«Сидят седые старушки…»
Пер. А. Гинзай
Сидят седые старушки Под дремлющей синагогой, На грани прибрежной, туманной, Меж сном и явью убогой. Сгорбившись, молча, печально сидят В отблеске дня, что угас. Прядется нить, и они все плывут В закатный, последний час. Молитвенник всем горизонтам открыт, Склонившимся, чтобы увидеть Мир света, что чудится сам себе, Витая меж буквами книги. Минуты молчанья и мира текут К просторам иных берегов, И в долгой, прозрачной их череде — Сиянье во веки веков. Лишь там начало сольется с концом В тайне, для нас нерешимой. С листов обветшалых возносятся ввысь Райских деревьев вершины. Их сень превыше бренных небес Со всем, что дышит под ними. Лишь солнце желтым огнем горит, Как Всемогущего имя. Сидят седые старушки Под дремлющей синагогой, На грани прибрежной, туманной Меж сном и явью убогой. Проливается даль…
Пер. Р. Левинзон
Проливается даль в голубое, Свет сверкает, как в поле серпы. Кто зовет меня за собою? Сердце — дикая птица судьбы. Что за грусть без причины, без груза, Тает, словно туман над рекой. Уходя, я касаюсь мезузы, Словно бедный проситель какой! Я кого-то в пути повстречаю, Повстречаюсь в пути со зверьем, И тропинки звенят мне с печалью, Мы с душою моею вдвоем. Дай идти мне одной по дороге, Дай молитву простую шептать, Опаленная мыслью о Боге, Буду Господа благословлять. Что за грусть! Эти дали вечны, Нет границ, есть пути Твои, И в раскаянье пред бесконечным Умоляю о небытии. Выйди в дождь
Пер. А. Гинзай
Выйди в дождь, под сполохи в небе, В вольный мир грозовых потоков! Закипает в стволе и в стебле Кровь бунтарская смол и соков. Слушай! Твой одинокий зов, Отраженный, вернулся к тебе. Возвращенное эхо шагов, Разрешенье ступить на рубеж. Твое тело плывет, твои плечи Одиночество оперяет. «Жизнь! Да славится жизнь!» — крылья плещут. «Жизнь!» — неслышимый глас повторяет. «Как легка тонконогая птица!..»
Пер. А. Гинзай
Как легка тонконогая птица! Как покров ее мягок и ярок, Златотканной парчою струится! Да, мне дорог этот подарок. Пара крыльев — лесные тени, Синей зеленью светит око — Отблеск ей лишь видного неба Там, за кружевом клетки, далеко. И вошли в мой дом приглушенно Шумы, запахи вод незримых, Шорох, шепоты дивных растений — И остры, и неуловимы. И тоской переполнилось сердце, Стародавней жалобой страстной, Словно память нездешней родины Поднялась волною неясной. Стены комнаты взмыли высоко, Растворилась кровля в ночи, И горит, подъятое к звездам, Лицо мое — пламя свечи. Фаня Бергштейн
Сбор винограда
Пер. В. Глозман
Сбор винограда! Ножницы в одной руке, В другой — корзина. Уверенно пойду Между рядами. Виноградные кусты Как будто преклоняют Колена предо мной И дарят от обилья своего Мне прямо в руки, Сваливая грозди В мою корзину — Затихшие, насыщенные, — Словно Долг всей жизни выполнили, Словно Награду видели Еще при жизни. Как будто Дохнуло утро еле-еле На виноградные кусты, И вдруг покрылись гроздья Туманом. Как будто Бледным лунным ореолом Полили виноград — Он побелел, Засеребрился, — Как будто солнца жаркий свет Вдруг запалил мой виноградник И гроздья Улыбнулись мне… Срезай, бросай Рука В корзину, ждавшую с тоской, В нее, стоявшую пустой Почти что год. И это ножницам отрада — Богатство лунное стяжать, Обилье буйное срезать, — Сбор винограда! Все началось…
Пер. Я. Хромченко
Все началось, как будто, с ноготка, А кончилось в гумне — в руке рука. Вначале был прикосновений след, А кончилось — «Вот ты…»[8], кольцо, обет… Он думал просто голову вскружить, Лукавым языком владел сполна, Хотел он целовать, ласкать, любить, А я потом — весь век вздыхай одна! Но я ловчей, его я проучу: Поймав разок, уже не отпущу! Вначале был прикосновений след, А кончилось — «Вот ты…», кольцо, обет… Я знаю
Пер. Я. Хромченко
Чирикнула птичка в окно при вступлении дня — Намек: это ты посылаешь привет для меня. Пушистое облачко в утренней голубизне — Сигнал: это ты письмецо посылаешь ко мне. Вот поезд, взывая, свистит из ночной темноты — Твой голос звучит издалека: здорова ли ты? Прислушайся — ветер ответ мой приносит во мгле: Письмо посылаю на бабочки тонком крыле. Мирьям Бернштейн-Кохен
Мы, матери
Пер. автора
Ты вся в поту, в крови, И вопль звериный Прорвал твой сжатый рот, И каждый нерв дрожит, встречая волны страха; Вонзились ногти в белизну простынь, Зрачки расширены страданьем, вопрошая: — За что?.. За что?.. Настал твой судный день, Последний суд настал! — Зерно зачатья бытия в тебе созрело, И налилось, и стало человеком, Рожденным жизнью, чтобы славить жизнь. И в пурпуре зари Восходит чудо мира: Ты — Мать! Ты мать, И в каждой капле молока Ты передашь ему как гражданину мира И теплоту души, и доблесть сердца и ума. И он всосет в себя Любовь и жалость к человеку-брату. Из уст твоих услышит, Что он лишь винтик маленький, Не боле, В машине жизни, мощной и святой. Все это он из уст твоих услышит! Но если ты, вопя, На труп безмолвный сына Бросишься в слезах, Срывая с тела своего одежду И обнажая груди, Что дали жизнь ему и мысль, и силу, И если безразличными глазами Посмотрит смерть на то, Что было для тебя отрадой жизни всей, На то дитя, которое убито Среди колосьев на твоих полях, На виноградниках, тобой взращенных, И между тех садов, Где ты, струями пота истекая, Трудилась, и сажала, и растила, — Так знай же, мать, и ты виновна в том. Да, да, и ты! Во всем подлунном мире, Под равнодушным сводом голубых небес Вооружен весь мир, И брат на брата встал, С корнями вырывая все живое Из сердца исстрадавшейся земли, А ты молчишь? Твоя душа исхлестана бичами смерти, А ты замкнулась в немоте? Зачать сумела, выносить его, Взрастить и выкормить, Но защитить твою же плоть и кровь Бессильна ты?! О мать! Твой голос громче орудийных голосов, А руки тверже и сильнее стали, Так взвей же белый флаг над головою мира! Руками, что качают колыбель, Всем телом, знающим любовь и материнство, Дорогу паровозам прегради, Вцепись ногтями в страшные колеса, Везущие в кровавый ад сынов твоих, И крикни: — Люди, люди! Довольно крови и вражды! Зажгите солнце братства над собой! Мы братья, все мы братья! Не для убийства мы рождаем вас, Но если вы своими же руками Жизнь праведную будете казнить, Мы перестанем эту жизнь творить! О люди! За мира мир идем сражаться мы — Мы матери всех родин и детей!.. Иона Волах
Чудовище-серна
Пер. Р. Левинзон
И все птицы были в моем саду, И все звери были в моем саду, И все пели горечь моей любви. И чудеснее всех пела серна, И песня серны была мелодией моей любви. И голос зверей молчал, И птицы не кричали. И серна взбежала на крышу моего дома И пела мне песню моей любви. Но в каждом звере есть чудовище Так же, как в каждой птице есть что-то странное. Так же, как в каждом человеке живет чудовище. И чудовище-серна кружилась по саду, Когда птицы повесили головы, Когда серна пела, А звери дремали, Когда серна пела, А меня словно не было, когда серна пела. В тот нежный миг ударила меня по волосам, И все птицы улетели, И звери скрылись. А серна упала с крыши и разбилась. А я убежала. И в саду моей любви чудовище запирает Черную и злую, как забвение, гориллу. О море, небо
Пер. С. Гринберг
О море, небо, окутайте меня туманами, проникая в марево глаз моих, Ваши белые чайки прильнут, приседая, в трепетании крыл к высоким шестам, чтобы стать парусами живыми на моем корабле. Осторожные рыбы взлетят отовсюду осколками стекла, что разбивают на счастье на свадьбе. Дождь хлынет косой, как будто намереваясь омыть сладость лица моего в самом начале, чтобы иные раскрыли потоки уверенные и теплые. Ай, душа, вихревой ветр. Закружусь кругами. Остудите голову горячую мою, Пусть медузы сплетут в прозрачный венок, стены-ткани сомкнут пеленой на глаза, чтобы вновь на волнах, словно знак и намек возвращенья. Шаловливо, легко, пройду спокойная в меланхолии, Украшенная переливчатыми жемчужинами любви. Пусть водоросли мантией покроют мне плечи, что не смогут близкие мои меня уловить. Мой корабль предстанет — возникновенье его — только единый раз. Предсномстихи
Пер. С. Гринберг
(А пропо Годар[9]) Намекают нам, что вот есть и другой секс. Хорошо, что кто-то знает об этом, что это есть. И если есть другой секс, то пускай при ведут его сюда, мы узнаем его и тогда от кровенно поговорим, что вот он или нету его. Что мы ведь уже утомленынчеочень от наших жен и подруг девственниц, и все это время показывают в картинах, что вот взаправду что-то есть другое, и мы сквозь роздых чувствуем, что это не зря. И если есть другой секс в мире другом, женщины новые и знающие, то от чего не приведут сюда нескольких, чтобы они на учили наших жен усталых, и может быть кста ти откроют границы, а то мы ведь утомленынче и зажатычересчур мы здесь. Два сада
Пер. С. Гринберг
когда один сад — все его плоды желтые, спелые и весь он округлый, и еще один сад — все его травы и деревья тонкие, тонкие, и когда округлый сад чувствует тонкий сад, чувствует округло, и когда тонкий сад чувствует округлый сад, чувствует тонко, и округлой этой роще садовой нужна тонкая, и тонкой этой роще садовой нужна округлая, и в округлом саду от каждого плода восходят и опускаются трубы трубчатые, и в тонком знаки направления, и по трубам проходят раздаваясь голоса спелых плодов, и в другом в тонком саду голоса нету, и округлому саду нужна тишина, и тонкий сад влекут голоса, и когда чувствует округлый сад тонкий сад, докатывает голос до края плодов и не восходит по трубам, и живет округлый сад формами жизни своей, и когда чувствует тонкий сад округлый сад ударяют символы-знаки верные его по верным плодам и играют, так играет тонкий сад в тишине, в тишине. Леа Гольдберг
Город[10]
(Из цикла «Тель-Авив, 1935»)
Он дышал еще запахом нового дома, Нежилой пустотою открытых окон, Волшебством новизны, непонятно знакомой, Точно дважды приснившийся сон. Опоясанный морем и зноем, хранил он Тайны раковин, залежи древней тоски, И томимые жаждой сбегали пески На заброшенный берег, расписанный илом. Кольца дыма
Пер. Э. Готесман
1
«Тени дыма по стенам легко летят…»
Тени дыма по стенам легко летят Вверх — за кольцом кольцо. Смотрят часы — и не могут понять, Так спокойно мое лицо. Стрелки часов — кверху, как брови: «Что происходит с вами? Или собираетесь горечь дней Грызть тупыми зубами?..» Покой по ошибке забрел в этот день. Свернулся и спит, как кот. Со стен мне его улыбается тень, Как дымных колец полет. 2
«Подкрался вечер…»
Подкрался вечер. Печально это слово. Опять заныло сердце у меня. В вечерний час дверь запираю снова, и я одна до завтрашнего дня. Сквозь ставни тени в комнату влетают, Садятся, окружая лампы свет. И так загадочно и трепетно мигают, глядя на мой дрожащий в зеркале портрет. Глумятся окна надо мной, насмешку пряча, Лишь лампа сверху сокрушается: «О, Боже! Сейчас они заголосят, заплачут — Та в зеркале и та, что на нее похожа»… Лисьи песенки
Пер. Э. Готесман
1
«Два образа мне удалось сберечь…»
Два образа мне удалось сберечь Из сказок детства: осень и лисицу в чаще. Я слышу, как загадочна их речь, Сложна, мудра, как смех сквозь плач дрожащий. Они как призраки… Кричит мне желтый лист: «Лови, лови, я твой», — и с ветром улетает. «Я твой, я твой — лови!» — зовет злаченый лис, И смотрит умными глазами, не моргая. И сердцу хочется бежать по их пятам Тропой извилистой… Но вдруг мне ясно стало: В них — вечности рубеж. Жизнь смерть встречает там Стой, сердце, не гонись, пока ты не устало. Меж листьев золотых я в мой осенний час Пройду, и средь деревьев в золотом уборе Засветятся мне свечи лисьих глаз, Мелькнет насмешка смерти в лисьем взоре. 2
«Виноград крадут лисы малые…»
Виноград крадут лисы малые. Между лоз — следы лисят. Грозди лоз гнут лисы малые. Ведь уже созрел виноград. Лисы малые, как вас догнать? Как мне за вами поспеть? Разве можно сказку в саду поймать И на ключ запереть? Разве в клетке удержишь улыбки свет, Ускользающую любовь? Завтра утром в песке будет новый след: Виноградник ограблен вновь… Деревья[11]
Пер. Т. Должанская
5 На том конце деревни пес пролаял, Здесь канула звезда меж темных тополей, И босоногий шаг по озими полей Прошелестел невнятно и растаял. Река раскинулась беспечней и вольней — В тиши она от гнета бурь очнулась. Сквозь негу дремы дерево коснулось Дрожащей ряби отсветом ветвей. Вот вспыхнула заря и в первом свете Шагают наши маленькие дети, Бесстрашно устремив на солнце глазки. И светлый луч струится в их крови, Как теплый ток от корня до листвы, А ветер льнет к кудрям их с тихой лаской. О цветении[12]
(Терцины)
Пер. О. Файнгольд и А. Пэнн
Посвящается Аврааму Бем-Ицхаку
1 Цветенье клещевины, свершившееся за ночь. Горячий след румян по листьям полоснул. Аллея жмется к изгороди пьяной. Сомлевшее на пастбище, ко сну Плетется стадо. Высь взволнованная катит Барашка облачного белизну. Как преломленный луч в бурливом водопаде, Все это промелькнет и в запахах полей Все возродится вновь. Трава в крови заката Нежна и будто бы растет из тишины моей. 2 Старуха. Смуглолицая доярка. Над синью глаз — труда и лет седины. Ведро. Из хлева, пенистый и жаркий, Клубится пар. И вымени пучины Покорены заботой этих рук — Так морякам канат покорен длинный. Безоблачные дали по утру. Стан женщины над белым изобильем. И, замыкая будней светлый круг, Волшебница, колдуя, правит былью. 3 Что смерть в окно заглянет, знали мы. Был взгляд ее, вопящий и бездонный, Прозрачно-холоден, как пелена зимы. Сквозь эту пелену, мерцая, плыл Огромный желтый мир нагроможденный: Столицы, реки, толпы весен, пыл Оживших красок на дорогах талых. И он шагал, груженный через край. Так в час заката вол усталый К гумну волочит урожай. 5 Как мчались поезда! Воспоминанья О родине над рельсами горят. Бурлящая вода, мечей бряцанье. Впивался в ночи мучеников взгляд, Куда-то увозимых. Жизнь молчала. Тень от ветвей, осколки света, ад — Во тьме окна. Молитва зазвучала, И чей-то шепот вдруг рассказом стал О сыне и о доме у причала. Как безвозвратно мчались поезда! 6 В саду цветенье молодое стонет, Ему бы только жить и жить скорей! В глазах у нас его раскраска тонет. Огонь и страх в дыхании зверей. Легка луна, застывшая в прохладе, И все так чутко-двойственно при ней. А ночь живет в крови, и в аромате, И в смерти этой, в страстности хмельной. Все звезды зацвести бы рады В тиши руки родной. 8 Как сердце умирающее наше Дню новому преподнесем с зарей? Вино в бокале бродит, как и раньше, И небо опоясано дугой. Рассвет — на нивах пляшет и в горах он, И солнце жмется к озеру щекой. Лишь мы, парализованные страхом, Лишенные мечты, познав урон, Цветущую расстелем землю прахом, Как траурный венец в день похорон. 9 Звезда, покинутая в дебрях мрака. Рев моря. Бьет в отчаянье волна. Пустыня. Ветров черных передряга. И глыбы тьмы столпились у окна. Ночное небо воем вод отпето. И лишь звезда далекая одна — Бутон зеленый, нежный, искра цвета — Ведет, как вестник сбыточности сна: Быть может, между полюсами света Взошла, взошла вселенной всей весна. Я шла тогда
Пер. В. Глозман
Я шла тогда, Как будто кто-то был в меня влюблен. Руины хохотали на полях И ветер — там, в могучих небесах. Я шла тогда, Как будто снилась я кому-то. В ночи рождались, расцветая, бездны, И море-зеркало меня нарисовало, И будто некто обо мне стихи слагал. Я шла, и в мир иной войти пришлось, И там, казалось, что-то началось. «Красивый, древний гимн…»
(сонет)
Пер. В. Глозман
3 Красивый, древний гимн, который как-то[13] Осенним вечером пропел ты мне, Когда трудился дождь в моем окне, И в песнь твою врывался гром бестактно, — Глубокий звук его — органный звук; Мотив был легок для запоминанья, Чужой язык, нездешнее сиянье, И воспаленный, в алых маках, луг. Стучало его сердце — за дождем, За каплями, измученным окном, За много миль от темного заката, В сиянье, где пропал его ответ, И в тяжести упитанного сада… Была ли я в той песне — или нет? В этот день
Пер. Л. Владимиров
Хлеб режут в этот день, В корзину сыплются плоды, Под отчий кров приходят сыновья, И ожидают дочери в дверях. Идут по небу облака, Чтоб сад, чтобы поля благословить. И в городе, у входов на базары, Благоуханье сливок, запах масла. Искрится рыбья чешуя, И льется в этот день вино. Да как ты в этот день умрешь, душа! Прекрасен, полон день, Он собран, прост, Он свет, Он день — Такой же день, как все! Да как же отправляться на покой, Когда еще не стихнул голос дня, Да как же ты, душа, простишься с днем, Когда еще не смолк дневной народ, Да как же, как ты с трауром пойдешь, Когда еще не стихнуло веселье, И как ты встретишь вечной ночи тьму, Привета не послав звезде вечерней, первой? «Неужто мы дни всепрощения узреем…»
Пер. Э. Готесман
Неужто мы дни всепрощения узреем глазами своими? Полями пройдешь ты, где путник наивный прошел. И будут клевера листья ласкаться с ногами босыми, и жнивья будет сладок укол. Или дождь на тебя налетит; капли роем По лицу, волосам, по плечам, по груди застучат, И от свежести этой засветится сердце покоем, Как край тучи, на солнце лучась. Все спокойнее будешь вдыхать в себя запахи пашни, И из зеркала луж будет золотом солнце светить. И все просто, все ясно, доступно и вовсе не страшно, И можно, и можно любить. Ты пройдешь по полям, осененная помыслом горным, По дорогам, что корчились в муках, в крови целый век. Вновь чиста будешь сердцем, скромна и покорна Как трава, как простой человек. Сосны
(сонет)
Пер. В. Глозман
Здесь не услышу голоса кукушки, И дерево не спрячется в снегу, Но среди этих сосен, на опушке, Я снова с детством встретиться могу. Звенят иголки сосен: жили-были… А я сугробы родиной зову, И этих льдов густую синеву, И песен тех слова, слова чужие. Быть может, только перелетным птицам, Которых держит в небе взмах крыла, Известно, как с разлукою смириться. О сосны! Родилась я вместе с вами, Два раза вместе с вами я росла — И в тот, и в этот край вросла корнями. Элул[14] в Галилее
Пер. Я. Хромченко
I На сто молчаний слез мне не достало. Вершины гор. Безмолвие вокруг… Среди колючек мы брели устало Под ветром, устремившимся на юг. Лишь на распутье — старая маслина, С корней до серебрящейся вершины Печально-одинокая, как ты. Трепещут на ветру ее седины… Среди шипов спускался путь наш длинный — До полной темноты. II Средь желтых гор осенней Галилеи, Сухой элул еще не перейдя, Когда из трещин выползают змеи И, извиваясь немо, ждут дождя, Как жажду доброты твоей в печали, Как дорожу сочувствием твоим! Смотри: деревья от плодов устали, И мы, усталые, подобны им. Последнее сияние
Пер. Я. Хромченко
Последнее сияние заката — Как золото безмерной чистоты. Стеклом, уже оплавленным, объяты Вершины гор и дальние хребты. Стоят неслышно голые деревья Под светом чередующихся лун, Как инструмент, загадочный и древний, С безмолвным строем онемевших струн. Остудит утро камня гладь литая, И птица, огибая дальний лес, Махнет крылом, в изгнанье улетая, И крикнет с остывающих небес. Любовь Терезы дю Мён
(Сонеты)
Пер. Р. Баумволь
Тереза дю Мён принадлежала к французской аристократии. Она жила в конце XVI века в окрестностях Авиньона, в Провансе. Когда ей было сорок лет, она влюбилась в молодого итальянца, воспитателя ее детей, и посвятила ему более сорока сонетов. Но после того, как этот молодой итальянец оставил ее дом, она сожгла свои стихи и удалилась в монастырь. Память о них сохранилась лишь в виде легенды в устах современников.
1 Болезнь моя проклятая! У света Любовью называется она. Как я презрением к себе полна! О, если бы ты знал, как тяжко это! Волос моих коснулась седина — С годами делаться мудрей должна. Но вот мой взгляд остался без ответа, — И я унижена, осрамлена. Зачем в свой ясный, предосенний день Должна страдать я, от любви робея, Должна робеть я, горестно любя? А ночью, как бы пряча душу в тень, Не ведая стыда, тянусь к тебе я И лишь тебя зову, хочу тебя! 2 Я не хочу, я не могу — поверь — Чтобы ты снился мне из ночи в ночь. Мне думать больше о тебе невмочь И трепетать при каждом стуке в дверь. От взгляда юных девушек, как зверь Затравленный, бежала бы я прочь. Победный блеск не в силах превозмочь, Он как бы говорит мне: «Пыл умерь!» Покой душевный был мне прежде мил. Я зрелостью своей не тяготилась, И страх меня ночами не томил. Тогда мне даже и во сне не снилось, Что встречи тайно ждать, лишаясь сил, Так сладостно, и в этом Божья милость. 3 Ты лучше бы прогнал меня в пустыню, Обрек бы на скитание, как встарь Отправил Авраам свою Агарь — Покорную наложницу, рабыню. Счастливее меня любая тварь. Пускай бы надо мною ты глумился, Мой гордый дух не так бы возмутился. Ты был бы для меня и Бог и царь. Но для тебя я — дама в высшем свете, Не дотянуться до моей руки. Здесь каждое движенье на примете. И я сжимаю втайне кулаки. Я в крепости. Тут стены высоки. Я страсть мою должна держать в секрете. 