От тёмного истока

Стражи сумрачных эпох. Книга первая: От тёмного истока

* * *

Пролог

«We who are not as others»

Sepultura

В тёмном лабиринте серых полуразрушенных стен под низким красным небом, затянутым плотными облаками, бились двое. Огромная тварь, чьё тело словно всё состояло из языков огня и клубов раскалённого багрового дыма, и вроде бы обычный человек средних лет в плаще и кирасе. Огненное существо было куда крупнее своего противника и выглядело явно сильней. Но всякий раз удар пылающего клинка встречал на своём пути тускло взблёскивающее серое лезвие короткого, чуть изогнутого меча.

Бой шёл долго, не первый час. И было заметно, что человек всё-таки потихоньку начинает выдыхаться. Демон же был неутомим.

— Ты же понимаешь, что уже мёртв, — прорычал он. — Зачем ты сопротивляешься? Сдайся! Всё равно людишки, которых ты клялся защищать, лишились твоей опеки. Ты больше не выйдешь из астрала. Но если ты поклонишься мне, то и после смерти останешься велик. Ты будешь куда сильнее, чем прежде. Почему ты отвергаешь Дар?

Мощный взмах огненного клинка снова наткнулся на светлую металлическую полоску, и пламенное лезвие ушло в сторону, выбив сноп искр из каменной стены.

— Я не отвергаю дар. Мой дар не от вас, — спокойно возразил человек, рывком головы отбросив назад длинные пряди тронутых сединой тёмных волос. — Я отвергаю тебя и твой зов, Тьма.

— Но почему? Я отдам под твоё начало все мои культы. Люди всё равно поклоняются мне. Если пожелаешь, защищай слабых с помощью моих слуг. Ты же хочешь этого. Я чувствую твою жалость. Но ты слаб. Тебе и остальным Тюремщикам никогда не одолеть меня. Как вы там себя называете — «стражи»? Экая глупость. Сторожите людей от свободы.

— Это не свобода, — сказал человек, ловко отбивая очередной выпад оппонента. — Это Хаос. Это гибель человечества. И мы никак себя не называем. Мы никто. Мы просто щит. Тюремщиками называют нас твои слуги, жалкий демон. А стражами нас прозвали те немногие, кто знает о нас и верит нам. Мы знаем, что нам тебя не уничтожить. Но всё равно будем сражаться с тобой и твоими тварями. И так будет всегда.

— Жалкий демон, говоришь ты? Ну и наглец! Ты же знаешь, что человечество всё равно не вечно! Вечен я! Какая разница, погибнут людишки сейчас, или позже? Да и не все погибнут у меня. Я как раз предлагаю жизнь.

— Это не жизнь! — крикнул темноволосый. — Это мерзкое подобие существования под пятой Тьмы! Разложение и страдания для всех, даже для тех, кому вы подарите чудовищную власть над себе подобными! Да, кое-где вам удаётся такое, но всегда рано или поздно приходит освобождение!

Резко крутанувшись, боец в кирасе припал на одно колено, пропуская над собой удар пламенного меча, перенёс вес на другую ногу и сделал неуловимо быстрый выпад, направив лезвие вверх. Светящийся клинок ударил огненного оппонента по руке и отсёк багровую кисть. Демон отшатнулся, упавшая наземь трёхпалая ладонь тут же сгорела и растаяла чёрным дымом. Но тёмное существо лишь рассмеялось:

— Ха! Это всё, на что ты способен, Тюремщик?

Человек рванулся вперёд, опять занося свой серый меч, но демон выбросил навстречу обрубленную культю, и из неё снова выросла кисть с тремя горящими пальцами, которой он обхватил клинок соперника. Человек напрягся, стараясь прорубить страшный захват, но лезвие его оружия словно вросло в пылающий кулак. Мышцы человека закаменели в тяжком усилии, лицо исказила гримаса чудовищного напряжения, на лбу выступили крупные капли пота.

— Смотри, Тюремщик, насколько велика моя мощь! — рыкнул его враг. — А ты сейчас упадёшь. Ты едва стоишь на ногах. Все твои силы уходят на развоплощение и на истинный взор, чтобы ты мог видеть меня и отбиваться от моих ударов. Куда тебе бороться со мной! Стоит тебе лишь чуть отпустить волю, и ты погибнешь.

— Что ж, — прохрипел боец в плаще. — Да будет так, но тебе я всё равно не отдамся, падший.

— И кто же тогда защитит людей? — с жуткой издёвкой молвил демон. — Ты проиграл! Ты умрёшь, и твоя сила, твой Дар пропадут втуне. Его больше не будет у твоего драгоценного человечества!

— Нет. Тот, кто оделил меня даром, не допустит, чтобы он пропал безвозвратно. Я верю в это.

— Веришь? Какая чушь! Что такое вера? Это глупость и сказки. На свете есть лишь знание и незнание.

Демон размахнулся свободной рукой с огненным клинком, но человек сгрёб в левую ладонь край своего синего плаща с серебряным гербом в виде греческой буквы «омега» и через плотную ткань перехватил запястье врага. На минуту двое сражающихся застыли в немом борении. Было видно, что человек испытывает страшную боль. Обе его руки жгло неземным огнём. Но боец не отпускал хватку.

— Я верю, что сквозь века и эоны мои силы найдут достойного, который опять встанет на защиту людей от твоего проклятого потомства и твоих слуг! — сквозь зубы с трудом выговорил он.

— И что же это будет за «избранный» такой? — с усмешкой отвечал демон. — Как и ты, попавший в рабство порядка заложник своих огромных возможностей, пугающийся собственной тени? А что, если он перейдёт на мою сторону, а? Об этом ты не подумал?

Несмотря на все свои хвастливые слова, одолеть противника демону пока явно было не под силу. Он оттолкнул оппонента и отпустил лезвие серого меча.

— Этого не будет. Создатель не попустит этого. И это будет никакой не «избранный». Любой, даже самый обычный человек, которому достанутся мои силы, сможет противостоять порождениям Тьмы. И он станет делать так. Он не отвернётся от своего долга. Создатель даст ему волю сражаться и отвергать тебя, — тяжело дыша, сказал человек, сжимая и разжимая левую ладонь, преодолевая боль.

— Неужели ты не боишься смерти? — спросил его враг, снова занося тёмно-багровый клинок. Человек рассмеялся:

— О, нет. Этого я точно не боюсь. Я боюсь лишь потерять веру в Свет и в людей. Но эту победу тебе не одержать, демон!

И с этими словами воин рванулся навстречу замаху огненного меча, не отбивая удар, а целя серо-блестящий клинок прямо перед собой в грудь оппонента. Светлая и тёмно-огненная фигуры слились в яркой мощной вспышке. Полный боли, но торжествующий крик темноволосого воина и жуткий рёв демона смешались единым крещендо. Выброс энергии потряс пространство. И стихло всё.

Вверх устремился белый тонкий луч и быстро ушёл за облака. Под землю провалился рогатый красный силуэт. А в каменной кладке серой стены отпечатком осталась узкая металлическая полоска, отдалённо напоминающая короткий, немного изогнутый меч.

И тогда я проснулся. Было утро, солнечное московское утро, довольно уже позднее. Мне давно пора было выходить. Я вскочил с кровати и торопливо начал собираться. Жутковатый сон вскоре потерялся в глубинах сознания.

Глава 1. Обретение или начало конца

Всякий раз, выходя из дома, я обращал внимание на чернокожих спортсменов, возящихся на баскетбольной площадке у соседнего общежития. Так было вчера, и позавчера, и неделю, и месяц назад. А сегодня, взглянув в ту сторону, я вместо группы долговязых потомков Хама увидал группу не менее долговязых эсэсовских штурмовиков в касках, армейских ботинках и с закатанными рукавами черных форменных рубашек. Я оторопел и, разинув рот, уставился на сие чудо. Штурмовики не обратили на меня никакого внимания, как, впрочем, и ни на кого другого. И на них никто не обращал внимания. Один я хлопал глазами. Хлопнул раз, хлопнул другой, а на третий, смотрю, а там опять ребята с кожей цвета ночи! Как будто так и должно быть. Чернокожие и чернокожие, мячик оранжевый мусолят. «Тьфу, тьфу, изыди, нечистая сила», — мысленно сплюнул я. — «Помстилось, верно».

Решив, что то был простейший глюк, я двинулся своей дорогой, поминутно, впрочем, оглядываясь на детей знойной Африки, словно ожидая, что они вновь превратятся в эсэсовцев, а то и во что похуже. Но они остались, какими были.

Дорога же моя лежала на рынок. Хотел я… прикупить кой-чего.

На перекрёстке меня ждало ещё более душераздирающее зрелище, чем эсэсовцы на баскетбольной площадке, хотя и можно подумать, что хуже уж некуда. По перекрёстку шел трамвай, пересекая автомобильную пробку. Трамвай был весь выкрашен в совершенно нетипичный для данного вида транспорта чёрный цвет, так что я сперва решил, что это какая-то новая модель. Однако с этой «новой моделью» было далеко не всё ладно. Спереди вагона торчал заострённый отвал, напоминающий противоснежные отвалы старинных паровозов — в Америке позапрошлого века их называли «коукэтчерами». Только этот был из тускло-серой стали, усиленный устрашающего вида шипами, и весь покрытый какими-то бурыми пятнами. По бортам трамвая были приклёпаны длинные металлические полосы с зубьями, словно развёрнутые обода шестеренок. Окна вагона были закрыты бронелистами с узкими смотровыми щелями.

Трамвай двигался прямо сквозь пробку, иногда в буквальном смысле — отвал словно горячий нож сквозь масло проходил прямо через корпуса автомобилей, разрезая и раздирая их на куски. С ужасом я понял, что бурые пятна на отвале появлялись в связи с наличием внутри машин несчастных пассажиров!

Со скрежетом и завыванием, сопровождаемое воплями имевших несчастье попасть под отвал, механическое чудовище продралось сквозь пробку, напоследок располовинив битком набитый автобус, да так, что по углублениям трамвайных рельсов ручейками побежал томатный сок. Подъехав к остановке, это жуткое подобие общественного транспорта распахнуло двери — словно пасть оскалило. На краях двери были снабжены острыми лезвиями, так что если бы какой-нибудь бедняга не успел проскочить… Кошмар! Именно это и произошло: внутрь стало втискиваться слишком много пассажиров, и последний никак не мог пропихнуться достаточно глубоко, когда двери начали сходиться… Ох! Лезвия на дверях окрасились красным… И тут вдруг произошла обратная метаморфоза — трамвай стал обычного бежевого цвета, все лезвия и шипы словно растворились внутри него, и чаемый казнённый оказался всего лишь слегка зажат обыкновенными дверьми с резиновыми накладками. С остервенением пассажир рванулся вовнутрь, двери сомкнулись, и трамвай, постепенно набирая скорость, спокойненько покатил себе дальше по улице.

Я глянул на пробку. Что за наваждение?! Ни одной располовиненной машины, ни трупов, ни красной водички на асфальте, ни воплей и криков, лишь гудки и скрип тормозов.

Я прислонился к ближайшей стене и с трудом перевел дух. Что всё это значит? Я схожу с ума? Ясно было, что все видения предназначались только для моих глаз, иначе бы и вокруг эсэсовцев собралась бы толпа, да и трамвай-убийца вряд ли остался бы без внимания прохожих. Сны, видения… Откуда это?

Не зная, что и думать, я наконец решил, что это последствия чересчур плотного ужина — ведь я в общем-то не привык много есть на ночь, а вчера что-то жор напал… Свалив таким образом всё на галлюцинирование из-за тяжести в желудке, я отправился своим путем. На рынок, как я уже говорил. Посмотреть кой-какого товару…

Завершив свои торговые дела, ваш покорный слуга возвратился домой, и до вечера все тянулось относительно спокойно, если не считать того, что временами, взглянув в окно, я видел там вместо полагающегося городского пейзажа просто белый плотный туман, словно жилище мое утопло в молоке. Присмотревшись же повнимательней, я обнаруживал, что за окном всё в порядке — стоят дома, ездят машины, деревья роняют желтеющие и багровеющие листочки. Я мотал головой и возвращался к своим занятиям.

А вечером начались неприятности. Встав из-за компьютера (я трудился над некоей статьёй) и случайно взглянув под ноги, я, к своему ужасу, обнаружил полное и абсолютное отсутствие пола. На что опирались мои ноги, было совершенно непонятно. Вместо привычного паркета внизу ясно была видна обстановка и всё остальное нижней квартиры, причем и пол той квартиры также был прозрачен, и той, что еще ниже — тоже, и так вплоть до подвала. Сперва я не понял, что произошло, и отскочил в дверной проём, поскольку слыхал, что при всяческих катаклизмах типа землетрясений или терактов это наиболее безопасное место. Но таковое поведение нимало не облегчило мою участь, ибо я обнаружил, что и дверной проём тихонько растворился в воздухе вместе со всеми остальными стенами. Тем не менее, протянув руку, я нащупал никуда не исчезнувшую твердую поверхность. Стены попросту попрозрачнели. Опять же, насколько хватало взгляда, я мог обозревать интимную жизнь своих соседей по дому. Прекрасно видны были и соседние дома — правда, они совершенно нелогичным образом остались непрозрачными. Я поморгал глазами, потряс головой, но на сей раз глюк даже и не подумал исчезнуть. Да и как такое могло быть глюком?!

Жить стало неудобно, зато очень весело. Высоты я боюсь, поэтому ходить осмеливался только по коврам, которые, к счастью, остались в прежнем виде, равно как и мебель. По сторонам тоже старался особо не смотреть, разве что туда, где что-либо стояло или висело, закрывая обзор. (Потом я еще собрал все скатерти и покрывала в доме и по возможности завесил хотя бы свою комнату и ванную с туалетом — а то сами понимаете, какое это удовольствие, когда за стеной стоит соседский унитаз).

