Я себя до конца рассказала. Сборник стихов израильских поэтесс

Я себя до конца рассказала

Стихи израильских поэтесс

Рахел

(Рахел)

Голос горлицы…

«Цветы показались на земле, время пения настало, и голос горлицы слышен в стране нашей».

(Песнь Песней 2:12)

В создании еврейской поэзии женщины принимали участие уже в глубокой древности. Нередко поэтическое творчество древних озарялось пророческим даром, и Библия сохранила имена поэтесс-пророчиц — Мириам и Деборы. Когда после исхода из Египта в морских водах погибло воинство фараона, пророчица Мириам (сестра Моисея) взяла в руки тимпан, «и вышли все женщины за нею с тимпанами и в хороводах. И воспела им Мириам: пойте Господу, ибо высоко Он превознесся, коня и всадника его вверг он в море» (Исход 15:20–21). Пророчица Дебора была в числе судей, возглавлявших колена Израилевы. Когда ханаанеяне, имевшие сотни колесниц, стали угрожать северным коленам Израиля, она призвала народ дать отпор врагу и возглавила вместе с военачальником Бараком ополчение из десяти тысяч человек, которое наголову разбило неприятельские войска в Изреэльской долине. Знаменитая «Песнь Деборы», с большой поэтической силой воспевающая эту блестящую победу, составляет пятую главу книги Судей.

Когда народ укрепился на своей земле, «каждый под своей виноградной лозой и под своей смоковницей» (I кн. Царей 5:5), появились песни, воспевающие жатву и сбор винограда, стрижку овец и другие эпизоды сельского труда. Часть их, возможно, сочиняли женщины. Своих сыновей, мужей и братьев, возвращавшихся с поля брани, матери, жены, невесты встречали хороводами и радостными песнями. Бытовали трогательные колыбельные, любовные и свадебные песни. Жемчужиной поэтического творчества является молитва Ханны — матери пророка Самуила (I Сам. 2:1-10).

Коренным образом изменилась ситуация в годы изгнания (галута). Еврейская женщина по-прежнему пользовалась глубоким уважением и была равноправна, но ее жизнь, как правило, замыкалась узкими рамками семьи. На нее нередко возлагалась также обязанность добывать средства к существованию, когда муж всецело отдавался изучению Талмуда. В силу этого образование, которое получали девушки, было весьма скудным и сводилось обычно к умению выполнять религиозные предписания. Неудивительно, что на протяжении многих столетий мы не встречаем женщин среди писателей и поэтов, пишущих на иврите. И лишь в период Хаскалы (Просвещения) в литературе появляется первая еврейская поэтесса — Рахел Морпурго. Все ее творчество пронизано любовью к Сиону, страстной мечтой о возвращении на Святую Землю и о возрождении ее былой славы.

В 90-х годах 19 века по всей черте оседлости царской России и далеко за ее пределами прозвучало стихотворение «Сион». И сразу приобрело широкую популярность имя автора — Сары Шапира. Это стихотворение читали на собраниях молодежи и литературных вечерах, заучивали наизусть и декламировали на семейных торжествах, включали в хрестоматии и сборники. То был период национального пробуждения народа, предшествовавший сионизму и известный в истории под названием «Хиббат Цион» («Любовь к Сиону»). Простые, бесхитростные строки о готовности на любые жертвы ради возвращения в Сион нашли живой отклик в тысячах сердец.

Когда в Эрец-Исраэль устремились пионеры-халуцим, чтобы трудом и потом возродить древнюю родину, в их числе было немало девушек. Голос женщин громко зазвучал в еврейской поэзии.

В 1909 году в потоке репатриантов так называемой Второй алии прибыла в Эрец-Исраэль замечательная израильская поэтесса Рахел (Бловштейн). Не голод и нужда, не гнет и преследования привели эту 19-летнюю девушку в страну предков, а высокие идейные побуждения. Под влиянием идей социальной справедливости и национального возрождения Рахел, дочь состоятельных родителей, решила своим трудом зарабатывать на жизнь и переселиться в Палестину, которая находилась тогда под властью турок. Изнеженная барышня очень быстро превратилась в энергичную труженицу. Суровая, полуголодная жизнь без всяких удобств не только не тяготила ее, но давала ощущение счастья и радости. Четыре года на родной земле пробудили творческий талант Рахел, дали силы преодолевать суровые невзгоды последующих лет, помогли стойко переносить удары судьбы.

Один из лидеров рабочего движения М. Бейлинсон опубликовал в 1928 году статью «Четверть века Второй алии», в которой в трагических тонах говорил о судьбе ее представителей. Рахел ответила ему статьей «Жертвы?».

«Не жертвы мы, а дерзновенные победители, подобные альпинистам, под ногами которых разверзлась бездна, а они взбираются наверх и дышат воздухом вершин… Рано утром… отправляться в поле, в сад для очищающего, обновляющего, возвышающего соприкосновения с матерью-землей… И верить, и мечтать, и надеяться — разве можно такую жизнь назвать буднями?.. Бейлинсон видит героизм людей Второй алии в том, что они пренебрегли изобилием, которое имелось в диаспоре, и добровольно подчинились горестной жизни на опустошенной родине. А для меня вся суть в дерзновении быть счастливой и в готовности уплатить ценой жизни за это счастье на возрождающейся родине».

Эта статья Рахел, с большой силой выражающая ее жизненное и поэтическое кредо, — вдохновенный гимн сионизму и халуцианству. В очерке «У озера» с подзаголовком «Из воспоминаний киннеретянки» варьируется та же мысль:

«Чем скуднее была трапеза, тем веселее звучали молодые голоса. Благоденствия мы боялись превыше всего. Мы жаждали жертвенности, мученичества, вериг… во славу ее — Родины — святого имени. Помню, сажали эвкалипты на болотистом участке, в том месте, где Иордан прощается с Киннеретом и мчится на юг, пенясь по камням и заливая низкие берега. Опасно в продолжение целого дня дышать миазмами, и не одна из нас дрожала потом в лихорадке на своем убогом ложе. Но ни одну из нас ни на минуту не оставляло чувство признательности судьбе, и работалось почти вдохновенно»[1].

Такое мироощущение наделило долгой жизнью поэзию Рахел, сделало ее хлебом насущным не только для ее современников, но и для последующих поколений. Многие ее стихи о Киннерете, о жизни халуцим, о природе, о неразделенной трагической любви положены на музыку и пользуются всенародной известностью. Для них характерны искренность и простота выражения, интимность и доверительность интонации, предельный лаконизм. Ей были органически чужды риторика, выспренность, ложный пафос. Очень много в ее стихах образов, заимствованных из самой жизни, из нового быта. Вместе с тем ее творчеству присущ историзм. Она ощущает себя частицей древнего народа со славной историей и великими предками:

Да, кровь ее в крови моей и песня в песне неустанной. Рахел, пастушка стад Лавана, Рахел, праматерь матерей. (Перевод Я. Хромченко)

Есть у нее стихи, героями которых выступают Илья-пророк, верный друг царя Давида Ионатан, Хони ха-Меагел[2], дочь царя Саула Михал и многие другие. Историческая тема в этих стихах приближена к нашим дням и звучит весьма актуально.

Последние десять лет ее короткой жизни — это годы одиночества и тяжкой, безнадежной борьбы с неизлечимой болезнью, проведенные в отрыве от любимого Киннерета и от киббуца Дгания. И эти же годы стали периодом интенсивного поэтического творчества Рахел. Скромное по объему литературное наследие Рахел стало органической частью национальной культуры.

Современницей Рахел была поэтесса Элишева. Русская по происхождению (урожденная Жиркова Елизавета Ивановна), она в предреволюционные годы увлеклась ивритом и основательно изучила его в Москве на вечерних курсах. Влюбившись в своего учителя иврита Шимона Быховского, она в 1920 году вышла за него замуж, а в 1925 году вместе с мужем уехала в подмандатную Палестину. Начав еще в России переводить стихи с иврита на русский, она затем перешла на иврит и достигла значительных успехов. Ее короткие лирические стихи, музыкальные и искренние, пришлись по вкусу читающей публике. Вскоре она стала писать и прозу — рассказы и повести, опубликовала роман, часто выступала в периодической печати с рецензиями.

Стихи Элишевы близки по характеру и стилистике творчеству Рахел, но в них нет трагедийного накала страстей, типичного для стихов Рахел. Элегическое начало, тихая грусть о невосполнимых утратах и несбывшихся надеждах — преобладают в лирике Элишевы. Она не была сионисткой, хотя и прожила четверть века на земле Израиля. И если, издав в молодости две книги стихов на русском языке, она потом писала только на иврите, это объясняется лишь тем, что древний и вместе с тем молодой язык очаровал и покорил ее. Сама поэтесса писала в своей автобиографии: «Меня очень увлек и воспламенил этот язык сердца и грез…» Литературная критика по праву называет ее прозелиткой иврита, подчеркивая уникальность этого явления. Литературовед X. Торен справедливо отметил во вступительной статье к сборнику ее стихов «Ялкут ширим» (1970):

«Поэзия Элишевы, как и поэзия Рахел, дополняет то, что отсутствовало в свое время в стихах ее современников мужчин. Мы имеем в виду легкость мелодии, утонченность чувств при передаче интимных переживаний, простые и чистые настроения, от которых поэзия нашего поколения успела отдалиться на изрядное расстояние. Легко и естественно, без риторики и украшательства передает поэтесса свою тихую тоску по крупице счастья и душевного покоя, которые природа отпускает нам так скупо».

Если поэтессы, о которых мы говорили ранее, пришли к Эрец-Исраэль и ее древней культуре издалека, из других стран и других литературных миров, то Эстер Раб — дочь Израиля. Ей не пришлось привыкать к суровым сельским будням с их нелегким трудом под палящими лучами солнца — она познала их с молоком матери в Петах-Тикве. Не было необходимости и специально приобщаться к языку Библии и пророков, ибо на иврите она произнесла свои первые слова и другого языка в детстве не знала. Естественно, что в поэзии Эстер Раб зазвучали совсем другие нотки — резкие, подчас даже колючие, подобно характеру многих сабр (местных уроженцев). И не случайно свой первый сборник стихов она назвала «Терновники» (1930). В ее поэзии пейзажи, запахи и голоса родины — не экзотика, не предмет умиления и восхищения, а естественный фон привычной, будничной жизни. Поэтому в ее стихах так много образов и сравнений, заимствованных не из книг, легенд и сказаний, а прямо из живой природы и реального быта. О своем возлюбленном, например, она пишет: «Ты — как эвкалипт после бури: // усталый, сильный, качаешься на ветру». В минуту отчаяния она восклицает: «Спрячу в песке лицо свое, // как верблюд, ищущий пропавшие следы». Если для нашего европейского уха эти сравнения звучат экзотически и непривычно, то для уроженцев страны они совершенно естественны.

Критика сразу обратила внимание на то, что в стихах Эстер Раб нет обычной для женской поэзии мягкости, материнской сердечности, интонаций сострадания. Стих ее, крепко сколоченный и вполне материальный, демонстрирует характер, силу, независимость, подчас даже с элементами агрессивности. В некоторых ее любовных стихах женщина, а не мужчина задает тон, командует, навязывает свою волю:

«Всю ночь за собой, по трудным дорогам, // в цепях неразрывных тебя волочила» — признается она в одном из ранних своих стихотворений. В другом стихотворении поэтесса предупреждает:

«Ты будешь так меня любить, // что ежедневно сердце твое будет разрываться, // ибо не стану подругой твоей навеки…»

Любовь ее сильная, гордая, требовательная, мятежная, бескомпромиссная. Но и ей ведомы минуты женской слабости и отчаяния.

Эстер Раб говорит «на равных» с царями и пророками: «Семь раз окунусь в море // и пойду навстречу другу моему Давиду… // А с Деборой под пальмой // буду пить кофе и беседовать… о войне и обороне…»

Совсем иного склада поэзия Иохевед Бат-Мирьям. Во многих отношениях она и Эстер Раб — антиподы. Конкретности, «вещности», предметности, энергии стихов Эстер Раб противостоит абстрактность, расплывчатость, зыбкость, неопределенность поэтических настроений и образов Иохевед Бат-Мирьям. А ведь и она, подобно Эстер Раб, выросла на лоне природы, в деревне, в семье сельского мельника. Но деревня эта была белорусской, и ее семья была лишь маленьким островком в чуждом и враждебном мире. Отец, набожный хасид и фанатичный приверженец учения Хабад[3], обучал своих детей святому языку, Библии, еврейским законам и обычаям, с самого раннего возраста прививал им любовь к своему народу и его духовному наследию. Но впечатлительная и чуткая Иохевед воспитывалась также и на русской классической и современной литературе, увлекалась Блоком и Гумилевым, училась в Одесском и Московском университетах. В Эрец-Исраэль она прибыла зрелым, сформировавшимся человеком, много испытавшим, познавшим разочарование и горе. И на новой родине ее преследовали неудачи: она рассталась с мужем, известным писателем Хаимом Хазазом, долго и тяжело болела, потеряла в Войне за независимость единственного сына… Все это наложило печать на ее творчество. На смену трепетной лирике и религиозному экстазу первого стихотворного сборника «Издалека» (1932) пришла усложненная, туманная символика последующих книг.

Многие стихи Бат-Мирьям — это размышления вслух, фрагменты большого, нескончаемого монолога. Когда мы беседуем сами с собой, нет необходимости ставить все точки над «i», до конца все разъяснять и разжевывать, ибо «собеседник» в курсе дел. Но когда такая беседа зафиксирована на бумаге и попадает в руки читателя, он, человек непосвященный, не может, естественно, многого понять. Открыв, например, сборник стихов «Свидание» (1940), неподготовленный читатель вряд ли догадается, что это свидание с ангелом смерти и что стихи написаны в больнице во время тяжелой болезни. Но он не сможет не проникнуться настроением поэтессы.

Усложненная и зашифрованная поэзия Иохевед Бат-Мирьям отражает сложную, трудную, неустроенную, полную противоречий жизнь еврейской интеллигенции. Эпиграфом к одному из своих стихотворных циклов поэтесса избрала строки Н. Гумилева: «Мир лишь луч от лика друга, // Все иное — тень его». Эти слова вполне приложимы и к ее поэтическому мироощущению.

Совершенно иной характер присущ творчеству поэтессы-киббуцницы Фани Бергштейн. Она, как и Бат-Мирьям, — уроженка Белоруссии, она тоже получила еврейское воспитание в раннем детстве, приобщилась к ивриту, Библии и еврейской истории. Впоследствии, в русской гимназии г. Сумы, она познакомилась с русской литературой. Но когда Фане исполнилось 14 лет, ее родители переехали в Польшу. Там она вступила в ряды юношеской организации «Хехалуц хацаир», и это определило всю ее дальнейшую судьбу. Увлеченная благородными идеями национального и социального возрождения народа на своей земле, Фаня со всем пылом молодости отдается практическому претворению этих идей в жизнь. Она — активная участница первого семинара организации «Хехалуц» в 1926 году. Готовясь к переезду в Эрец-Исраэль, Фаня проходит сельскохозяйственную подготовку, становится членом руководства «Хехалуца», посещает его отделения в местечках и летних молодежных лагерях, читает доклады, ведет большую организационную работу, активно сотрудничает в сионистской прессе. В это же время она публикует свои первые стихи.

Еще в 18 лет врачи решительно запретили ей всякие физические нагрузки в связи с тяжелым сердечным заболеванием. Но ее идеалом был киббуц, где жизнь строится на личном участии каждого в трудовой жизни коллектива. Переехав в 1930 году вместе с мужем в Эрец-Исраэль и вступив в киббуц Гват (Изреэльская долина), она, всю жизнь мечтавшая о полях и виноградниках, вынуждена была работать на складе одежды, штопать чулки и носки. Затем, стремясь принести больше пользы, Фаня осваивает швейное дело и становится портнихой. Самое счастливое время для нее — два летних месяца, когда ей разрешают работать на упаковке ящиков с виноградом. Фаня, мечтавшая исходить вдоль и поперек всю страну, из-за болезни была вынуждена почти безвыездно жить в своем киббуце, а последние пять лет была прикована к постели. И все эти годы она неутомимо творила — писала стихи для взрослых, рассказы, стихи и пьесы для детей, редактировала газету киббуца. В ее поэзии мы не найдем жалоб на судьбу и на тяготы жизни — в них звучит гимн труду на возрожденной земле, любовь к детям, восхищение природой, радость преодоления трудностей.

Колесо себе крутится, Пальцы мечутся. Пока Нитка тянется, стремится, — В колесе кружась, родится Песня прялки — на века… (Перевод В. Глозмана)

Ясность ее стиха, четкость и простота изложения определялись иногда прямым «социальным заказом» местных школьников. Дети частенько заглядывали к «тете Фане» и просили сочинить стихи к какому-либо празднику или торжественному событию. И она, уважая своих юных читателей, писала так, чтобы это им нравилось, доставляло радость. Помимо двух сборников лирики (впоследствии переиздававшихся), она опубликовала 18 книжек для детей всех возрастов, начиная от самых маленьких. Многие ее детские стихи положены на музыку и изданы вместе с нотами. Вышли также грампластинки с 13 песнями и сборник стихов для слепых детей, отпечатанный шрифтом Брайля. Трудно поверить, что все это написано смертельно больным человеком в свободное от основной работы время.

Как популярная детская поэтесса известна и Мирьям Ялан-Штекелис, стихи которой в настоящем сборнике представлены ее собственными переводами с иврита на русский язык.

Успехи модернизма двадцатых и тридцатых годов в ивритской поэзии неразрывно связаны с именами Авраама Шлионского и поэтами его школы, среди которых Леа Гольдберг (наряду с Натаном Альтерманом) занимает самое почетное место. В ее личности гармонично сочетались высокий интеллект и тонкая, ранимая душа, энциклопедическая образованность и яркий поэтический талант, европейская широта мышления и глубокая преданность национальным традициям. Доктор философии, воспитанница Берлинского и Боннского университетов, профессор Иерусалимского университета, Леа Гольдберг была большим знатоком мировой литературы, а в русской, немецкой, французской чувствовала себя, как дома. Ее творческое наследие велико и разнообразно, оно включает в себя роман из современной жизни, рассказы для детей, пьесы, оригинальное литературно-критическое эссе и исследования, переводы «Войны и мира» Льва Толстого и «Пер Гюнта» Генрика Ибсена, произведений Горького, Чехова, Генриха Манна, стихов Анны Ахматовой, Рильке, Бодлера, Верлена, Петрарки и других авторов. В ее стихах и поэмах целый мир утонченных чувств и переживаний, облеченный в совершенную поэтическую форму. Ее короткие, как правило, лирические стихи дают обильную пищу для размышлений и никого не оставляют равнодушными, в них «тесно словам и просторно мыслям».

Виртуозно владея всеми стихотворными жанрами, она обогатила поэзию на иврите 13-строчным сонетом, названным ею «шир ахава» («песнь любви») в отличие от обычного 14-строчного сонета — «шир-захав» («золотая песнь»)[4]. Она одна из немногих в еврейской поэзии, удачно использовавших форму терцины.

Безусловного внимания заслуживает творчество молодых израильских поэтесс. Современная поэзия — и не только израильская — становится все более изысканной, рафинированной, индивидуалистической. Общественно значимая тематика отступает на второй план. На авансцену выходят интимные переживания, эротика, секс, сюрреалистические видения, галлюцинации. Поэтическая строфа, в организации которой первейшая роль принадлежала рифме и ритму, деформируется, теряет свои привычные признаки. Превалирует свободный стих и стих с замаскированной и внутренней рифмой, чаще всего — с ассонансом.

Новейшая поэзия Израиля имеет своих читателей и поклонников, и критика воздает должное ультра-модернистским поэтам за то, что им удается «с большим мастерством передать психологические процессы, возникающие в затаенных уголках души современной еврейской молодежи».

К числу наиболее интересных представителей этого течения, которое принято называть «Новая волна», принадлежит поэтесса Бат-Шева Шариф. Уже более десяти лет публикует она свои стихи, но тщетно читатель стал бы искать в них конкретные признаки событий этого бурного и значительного периода нашей истории. Поэтессу занимают лишь движения человеческой души и отвлеченные философские проблемы. Почти в каждом ее стихотворении мы находим библейские реминисценции, фразы из молитв, изречения выдающихся талмудистов. Все это трансформируется в ее творчестве весьма своеобразно. Канонические тексты редко используются поэтессой в их прямом смысле, чаще всего она находит в них новые, непривычные для нас нюансы и оттенки, что нередко озадачивает читателя.

В программном стихотворении «Исполнение песни любви», давшем название одному из ее сборников, поэтесса обыгрывает музыкальные термины «фортиссимо» («очень громко»), «пианиссимо» («очень тихо») и названия всех промежуточных градаций силы звука. Можно сказать, что и в своем поэтическом творчестве она мастерски использует все степени звучности полюбившихся ей библейских слов. В своей последней книге «Избери время» (1981) в цикле «Семь стихов о любви» поэтесса неожиданно для читателя возвращается к традиционной строфической форме с конечной рифмой и четким ритмом.

Обилие красок и света в поэзии Хедвы Харехави заставляет вспомнить о ее второй профессии — профессии художницы. Стихи заполнены кошмарами, причудливыми видениями потустороннего мира, в них сильны элементы мистики и часто являются смерть и мертвецы. Но, читая эти стихи, невольно вспоминаешь слова Льва Толстого, сказанные в адрес Леонида Андреева: «Он пугает, а мне не страшно…» Значительно сильнее лирическая струна в творчестве Хедвы Харехави, ее не могут заглушить никакие модернистские наслоения. Некоторые критики считают, что чрезмерное увлечение поэтессы мотивами смерти является своеобразным преломлением израильской действительности с ее кровопролитными войнами и постоянными актами диверсий. Возможно, в этом есть доля истины, однако нам кажется, что молодая поэтесса еще не до конца нашла себя и не всегда говорит собственным голосом.

Для творчества Ионы Волах характерны увлечение миром сновидений и грез, предельно откровенное выражение интимных чувств и гиперболизированная эротичность. Временами она обращается к разработке философских тем. В поисках наиболее точных средств выражения Иона Волах нередко использует то слитное написание двух-трех слов, то, напротив, расчленение одного слова, пытаясь создать иллюзию «потока сознания», игнорирует знаки препинания и т. п.

Модернистским поискам большинства молодых поэтов — и поэтесс — словно противостоит благородный лиризм их современницы, иерусалимской поэтессы старшего поколения, Зелды. И в ее стихах немало трагических нот, и она говорит о несовершенстве жизни и несбыточности мечты о счастье на земле, но глубокая чистая вера и цельное религиозное мировоззрение поэтессы освещают все ее творчество.

Особняком стоит творчество Ривки Мирьям, родители которой были в числе немногих евреев, избежавших гибели в оккупированной немцами Польше. Катастрофа и гибель европейского еврейства — лейтмотив ее творчества, вызывающего живой отклик в сердцах тысяч и тысяч читателей.

В этот сборник включены стихи наиболее известных израильских поэтесс, за его пределами осталась большая группа поэтесс-киббуцниц, группирующихся вокруг издательства «Хакиббуц хамеухад» и журнала «Мибифним», поэтесс религиозного направления, главной трибуной которых является журнал «Мабуа», поэтесс, пишущих для детей, и поэтесс, пишущих для эстрады.

Можно не сомневаться, что к тем немногим переводным книгам ивритской поэзии, которые изданы за последние годы (Натан Альтерман «Серебряное блюдо», Иегуда Галеви «Сердце мое на Востоке», Зелда «Стихи», Давид Авидан «Криптограммы с борта разведспутника», Авраам Шлионский «Горы Гильбоа», Натан Ионатан «Соль и свет», сборник «Еврейская средневековая поэзия в Испании»), в недалеком будущем прибавятся новые. Поэзия на иврите уже перестала быть для русскоязычного читателя «терра инкогнита». Мы надеемся, что интерес к ней будет расти.

А. Белов Иерусалим

Рахел Морпурго

Сонет

Пер. В. Глозман

Заныла вдруг душа: беда! беда! Вознесся дух мой — я собой горда. Я голос услыхала: «Навсегда Останутся, Рахел, твои стихи». Но аромат исчезнет — и тогда Дряхла строфа твоя и не тверда. В скитанъях вкус притупится; гряда Засохнет… Петь голосом глухим?.. На запад, север, к югу и к востоку, Пока душа легка — возносишь строки, Но много лет спустя не будет проку В тебе, как в дохлой псине. И тогда же И лежебока, и скиталец скажет, Что «женский ум годится лишь для пряжи». Рахел Морпурго

Сара Шапира

Сион

Пер. Я. Хромченко

Не дождь и не роса — слеза моя туманит Твои, Сион, и горы и леса. Не солнце, не огонь, а наша кровь багрянит Твои, Сион, святые небеса. И пар от наших слез, сгустившись в тучи, С небес дождем прольется проливным, И успокоят воды дух могучий С тобой скорбящих, Иерусалим. Слеза из глаз в минуту тяжкой муки Прольется, исцеление верша. Пусть в сердце плач, но укрепятся руки, Восславится бурлящая душа. Сара Шапира

Анда Амир-Пинкерфельд

Пусть всегда будет накрыт твой стол

Пер. Р. Левинзон

Да будет твой стол всегда накрыт, Каждый день золотится вино в кубке хрустальном твоем В ожидании моего прихода. Распахни объятия на север, на юг, На восток и на запад — Может, оттуда приду, И твой привет встретит меня. Да будет твой стол всегда накрыт И чистая вода в сосуде, Чтобы омыть пыль дальних дорог моих, По которым однажды приду я к тебе.

К кому же еще?

Пер. Р. Левинзон

Когда ты причиняешь мне боль, Расшатывая меня до основания, и я измучена, Когда ты своими стрелами разрушаешь стены моего последнего убежища, которое в тебе я строила, в тебе, — к кому пойду жаловаться,  кому же еще, к кому приду плакать о потерях моих, к кому, если не к тебе одному? Кто исцелит боли мои, если не ты — прикосновениями, полными милосердия?

Последние цветы

Пер. Р. Левинзон

Не говори: «Я не тот, Кто разбросал эти цветы Вокруг жилья твоего», Не говори. Я-то знаю: Ты ушел от меня такой печальный, И каждый твой неуверенный шаг Белый цветок за собой оставлял. Круг за кругом поднимались цветы Вокруг умолкшего дома. Такой грустный ты ушел от меня, И кругами своей печали мой дом окружил, Цветами последними, белыми.

«Ты срывал розы…»

Пер. Р. Левинзон

Ты срывал розы для меня по всему городу, И в городе больше нет роз, И комната моя — охапка роз,        И вся я,        И глаза,        И уста. Прекрасна, прекрасна в мире любовь.

Мы — грустные люди

Пер. Р. Левинзон

Мы — грустные люди,               усталые люди, Уже ничего не болит, И все вызывает боль:               небо,               море,               земля,               ночь, Бог, скрытый сотнями туманных завес. Мы очень грустные люди.

Этой ночью

Пер. Р. Левинзон

Этой ночью твои глаза не любили меня, Блестели чуждо, Словно в них поселилась холодная луна. Я ушла от тебя и стала большой рекой, Которая к морю стремилась. И теперь я море глубокое — И я не вернусь. Ведь этой ночью сошла луна, Чтобы похитить твои горячие глаза. Но я еще стану лилией на твоем столе Днем — Когда луна уснет.

Колыбельная маме после смерти

Пер. Р. Левинзон

Когда-то я засыпала у тебя на руках, мама, теперь усни ты у меня на руках, мама. Какая ты маленькая, словно мягкое тельце птицы, белая голубка моя. Дочь твоя — большая и сильная, укачает тебя. Спи, мама, спи. Спокойствие мира — из синевы моря, в сказках наших золотистых, в утренних ветерках лучистых. Сошью тебе саван, найду тихое место, серое, постелю слезы любви, чтобы спать было мягче, в земле доброй, спи, мама.

Сумерки в кафе

Пер. Р. Левинзон

Они сидят молча, Едва касаясь бокалов, Смотрят на дверь: Может быть придет, Придет и вызволит — Кто? Лица стали бледными в немой тишине, В гнетущей тьме стерлись черты. Велико ожидание в кафе В час сумерек. Но вдруг в люстрах вспыхнет свет, Обилие света Прогонит ожидание. Зазвенят бокалы, Задвигаются челюсти, Встряхнутся сидящие, И кафе придет в себя, И станет таким же неприглядным, как прежде.

Парень всем хорош…

(Из народных песен)

Пер. Р. Левинзон

Парень всем хорош на вид: Принаряжен и побрит. Погуляли у реки, Попросил моей руки. Закричала я в ответ: — Нет, уж нет! Нет. Парень был красив лицом, Приходил ко мне с кольцом, Все ходил, ходил за мной, Стать молил его женой. Рассердилась я в ответ: — Нет, уж нет. Нет. Но пришел старик — урод, Он не просит — сам берет. Бросил взгляд — и наповал, Сердце в плен мое забрал. И сказала я тогда: — Я согласна. Да. Да. Да!

Тирца Атар

Так это было

Пер. Л. Владимиров

Это было и есть. Это — каждого времени знак. Это было и будет, пребудет вовеки вот так: Они жили, живут, Это есть, это было и будет — На библейской земле — легендарные люди. Они знают Киннерет и знойную сухость пустынь, Глушь окраин и неба бескрайнюю синь, Есть они на дымящихся дальних границах — Каждый прожитый час Каждый раз вновь на песню ложится. В прах крошатся труды, — песни в памяти вечно живут. Дети спрятаны; парни упрямо ползут, Заграждений колючки в тенях и в забвенье, Но во взглядах огонь, А в сердцах вдохновенье, И еще что-то в них. Что? Какое горенье? Были те, что ушли, не вернулись из битв, Они смолкли, как песня, как звуки молитв, Не пройдут — проплывут над тобою их тени С легким ветром И с первым дождем предосенним, И со звуком шофара, и просто — когда плачет сильный. Плачь же, сеятель, пой, на земле, увлажненной обильно.

Воскрешение на минуту

Пер. Я. Хромченко

Хотя ты не видишь или невидим, я вижу, что мы вдвоем. Ты в старом коричневом кресле, ты в кресле своем. Ибо сейчас окончание дней на минуту, и мертвые возвращаются на минуту, и тихий Нил приносит тебя, шурша, и ты поднимаешься из камыша. Я смотрю. Я все время смотрю. Ты Моисей. Я Мирьям. Я стою меж стеблей. Ты лежишь в тростниковой корзинке. Несет тебя Нил, берега наводняющий. Ты — ты такой, как ты был. Я вслушиваюсь в тебя. Я глажу как будто все, что сказал ты: вечер приходит для нежности. Он приходит, и жалость видна. И ничто не приходит затем, чтоб страшить. Я знаю. Я слов полна.

Иохевед Бат-Мирьям

«Спасибо, что дала мне подойти…»

Пер. Л. Владимиров

Спасибо, что дала мне подойти К тебе, судьба, и вспять пойти в тревоге. Опять идти, идти, идти, Все знать, все видеть, помнить по дороге. Терпеньем, Господи, умерь мою тоску. Любовью, жалостью пусть будет дух раскован, И уподобь умершему листку, который солнцем с ветром зацелован.

«За мною ты гналась без передышки…»

Пер. Л. Владимиров

За мною ты гналась без передышки[5], Сверкала в снах моих, как молний вспышки, Как туча бурная среди громов, Как в дальнем эхе — будущего зов. Ты в каждом слове, в каждом предложенье Присутствуешь с нездешним выраженьем. Ты — тетива натянутая лука, Ты — скрытый смысл, намек, ты — отзвук звука. Меня догнав, в больничной белизне, Ты вместе с медсестрой вошла ко мне. Слеза, тебе послушная, бежит, Сверкает, умоляет и дрожит.

«Ломая бурей, тучей нависая…»

Пер. Я. Хромченко

Ломая бурей, тучей нависая, Гналась, не оставляя ни на миг, Врывалась в сон, как молния косая, Как эхо, обгоняющее крик. Ты открывалась на страницах книг, Сгибала дни одной дугой тугою, Ты заменяла мысль одну — другою, Где смысл скрыт, а ясен черновик. Меня настигла в белизне больницы, — Палата, койка, медсестры глаза… И на моей опущенной реснице Дрожит твоя печальная слеза.

Эрец-Исраэль[6]

Пер. А. Пэнн

1

Ты, закутавшись в синь, проживаешь, Чтоб струною дремотной петь. Огнерукий Господь завивает Твою терпкую, знойную бредь. Тени гор, городов, поселений И пустынь в твоих крыльях цвели. И души моей гамму волнений Ты впитала в свой радужный лик. Скрытоявленная! Необъятен Твоей сути бескрайний размах. До последней крупинки понятен Мне земли твоей огненный прах. И, непрошеный, дальний, случайный, Я застывшим вопросом стою. О, святись же[7], вошедшая тайной Неотъемлемой в жизнь мою!..

2

Бредит влагой и тенью, вскипая, Твой охрипший песок. Не спеша Обнаженный пейзаж загребает Вдаль плывущий верблюда шаг. Ты проходишь такой же, чтоб стаей Голосов на вершины взлететь И, в потоках сияний растаяв, До беспамятства плакать и петь. О бездонная, чудом виденья Ты кому-то приснилась навек. Ты — вернувшийся лик отраженья В неземной и пустой синеве. Над тобой Божий дух мирозданья Дрожь следов своих пролил, как кровь. О страна моя, в муках сиянья На порогах нездешних миров!..

Такая, как есть

Пер. Р. Левинзон

Как есть пред тобою, другим не подстать, Совсем не прелестной, без красок наносных Плохой, бунтовщицей, дикаркой несносной — Вот так пред тобою хочу я стоять. Измерено все уже — тело и мысль, Измерено все уж, и найдено слово… Душа моя ввысь подымается, ввысь, Тиши избегая и плена людского. Слова не поднимут меня над судьбой, И в страхе внезапном я их потеряю. Вот так говорю, говорю я с тобой, И в каждом мгновении я умираю. И суша, и море в сиянии дня Встают предо мною видением сонным, И нет ничего, лишь пути для меня, Вверху и внизу — синь темна и бездонна. Не станет меня, и в притихнувший свет Когда доползут запоздалые вести… И нету награды, прощения нет — Греху, покаянью, раскаянью, мести. Такая, как есть, я стою пред тобой — Дика, непокорна всегда и повсюду. Я плачу мятежно над горькой судьбой, По той по себе, какою не буду.

«Пахнет пылью, водой…»

Пер. А. Гинзай

Пахнет пылью, водой обжигающий зной,      Суша запахом тела пропитана. Небо, небо в дыму — путь закрыв пеленой      Разомлев, не спешит расступиться. Пересечь лишь решись! И уже в пути,      На дороге привычной, знакомой Ты чудесный и странный мир ощутишь —      Провозвестник цели искомой. Ты станешь и храмом, и праздником в нем,      Тропою и странником нищим. И родится из памяти смены времен      Отчаянья буря: постичь их! И сойдешь ты во прах,                Молчалив, одинок,      Словно с гор ледяных родник. На эти места изольется Бог:      Там, где тень твоя упала на них.

Прощание

Пер. А. Гинзай

Уйду, а заря, осветив побережье,    Придет, как дитя, средь ракушек резвясь. Ясна, как слеза, весела, как надежда —    Немая с грядущим связь. Роспись по солнцу, прохладе и теням    Поставит размашистым почерком, Не зная, не помня мой облик бренный,    Скромное имя и прозвище. — То, что пело в пути о счастье,    Горечь утрат и ошибок храня, И затянувшееся обещанье    Моего Великого дня. Былое, его аромат или отзвук,    В кувшине храню голубом и звонком, И в старом китайском рисунке, что грезит    О вечном своем мотыльке,                Стебле тонком. В немногих книгах, которые шепчут    О реках, струящихся лунною ночью, Даря мне простор просветленный, четкий,    Торжественно-теплое одиночество. А миг расставанья настанет, раскрыв    Даль ушедшего в прошлое утра — Все вспомнится мне и на мой призыв    Улыбнется смущенно и мудро. Тогда я умолкну, освободясь    От боли и радости прежней. И, словно дитя средь ракушек резвясь,    Новый день озарит побережье.