4 Гордыня! Сердце бедное в затворе! Должна ли женщина гордиться тем, Что красоте не внемлет? Это горе, Когда ты слеп, когда ты глух и нем. Есть дар любви. Дается он не всем. Как можно говорить тут о позоре! Тот, кто жемчужину отыщет в море, Преступник? — В том не соглашусь ни с кем! И разве грех, что избрала тебя я, Твоей пленилась скрытой красотой? В себя вобрать сумел ты столько света! Так драгоценный камень, собирая Лучи, нам дарит солнечный настой. Мы пьем глазами, в нас душа согрета. 5 Быть может, ты не так красив, быть может, Педанта равнодушный, трезвый взгляд Придирчивее бы судил и строже, И отыскал бы недостатков ряд. Того, кто лишь плохое видеть рад, Твоя ребячливость к себе не расположит. Но для меня ты — недоступный клад. Сравнила бы тебя с упругою сосной, Покрытою предутренней росой. — Ласкает ветер голубую хвою, — Иль с нежной сердцевиной голубой У пламени. Но образ мой любой Несовершенен, несравним с тобою. 6 Любовь меня не сделала слепой. Я вижу все отчетливо и ясно. Рассудок сердцем управляет властно, И дни идут унылой чередой. Обманчивые грезы, как запой. И пробуждение от них ужасно. К утру я брошена волною страстной На берег безнадежности тупой. И снова трезвый холодок в крови, И мысли, мысли — без конца и края… Моя любовь — зерно без прорастания. Праматерь Ева! Ты лишилась рая, Ты променяла пиршество любви На сладкий плод горчайшего познания. 7 Итак, мой друг, сгорают налету Мгновения, минуты и часы… Проходят дни, и я на их весы Кладу бессилие и немоту. Когда же время подведет черту, Лишь лунный цвет, коснувшийся косы, Напомнит про погибшую мечту, Про всю мою земную суету. Нет, не хватило духу у меня, Чтобы в Гивоне солнцу приказать: — Замри и время приостанови! И вот уж ночь идет на смену дня… Но светлый час могу я задержать. Он мой навеки! Он в моей крови! 8 За окнами дождя косые струны. Огонь в камине разожги, мой друг. Жар закурчавится золоторунный, И отблески запрыгают вокруг. На фоне осени твой образ юный Свеж по-особенному и упруг. Пылает сердце — жертва злой фортуны. Холодный ум в объятьях зимних вьюг. Тебя обманываю от души: За материнство выдавать должна я Свою огнем пылающую страсть. Но ты будь ясен, этого не зная. Здесь, возле тлеющих углей мне разреши Часы любви себе на память красть. 9 Из твоего и моего окна Виднеется один и тот же сад. Я ко всему, что твой ласкает взгляд, Душою всею приворожена. И песня соловьиная слышна Одна и та же нам всю ночь подряд. Внимая ей, мы дышим как бы в лад, И нас роднит взволнованность одна. А каждым утром старая сосна — На ней твой взор росою голубою — Меня встречает трепетным приветом. На все смотрели вместе мы с тобою, Но ты понятья не имел об этом. Об этом думала лишь я одна. 10 О, как прекрасен город был в тот день! Горами окружен, простерся он. Вдруг древности его исчезла тень, Он светом глаз твоих был озарен. А строгий камень башен и колонн Твоей улыбкой юной был смягчен. А переулки — со ступени на ступень Их бег к твоим стопам был устремлен. Вселенную обняв счастливым взглядом, Два дерева — стояли мы здесь рядом, Ликуя от корней и до вершины. Мы очарованно смотрели вдаль — Чуть тронутая сединой маслина И пышно расцветающий миндаль. 11
