».

— Разумеется. Я врач, и оказание консультационных услуг входит в круг моих прямых обязанностей, где бы это ни происходило.

— Даже в аэропорту?

— Даже в космосе.

На веснушчатом лице нарисовалась злорадная улыбка.

— Тогда, может, вы просветите меня: Цихлозома — это инфекционное или раковое заболевание?

— Цихлозома? Что-то очень знакомое... Это по-русски?

— Да.

Поляк задумался: