От тёмного истока

Пузин с трудом выпрямился, и молча они зашагали дальше вверх по лестнице. Я перебежал обратно к своему лестничному маршу, огляделся, отключил деволюмизацию, нарочито шумно открыл и закрыл дверь своей комнаты и спокойным шагом также двинулся к столовой.

Это, конечно, была самая странная (и страшная) трапеза изо всех, в каких только мне приходилось принимать участие. Граф, как и ранее, совершенно великолепно выглядящий, в своём блестящем фиолетовом костюме, горделиво восседал во главе стола в грандиозном резном кресле. По правую руку от него сидела Мария Хосевна, одетая в чёрное вечернее платье с излишне глубоким, на мой вкус, вырезом. По левую руку от хозяина расположился верный, но немного побитый пёс Пузин. Впрочем, он держался молодцом, и не знай я о только что пережитом им смертельном страхе, я бы и не заметил лёгких теней под глазами и чуть трясущихся рук, а нашёл бы его манеры высокомерными и чванливыми. Мне было отведено место рядом с Пузиным, а напротив меня сидела Анна Залесьева, добавившая к своему и без того весьма привлекательному облику лёгкие стрелки макияжа в уголках глаз и большой синий бант. Анна почти всё время, не отрываясь, смотрела в мою сторону, ловила мой взгляд. Это меня очень нервировало. Её мать, отлично определившая, на кого направлено всё внимание дочери, гневно посматривала на неё и злобно — на меня, но от реплик до поры воздерживалась. Зато с седенькой бабушкой Анны, старой графиней Аделаидой, матерью Залесьева, проблем не было никаких: она как уснула в самом начале ужина, сразу после взаимных представлений, так и проспала непосредственно до драматичной развязки. Интересно, думалось мне, понимает ли она, кто на самом деле её сын, и чем занимается? Сама она, конечно, не принадлежала к роду Залесьевых, но уж хотя бы о тайной первой женитьбе и первом ребёнке Владислава она не знать не могла. Или древние года уже настолько поразили её разум, что ей просто было совершенно всё равно? Может быть, здесь тоже поработало тёмное влияние графа?

Залесьев формально представил мне всех членов своей семьи, а затем Сомов и повара внёсли лёгкие закуски. Я рассеянно передвинул стакан с соком по клетчатой чёрно-белой скатерти, сунул вилку в салат, и, нарушая, вероятно, все нормы этикета, первым обратился к хозяину застолья:

— Как прошёл ваш день, Владислав Владиславович? Вы так надолго покидали свою усадьбу, я надеюсь, всё в порядке? На предприятиях мы с Владимиром Владимировичем вас не встретили…

Граф нахмурился. Так и казалось мне, что сейчас я услышу гневное «какое твоё дело, где была моя светлость, гнусный шпион!» Но Залесьев сдержал себя:

— Определённые дела призвали меня в охотничьи угодья на севере долины. Это не должно касаться ваших обязанностей, Андрей Кимович. Там стоит только лишь моя личная избушка. А вы, как я понимаю, хорошо справились со своей проверкой? Владимир Владимирович вот тут говорил мне, что никаких замечаний не было выявлено. Стало быть, у нас всё хорошо, как я и говорил вам изначально?

— Хорошо-то хорошо, — ответил я. — да немного хорошего. К сожалению, ваш управляющий показал мне далеко не всю территорию проверяемых предприятий, да и ни с кем из обычных работников побеседовать не дал. Не вполне, то есть, исполнил ваше же указание о полном содействии…

Граф нахмурился ещё сильнее и грозно глянул на Пузина. Тот совершенно скукожился под страшным взглядом хозяина. Однако Залесьев быстро сообразил, что я попросту пытаюсь вбить клин между ним и его же главным помощником, и, легко махнув рукой, сказал:

— Уверен, что Владимир Владимирович показал вам наиболее значимые участки производств, не обременяя излишними обходами. Что же до бесед с рабочими, то в столь горячее время, как период весенне-полевых работ, им не до разговоров с высокими проверяющими, поверьте. К тому же, насколько мне известно, со старшими смен вас знакомили.

Пузин воспрял духом и задышал свободнее.

— Да и вообще, стоит ли об этом сейчас? Мы же все отдыхаем, расслабляемся после трудового дня, так ведь? Как вы находите салат, Андрей Кимович? Мой шеф-повар изумительно сочетает рукколу с кровяной колбасой, не правда ли?

— Да, очень хорошо, — откровенно нагло соврал я — не заметить, что я даже не притронулся к блюду, было невозможно. — Очень вкусно.

— Владимир Владимирович, поухаживайте за Андреем Кимовичем, подложите ему ещё немного гусиного паштета… Почему-то наш гость очень мало ест…

Пузин от души навалил мне в тарелку паштета и с кривой ухмылкой протянул хлебную корзиночку, стоявшую между нами. Чуть наклонив голову, я презрительно глянул на него и не сделал никаких встречных движений, чем заставил графского холуя с едва слышным ворчанием поставить корзинку обратно на чёрную клетку скатерти.

Подали суп. Я заглянул в тарелку, понюхал содержимое — пахло вкусно, кажется, это был томатный суп с фасолью — но есть, разумеется, не стал. Мария Залесьева наклонилась к мужу и что-то зашептала ему на ухо, поглядывая на меня и на Анну. Ну, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, о чём она говорила.

Граф чуть приподнял руку, и бесшумно подошедший Сомов наполнил фужеры красным вином.

— Я предлагаю первый тост! — провозгласил граф. — За присутствующих здесь прекрасных дам!

Все (кроме мирно спящей графини Аделаиды) зашумели и потянулись чокаться. Я тоже приподнялся с места и протянул руку с фужером, неосознанно пытаясь встретиться взглядом (и бокалами) с юной Анной. Но граф, сделав целенаправленное движение, опередил всех, легонько ударил своим фужером о край моего и поверх звякнувшего стекла посмотрел мне прямо в глаза.

Когда наши взгляды встретились, что-то словно бы обожгло меня. Странная тревога пронизала всё моё существо, и сердце забилось быстрее. Глаза графа таили в себе чёрную бездну. Его зрачки немного расширились, и казалось, были готовы поглотить меня целиком. Он чуть приподнял край верхней губы, обнажив безупречно-белые зубы, и эта ухмылка была страшнее звериного оскала. «Малинов», — услышал я лишь мне предназначавшиеся слова. — «Ты совершенно уверен в том, что хочешь идти против меня? Ты осмеливаешься бросить вызов Тьме? Ты этого хочешь? А ты не боишься?»

Если достаточно долго смотреть в бездну, бездна станет смотреть на тебя, вспомнилось мне старинное мрачное присловье. Впервые я испытал что-то похожее на страх. Ведь я был практически один. До Москвы, до моих коллег и боссов из Организации было далеко… Несмотря на уверения Сефироса и Зиновьева, что они могут мне помочь даже дистанционно, сейчас верить в это было очень трудно. Неожиданно я осознал, что за этим чёрно-белым столом всем, в общем-то, всё равно, жив я или мёртв, кроме, быть может, юной дочери графа… Да и та, не исключено, строила мне глазки по указу отца — мало ли?! И осознавать такое было очень и очень неприятно и, пожалуй… страшно. Но тут же во мне проснулась злость, и прежний гнев окреп и стал чем-то вроде светлой ярости — да что я вам — запуганный холоп? Баран на бойне? Неужели ты думаешь, графёныш, что можешь вот так запросто решать судьбы и жизни людей? Да кем ты себя возомнил? Думаешь, никто не смеет пойти против тебя? Так вот он я — смею! За всех, кого ты застращал, замучил, похитил, погубил — я! Чтобы защитить людей от тебя и таких как ты — я здесь!

И тут я понял, что граф слышит меня. Слышит все последние фразы. Произносил ли я их вслух? Не уверен. Умел ли граф читать мысли? Очень вряд ли, ведь в таком случае дела обстояли бы куда хуже, да и не называл бы он меня фээсбэшником за глаза. Тем не менее, я отчётливо понимал, что Залесьев воспринял все мои воинственные заявления и сейчас исказил свои красивые черты в презрительной усмешке. Тогда я включил «истинное зрение» и отважно посмотрел графу в лицо. Что ж! Маски были сброшены. Мне было очень жаль Анну, но деваться было некуда. Я собирался в некотором роде рубить правду-матку прямо здесь и сейчас.

— Куда люди у тебя пропадают, Залесьев? — тихо сквозь зубы процедил я, ставя фужер на белую клетку скатерти. — Куда дети пропадают? Что ты с семьёй Курсиных сделал? Что на самом деле произошло с теми тремя, кого безумными на дорогах нашли?

Граф смеялся. Стены обеденной залы пропали во тьме, исчезли огни люстр под потолком. За громадным клетчатым столом сидели только я и он, а все остальные только лишь образами, плоскими фресками смутно виднелись вокруг. За спиною Залесьева распростёрлись чёрные крылья тьмы клубящейся тучей, точно такой, как я видел по дороге в поместье. Граф смеялся.

Он небрежно передвинул по скатерти свою тарелку. Из неё выплеснулась красная жидкость, ярко расцветив чёрно-белые квадраты. Это был не суп — это была кровь. Я вскочил и заглянул в посудинку. В тарелке плавали маленькие черепа, решёточки ребер, нитки позвонков… Кости словно бы принадлежали деградировавшим крохотным приматам.

— Это вот о таких обезьянках ты говоришь, Малинов? Ты вот это отродье собираешься защищать? — графу и в самом деле было невероятно весело. — Ты действительно идейный дурак, я был прав! О, как с тобой будет просто! Ты незримое видишь, у тебя астральный взор, значит, у ФСБ и такие сотрудники есть теперь. И что же? Я-то думал, золото пришли искать, думал, откупиться от вас копеечкой, раз вы повыше обычных обезьян и имеете мистические силы. Я даже какую-то минуту подумывал тебя к себе взять, ты бойкий, храбрый, может, гоблина бы этого из охраны заменил, но ты — подумать только — идейный! Бредней пьяного машинюги наслушался и начал жалеть крестьян, совсем как те старые висельники — декабристы да народники! Да какой смысл жалеть насекомых! Ты плохо кончишь, жалостливый идиот. Я ведь чувствую твою жалость, она из тебя сочится по капле, как кровь из царапин, но я и страх твой чувствую. Ты боишься меня, и правильно делаешь, ты хорошо понимаешь, кого следует бояться, но вместо того, чтобы подчиняться и просить того, кого боишься, ты, наглая тварь, напрягаешь всю свою невеликую смелость и дерзишь мне! Да — я одним своим словом могу призвать обезьян убивать друг друга! Да — я пожираю тела и души, да — я владею тьмой и огнём, ибо я — наследник рода астральной расы, я прирождённый повелитель! Да, я здесь царь и я здесь бог!

Ну всё, с меня хватит. Моя ярость раскалилась и белым выплеском лавы хлынула через край:

— Мерзкий вырожденец! Так ты даже и не собираешься скрывать свои страшные преступления?! Царь? Бог?! Да ты всего-навсего больной подонок, ублюдок давным-давно лишённого всех и всяческих лживых привилегий семейства злобных дегенератов! Повелитель блох! И ещё похотлив, как кролик — подумать только, держать двух жён в одном доме! Интересно, что ты говоришь второй жене, когда идёшь спать с первой? Даже свою собственную старшую дочь ты мучаешь, негодяй!

Тут я вспомнил о присутствующей рядом младшей дочери — мысль о ней вдруг светленьким лучиком скользнула по затемнённому ужасом и гневом сознанию — и пожалел о своих откровенных словах про первую семью графа. Но глянув по сторонам, я понял, что кроме нас с Залесьевым, никто не услышит этого разговора — вокруг клубилась тьма, даже фресками больше не были видны остальные участники трапезы, лишь под ногами странно выгибались чёрно-белые клетки то ли стола, то ли пола, то ли поля боя.

Залесьев страшно изменился в лице, в его глазах загорелся багрово-тёмный огонь, но это было далеко не самое ужасное — из-под его фиолетового пиджака вдруг вымахнули дымящиеся щупальца, чёрные, словно нарисованные густой тушью на пустом воздухе. Щупальца потянулись ко мне, и я ощутил исходящий от них тяжёлый жар. Я выхватил из кобуры пистолет и сдёрнул затвор.

И тогда граф опять захохотал:

— Ха! Смотрите! Наш инспектор ещё и не выпил толком, а уже буянит! Владимир Владимирович, возьмите-ка его, да вызовите охрану!

Столь резко и неожиданно произошедшие обратные изменения окружающей обстановки и поведения графа показались мне едва ли не страшнее всех предыдущих событий. Я вдруг обнаружил, что стою возле обеденного стола в хорошо освещённой зале над своим опрокинутым креслом, шатаясь, размахиваю пистолетом и громко бормочу что-то нечленораздельное, а все, кроме графа, смотрят на меня с осуждением или испугом. На полу лежали осколки разбитого фужера, по скатерти расплывалось пятно пролитого супа. Я чувствовал себя так, как будто только что проснулся после похмельного кошмара. Голова кружилась. «Истинное зрение», столь вовремя — или не вовремя — выключившееся, на этот раз меня здорово подвело.

Мария Хосевна завизжала: «У него пистолет! У него пистолет! Кто-нибудь, отберите у него пистолет! И его уберите! Анна, уходи отсюда скорее!»

Старая графиня Аделаида проснулась и заохала.

Пузин и Сомов накинулись на меня (причём дворецкий оказался неожиданно крепок и ловок для своего довольно почтенного возраста), выкрутили мне руки и выбили пистолет.

— Не надо! — закричала Анна Залесьева. — Не надо! Папа!

Граф медленно наклонился и поднял с пола мой «ТТ».

— Папа! Зачем?! — тут графиня схватила дочь за руку и потащила к дверям. Анна отчаянно сопротивлялась, и ей даже на секунду удалось вырваться. — Отец! Хватит! Не трогай его! Не надо!!

Залесьев спокойно повернул голову и посмотрел прямо в глаза своей дочери.

— Выйди, Анна, — ледяным мертвенным тоном произнёс он. — Тебя всё это не касается. Выбрось этого шпиона из своей головы. Он — никто. А ты — моя дочь и слушаешь только меня. Поняла? Выйди. Будь в своей комнате. Мы просто заставим его немного охладиться. А позже я с тобой поговорю.

Анна вся сникла и безвольно обвисла на руках матери. Та повлекла её прочь из залы. Последнее, что я увидел, был устремлённый на меня взгляд девушки, полный страха, жалости и безмолвной просьбы. Затем передо мною вновь оказался граф.

— Я бы просто пристрелил тебя из твоего же пугача прямо тут, — презрительно процедил он. — Да ковров жалко. И ты можешь что-то ещё полезное знать. Я попозже сам тебя допрошу — получу удовольствие.

Затем Залесьев быстро и довольно профессионально обшарил мои карманы и забрал удостоверение, телефон и бумажник. Ну-ну, поотгадывай загадку, где печатают такие ксивы, подумал я. А в телефоне найдёшь разве что номер бывшей жены и моей старой работы, с чем тебя и поздравляю. Да всё равно эти вещи у тебя надолго не задержатся.

Граф щёлкнул пальцами, и двое охранников, несколько секунд назад показавшихся в дверном проёме, противоположном тому, куда графиня утащила Анну, подошли и перехватили меня у Сомова и Пузина. Я внутренне собрался и приготовился к деволюмизации и призрачному бою. Сил вроде было достаточно как минимум на несколько минут. Исчезнуть из захвата этих амбалов. Схватить несколько столовых приборов. Сунуть в одного, отпустить, сунуть в другого, отпустить, повторять, пока враги не закончатся. Всё их кунг-фу будет, разумеется, совершенно бесполезным против бесплотного меня. Несколько неизвестным слагаемым, впрочем, оставался граф. Пистолет в его руках, конечно, тоже окажется для меня действительно безвреден, как пугач, но вдруг у него есть какие-то ещё средства нефизического воздействия? Однако рассуждать долго было некогда, приходилось действовать по обстоятельствам.

Я уже собрался было надавить на ментальный рычаг, как вдруг следующие слова графа заставили меня немедленно изменить линию поведения и отказаться от истребления четырёх или пяти человек.

— Забирайте его и отвезите туда же, где тот летун сидит, что вечером одиннадцатого заявился. Только в отдельную камеру его и подальше от того. И круг рисовать не надо, этот никуда не денется. И не трогать даже пальцем! Он мой целиком. Пузин, поедешь проследишь. Сомов, уведи Аделаиду Юрьевну в её покои, приберись тут, подай мне коньяк в кабинет и выведи к крыльцу «майбах».

«Тот летун», — лихорадочно соображал я. — «Одиннадцатого. Да это же Кримсон Рихтер! Ладно, пусть волокут, зато буду знать, где он. И не всё равно ли, откуда бежать? Хоть людей не надо будет убивать, может.»

Охранники вывели меня из здания усадьбы через чёрный ход. Вскоре к нам присоединился Пузин, который, оказывается, бегал в мою комнату за плащом.

— Укроешься, — хихикнул он. — У нас там прохладненько. А то будешь потом перед господином графом соплями греметь…

Меня запихнули на заднее сиденье стоявшего у чёрного входа камуфлированного внедорожника — очевидно, машины группы быстрого реагирования графской охраны, на которой эти архаровцы и приехали по вызову — ни до того, ни после я больше охранников в самом здании не видал, граф, верно, ими брезговал. Я решил было, что сейчас поедем куда-то далеко, возможно, в пресловутый «охотничий домик» на севере — это место меня очень интересовало. Но противу ожидания, езды оказалось всего на пару минут — мы выехали из ворот усадьбы, проехали метров двести по основной дороге и, свернув направо на неприметный просёлок, подъехали к какому-то приземистому и неказистому зданию, на поверку оказавшемуся дежурной частью охраны, а по совместительству и графской кутузкой для недовольных и шпионов. Из низкой длинной пристройки рядом доносился злобный собачий лай — тут же была и охранницкая псарня.

Пузин выволок меня из машины и с кривой усмешкой сказал:

— Хочешь побегать — беги. От машины и от собачек не убежишь! Один уже не убежал у меня сегодня.

Так вот откуда кровь на бампере, подумал я. Ах ты, скотина-надсмотрщик!

Быстро протащив меня по лестницам и коридорам в подвал, охранники распахнули дверь одиночной камеры, толкнули меня в спину, и Пузин швырнул вслед мой плащ. Тяжёлая железная дверь грохнула, захлопываясь, и я опять оказался предоставлен сам себе. Причём на сей раз действительно полностью сам себе, ибо первое, что я сделал, это протянул к низкому потолку руку и сломал висевшую в углу камеру видеонаблюдения. Иногда высокий рост действительно помогает. Хлипкую же камеру явно устанавливали в расчёте на тех, кто не посмеет даже и притронуться к дорогому имуществу всесильного хозяина долины. Затем я надел плащ — в камере было не то чтобы прохладно, а откровенно холодно — и присел на откидную койку. Надо было хоть немного прийти в себя и поразмыслить о дальнейших действиях. Можно ли считать мою миссию проваленной или же всё-таки частично выполненной, но пока неоконченной? Да, теперь граф знал, что я принадлежу к спецслужбам, и спецслужбам непростым. Но что с того? Если бы я был, например, на самом деле из ФСБ, он бы сейчас наверняка по своим каналам искал моё начальство с целью «откупиться копеечкой» и выпросить «идейного» меня себе на растерзание. То есть, вполне возможно, что именно этими поисками он сейчас и занимался. Но даже если представить себе абсурдную ситуацию, что Залесьев сумел найти контакты Зиновьева или Сефироса, было бы уже совершенно смешным предполагать, что он сумеет с ними договориться.

С другой стороны, следовало, разумеется, как можно скорее доложить моему руководству обо всём произошедшем и о том, что граф Залесьев представляет собой подтверждённую паранормальную угрозу высокой степени. Даже высочайшей. Как минимум он умел ментально воздействовать на слабых духом, организовывать нефизические блокировки участков пространства-времени, да к тому же мог странно и страшно трансформироваться, действительно воплощая тьму и несветлый огонь. Быть может, по моему описанию в Организации смогут понять, что же такое граф, в какое чудовище превратился он, переехав жить на родную землю, где дремали и распространяли странное влияние невыкорчеванные корни древнего зла. Недаром Анна говорила, что её отец изменился именно после переезда из Франции… И все эти туманные намёки в исторической справке Зиновьева… Именно здесь моя миссия не была выполнена до конца — ведь в Москве пока ещё так толком ничего и не знали.

Что ж, план ближайших действий мне представлялся таким: при помощи деволюмизации и «общего рентгена» выбраться из камеры и найти заточённого где-то рядом Рихтера. По возможности вывести и его или хотя бы ободрить сообщением, что помощь близко, если по той или иной причине я не смогу его прямо сейчас вытащить. Затем в любом случае, с Рихтером или без него, скорее бежать обратно к усадьбе, воспользоваться ментальным передатчиком в моём автомобиле для отправки подробной депеши начальству, забрать у графа мои пистолет, телефон и удостоверение — это если удастся, граф силён — и на автомобиле добраться до станции, где воспользоваться предложением Алёхина и вместе с ним покинуть долину на тепловозе. Бежать через лес, особенно вместе с возможно обессиленным Рихтером, отбиваясь от мрёнков и собак, представлялось мне не слишком хорошей идеей. После же ухода из долины нам следовало лишь дождаться прибытия оперативной группы и точно указать им на необходимые места приложения сил. Я один раз видел опергруппу Организации в работе на задании против вздумавшей сопротивляться группировки воров-экстрасенсов и прекрасно знал, что никакие охранники, будь даже они пулемётами вооружены, Залесьева не спасут.

Надо было вставать и идти. Но я вдруг почувствовал, насколько за этот день уже вымотался. Хоть пять минуточек отдохнуть, подумал я и растянулся на койке. Удивительно, насколько хорошо было наконец остаться одному — и это в камере заключения-то! Имелось, кстати, и рациональное зерно в желании поддаться нежданно накатившей лени — я знал, что резервы моих психических сил небезграничны, и только более или менее спокойный отдых может их восстановить. Я прикрыл усталые глаза и представил себя далеко-далеко от этих мрачных ужасов и чудовищных извращений всех хороших норм человеческого поведения. Тихо шумели надо мною сосны, прохладный ветерок овевал разгорячённое лицо, сквозь листву подлеска светило ласковое неяркое солнышко, с близких полей доносился запах свежескошенной травы… Закинув руки за голову, я вольно лежал на опушке рощицы у родного посёлка, и мне было так хорошо и покойно… Можно было в любой момент встать и тихо пойти домой, где уже готов ужин и заварен чай… Милое лицо склонилось надо мною, и кончики прямых тёмных волос легонько защекотали мои щёки. «Хороший мой», — послышался чудный голос. — «Пойдём, пора вставать». Засияли карие глаза… Анна!!

Я резко вскочил на жёсткой койке. Треклятая реальность убийственно ворвалась в моё восприятие, развеяв сладкие грёзы. Однако же и этот краткий отдых был мне на пользу. Я опять чувствовал в себе силу и гнев. Но почему именно Анна Залесьева привиделась мне в моей обители покоя? Я же представлял себе места, откуда я родом, места, где безмятежно прошли мои детство и юность, и совсем другие дивы сопровождали меня тогда, разумеется…

Ладно, подумал я, разберёмся потом. Надеюсь, я недолго дремал. И в самом деле пора было действовать. Я включил «общий рентген» и осмотрелся. Да, это была почти самая настоящая тюрьма для тех, кого граф считал неугодными себе. Длинное подвальное помещение тянулось под всем зданием дежурной части. Маленькие камеры располагались вдоль коридора, заканчивавшегося решёткой и лестницей наверх. У решётки стояли стол и стул для постового, но сейчас там никого не было. Камеры были пусты, кроме трёх: моей, соседней и самой дальней в углу коридора. В соседней на койке лежал незнакомый мне светловолосый молодой парень в окровавленной рабочей одежде. Он был жив, но видимо, здорово изранен — на руках видны следы собачьих укусов, куртка и штаны были изодраны, как будто обладателя их долгое время волоком тащили по земле — да так, скорее всего, и было. Вероятно, это был кто-то из новых рабочих с ферм, о которых упоминал Алёхин. Рабочий, сохранивший в себе человеческое достоинство и рискнувший пойти против воли графа или даже просто против надсмотрщика Пузина. Вот же мерзавцы. К величайшему сожалению, ничем помочь прямо сейчас я не мог — идти самому ему явно было не под силу, даже если бы я открыл дверь его камеры. Тащить же парня на себе я бы, конечно, не смог. Лучшее, что я мог для него сделать — это как можно скорее добраться до передатчика и вызвать помощь. Однако сперва следовало разобраться с узником дальней камеры — им, конечно же, был мой незадачливый коллега Кримсон Рихтер. Что ж, по крайней мере специальный агент был жив. Насчёт здоров — оставалось под вопросом. Он, правда, не лежал, а сидел на стуле посредине своей камеры, но к стулу он был привязан, так что неизвестно было, сумел бы он сохранить вертикальное положение, будь его тело свободно. Голова его бессильно свешивалась на грудь, длинные чёрные волосы закрывали лицо, кончиками касаясь колен. Откровенно признаться, по внешнему виду Рихтер напоминал то ли молодого бомжа, то ли сильно опустившегося рок-музыканта: ободранные кожаные брюки, высокие ботинки с ремешками застёжек, чёрная узкая плотная куртка из чередующихся полос кожи и ткани. Вся его одежда была покрыта слоем грязи и, похоже, крови, однако открытых ран заметно не было. Я отключил «общий рентген», деволюмизировался, прошёл сквозь дверь своей камеры, перешёл по коридору в камеру Рихтера, в первую очередь встал в мёртвой зоне видеокамеры, вернул себе плотность и сломал средство наблюдения также, как и у себя перед этим. И повернулся к коллеге-агенту. Стул, на котором он сидел, был привинчен к полу. Вокруг него были начерчены мелом странно орнаментированные линии. Машинально я каблуком стёр тонко выведенные символы. Рихтер был без сознания, лицо его страшно бледно. Я слегка потряс агента за плечо. С видимым усилием он приподнял голову и посмотрел на меня. Я отпрянул — глаза агента были совершенно красными.

— Ты… кто… такой?.. — хрипло выговорил Рихтер. — Ты… не… залесьевский…

И тут из коридора снаружи послышался отчётливый звук шагов. Охраны нам только здесь не хватало, в отчаянии подумал я. Агент Рихтер, впрочем, явно был нетранспортабелен, как и его сосед по подземелью. Здесь я также ничего не мог сделать без помощи извне. Пробормотав что-то извиняющееся, я деволюмизировался и тихонько вышел из камеры. Впрочем, узник вряд ли даже заметил, как его потенциальный избавитель растворился в воздухе — совершенно обессиленный, он опять уронил голову на грудь.

Глава 6. Исход из долины тьмы

В коридоре же мне представилась дивная картина: тоненькая маленькая фигурка в плотной куртке с капюшоном прокралась к двери бывшей моей камеры, перебрала ключи на огромном кольце, выбрала один и осторожно провернула его в замке. Затем, распахнув дверь, громким шёпотом возгласила:

— Андрей Кимович! Бегите!.. Ой! А где же он?!

Я вернул себе плотность и многозначительно кашлянул. Анна (а это, конечно, была она) тихонько взвизгнула и резко обернулась, схватившись за сердце.

— Что вы здесь делаете? — тихо и грозно спросил я. Вот это уж точно было совершенно непредвиденное обстоятельство!

— Это… это вы? — всё так же шёпотом испуганно спросила Анна. — Я пришла вас выпустить… А вас нет… Как вам удалось выбраться?

— В замочную скважину пролез, — по-прежнему грозно ответил я. — Зачем вам это понадобилось? Что это за ребячество? Как вы вообще сумели сюда проникнуть и где взяли ключи?

— У отца в кабинете шкаф с запасными ключами от всех дверей поместья. Я подслушала, как Владимир Владимирович отчитывался перед отцом, в какую камеру вас запер. Отец не стал разговаривать со мной сегодня. Сразу после того, как Пузин вернулся, он уехал на север опять. Я по-тихому пролезла в кабинет, взяла ключ и побежала сюда. Наверху только один пожилой дежурный, и он спит перед мониторами… А собачки меня знают…

Внезапно Анна надула губки:

— Я тут ради него бегаю, из тюрьмы выпускаю, а он, оказывается, сам вышел и ругается ещё!

— Послушайте, Анна, это ведь всё не шутки! Я благодарен вам, конечно, за заботу, но сейчас вам надо немедленно вернуться домой! Впрочем, я сам вас отведу — нам по пути.

Анна не ответила, лишь гордо вздёрнула голову и начала подниматься вверх по лестнице. Я пожал плечами и зашагал за ней. Ну вот что ты будешь делать с этой своевольницей! Отца она, стало быть, даже и не собиралась слушаться, где уж тут надеяться, что она послушается полузнакомого «агента КГБ»! Однако же сейчас нам и в самом деле было по пути, и я твёрдо намеревался сопроводить девушку до усадьбы, проследив, чтобы с ней ничего не произошло, пока она не окажется в стенах своего дома, уж какого ни на есть. Я знал, что даже в случае силовой операции против графа Организация впоследствии позаботится о её матери и о ней, если они непричастны ни к каким преступлениям, также как и о Лидии и Люции. Вероятнее всего, оставшееся после Залесьева состояние будет разделено между всеми ними поровну, а затем они вольны будут сами выбирать, где начать новую жизнь.

Мы поднялись почти до первого этажа здания дежурки, и тут я очень вовремя вспомнил про собак.

— Анна, — зашептал я вслед девушке. — Постойте минутку! Вы не удивляйтесь, но я сейчас исчезну. Мне надо будет так миновать собак — меня-то они не знают! Вы идите тихо, так же как шли сюда, никуда не сворачивайте, я вас догоню на центральной дороге.

Графская дочь весьма разумно не стала задавать лишних вопросов, а лишь коротко кивнула и, крадучись, последовала дальше. Она скользила вдоль стены бесшумно, как тень, и я невольно залюбовался ею… Потом вспомнил, что отвлекаться некогда, деволюмизировался и обогнал девушку. Дверь камеры, разумеется, я закрыть забыл…

На первом этаже было тихо и темно. Большой свет был погашен, и лишь голубовато мерцали экраны мониторов центрального поста. Уронив голову на руки, перед экранами мирно посапывал седовласый усатый дежурный. Чуть более громкий храп доносился из комнаты отдыха. Видно, служба здесь была поставлена для архаровцев весьма неплохо. Анна двигалась вдоль холла по-прежнему бесшумно, скрываясь в тенях. На мгновение она обернулась и, не увидев меня, удовлетворённо хмыкнула и прошептала еле слышно: «Он ниндзя настоящий! Какой классный…»

Странно сказать, но слышать это было неожиданно приятно. Я чуть покраснел даже. И что за наваждение такое? Юная аристократка очаровывала меня всё больше и больше.

Не было никаких гарантий, что мне удастся вызволить от графа свой табельный «ТТ», поэтому я смело прошёл в оружейную комнатку, выбрал себе один из охранницких «макаровых» и прихватил пару запасных обойм. Кобуры, к сожалению, здесь валялись только поясные, но уж выбирать не приходилось. Я застегнул широкий ремень. Теперь я и в самом деле был как ковбой…

Чуть слышно скрипнула дверь дежурки, и Анна тихо-тихо, как мышка, выскользнула на улицу. И тут же спиной вперёд вошла обратно. А за ней со странной улыбкой на лице в помещение шагнул Пузин Владимир Владимирович собственной персоной.

— Анна Владиславовна, — прошипел он. — И почему я не удивлён. Ваша мать просила тщательнее следить за вами сегодня. А когда я обнаружил пропажу ключей, то сразу понял, где вы. И как вы только смеете идти против воли своих сиятельных родителей? Помогаете этому мерзкому шпиону!

— Какое ваше дело, Владимир, куда я иду и что делаю, — слегка дрожащим голосом, но твёрдо ответила Анна. — Вы всего лишь подчинённый моего отца, а я — наследница поместья. Уйдите с дороги!

Пузин лишь усмехнулся:

— Нет, принцесса. Сегодня этот фокус не пройдёт. Вы нарушили прямой приказ своего отца, нашего господина графа, покинув усадьбу. И я притащу вас к нему даже связанной по рукам и ногам и за волосы, если понадобится.

Он шагнул к лестничному проёму и, наклонившись, глянул вниз вдоль коридора подвала. Я замер в нерешительности. Конечно, сейчас графский управляющий заметит открытую дверь моей камеры и поднимет тревогу. А значит, мне нужно было как можно скорее уходить отсюда, оставаясь деволюмизированным. Ещё оставался вполне весомый шанс добежать до усадьбы и до моего «форда» незамеченным. Однако это означало бросить Анну. Бросить среди вроде бы знакомых людей, но сейчас, кажется, эти люди были ей до странного враждебны… Бедняжка оглядывалась по сторонам, вероятно, пытаясь отыскать меня. И я принял решение. У меня не получалось принять иное.

— Пузин! — громко крикнул я, заходя управляющему за спину, возвращая себе плотность и доставая из кобуры пистолет. — Оставь девушку в покое! Я тебе нужен? Так я здесь!

И всё смешалось. Пробудился и вскочил на ноги седой дежурный, опрокинув на пол чашку с недопитым чаем. Из комнаты отдыха высунулся заспанный полуодетый его напарник. Пузин в недоумении отпрянул, не понимая, как я смог оказаться уже позади него. Анна же ринулась ко мне и спряталась за моей спиной. Тогда я от души размахнулся и влепил графскому надсмотрщику в ухо рукояткой пистолета. И крикнул Анне:

— Бежим!!

Мы выскочили из здания дежурки. Схватив девушку за руку, я потащил её за собой, стремясь как можно быстрее покинуть освещённую фонарями площадку и достичь лесных зарослей. Проснулись и загавкали собаки в конурах. За нами слышались нечленораздельные вопли, ругань, шум и топот.

«Двести метров, всего двести метров», — повторял я про себя. Только бы они не успели спустить собак прежде, чем мы добежим до моего автомобиля. Я отнюдь не был уверен, что разъярённые и науськанные хозяевами псы не тронут Анну, пусть даже они её «знают».

— Не сюда! — крикнула Анна, когда я свернул на узкую и тёмную лесную тропку. — Вот сюда, Андрей Кимович! Я знаю, где можно быстрее пролезть!

И она указала прямо на густель кустов и подлеска. Темно было — хоть глаз коли, но Анна, видно, настолько хорошо знала окрестности поместья, что могла ориентироваться даже в такой чернильной темноте. Мы продрались сквозь заросли и неожиданно оказались на не слишком сильно заросшей дорожке, тусклым прогалом серевшей между деревьев. Вихрем промчавшись по ней, мы уже через пару минут оказались у забора усадьбы.

— Здесь где-то прут должен быть у ограды сломан, — с трудом переводя дыхание, сказала Анна. — Я уже давно обнаружила… Лазила иногда из поместья, чтобы родители не знали. К дяде Захару на железную дорогу бегала, ещё куда-то…

Далеко позади уже слышались треск ломаемых веток, лай и рычание собак.

— Где же она, где же… Вот! — и дочь графа с торжеством указала на очень малоприметную дырку в заборе, скрывавшуюся за стволом огромной липы. Я, конечно, не стал говорить, что мне никакая дырка для преодоления забора была и не нужна. Вслед за Анной я протиснулся в щель, едва не разорвав плащ. Что ж, может, перекачанные охранники тут и не пролезут, но для довольно мелкого Пузина, а уж тем более, для собак эта дыра, конечно, преградой не была.

— Анна, всё, дальше я один, — твёрдо сказал я. — Бегите скорее в свою комнату.

— Нет! — со всхлипом, но столь же твёрдо ответила девушка. — Мне теперь нельзя домой! Отец… Он, наверно, убьёт меня, после того, как я вас выпустила… Хоть вы и сами вышли из камеры как-то… Я не пойду туда, Андрей Кимович, не бросайте меня, не бросайте! Я теперь только с вами, только с вами могу! Мать и отец… Они не такие, как были прежде. Я боюсь их, отца боюсь! Вы берёте меня с собой, Андрей Кимович — мне больше некуда деться!

Секунду я помедлил. Времени на размышления совершенно не было. А что, если она права, и со стороны отца ей и в самом деле угрожает опасность? Кто знает, насколько далеко зашли изменения в этом человеке — или уже не совсем человеке? Да, спасаться вместе с Анной мне будет труднее, чем одному. Так не забочусь ли я о собственной шкуре, отсылая её сейчас домой, оставляя фактически на произвол судьбы? Мне стало стыдно.