Но еще страшнее было в подъезде — особенно ходить по лестницам, ведь ступеньки стали прозрачными наравне со стенами и перекрытиями. Я заделался большим поклонником оставшегося непрозрачным лифта.

Зато я уже три раза выказал себя настоящим гражданином — донельзя наблюдательным: я дважды вызывал милицию, видя, как через две квартиры наискосок вверх жена-алкоголичка избивает ножкой от стула своего тщедушного мужа, а один раз — когда в темной арке под соседним подъездом двое пристали с ножом к прохожему.

Тем не менее, как вы понимаете, долго такая жизнь продолжаться не могла. Надо было что-то делать, но вот беда — я, хоть тресни, даже и понятия не имел, что тут можно сделать, и вообще, с чего начать. Возможно, стоило бы сходить к какому-нибудь «психу»: психологу, психиатру или психоаналитику. Но от последнего названия веяло страстно ненавидимой американщиной — я только воображал себе, как он скажет «хочешь, поговорим об этом», как меня всего начинало трясти; а первых двух я боялся, поскольку не без оснований подозревал, что меня немедленно упекут в «дурку», где я вынужден буду беспрепятственно круглые сутки наблюдать течение жизни в соседних палатах, а также туалетах, душевых, процедурных и прочая, и прочая. А при первой же попытке загородиться простынями, вы представляете, что со мной сделают?.. Так что тут ещё следовало крепко подумать.

Однако на третий день жизни в прозрачном доме моя воля настолько ослабла, что я уже начал склоняться к мысли всё же пойти куда следует («вот заберут меня военные для исследований, так хоть на полном гособеспечении буду»)… Но претворить в жизнь данное решение я, к счастью (а может, и к несчастью), не успел…

Утром третьего дня я вышел в булочную за хлебом к завтраку. На выходе из подъезда я столкнулся в дверях со знакомой старушкой-соседкой с шестого этажа. Я вежливо поздоровался и посторонился, придерживая открывавшуюся наружу дверь. Но пенсионерка повела себя, прямо скажем, неадекватно. Она уставилась сквозь меня, дернула за ручку двери, и, не обратив никакого внимания на мое приветствие, громко осведомилась:

— И что это тут опять с дверью случимшись? Не закрывается, а!

И она ещё раз дернула удерживаемую мною дверь, причем с силой, надо сказать, немалою, каковую я никак не мог заподозрить в женщине столь преклонных лет. Я опешил. И не нашёл ничего лучше, как, не выпуская дверь, ещё раз сказать, на сей раз погромче:

— Здрасте!!!

Ноль-эффект. Старушенция так и не обратила на меня ни малейшего внимания, зато принялась браниться и тянуть на дверь на себя так сильно, что я едва мог удержать её.

— Во маразм! — громко сказал я, но бабулька и ухом не повела на столь оскорбительные словеса. Тогда я пожал плечами, при очередном старушкином рывке резко отпустил дверь, прислушался к грохоту костей по ступенькам внутри подъезда и пошел своей дорогой.

В булочной, однако, меня ждало еще более тяжелое разочарование в жизни вообще и в Москве начала ХХI века в частности. На мою вполне приличную просьбу о продаже половины батона белого хлеба в обмен на положенную на прилавок монету достоинством в десять рублей, последовало весьма странное поведение продавщицы; она, совершенно не глядя в мою сторону, вперилась в монетку и подала голос, обращаясь к своей напарнице:

— Ой! Гляди-ка, Мань, тут откуда-то деньга появилась!

Напарница также взглянула на монетку, но удивления товарки не разделила:

— Откуда появилась-то?! Небось, так и валялась там!

— Да не было её только что! — возразила первая продавщица, и они принялись спорить о природе появления моей монетки на прилавке. Раздосадованный, одолеваемый смутными подозрениями, я забрал монетку обратно, чем прямо-таки наповал сразил обеих тружениц кассового аппарата. Они взвизгнули и в один голос воззвали к высшим силам:

— Вася! Иди сюда скорей, тут чертовщина какая-то творится!

Заспанный охранник Вася явился из глубин подсобки и, почесываясь, вопросил:

— Чё случилось-то?

Тут я опять положил монетку на прилавок, проводя эксперимент. Трое моих подопытных охнули. Я убрал монетку. У них глазки на лобик полезли. Я опять положил. Продавщица по имени Маня закатила глаза и попыталась хлопнуться в обморок, остальные кинулись её откачивать, а я забрал своё и побрел в подсобку — вот не поверите, с детства мечтал там побывать, а возможность представилась, только когда невидимым стал…

В подсобке оказалось на самом-то деле неинтересно, я прошел её насквозь и вышел к перрону, куда подъезжали продуктовые фургоны. Будучи погружён в свое невеселые размышления, я и не заметил, как на меня надвинулся автомобиль, и я глазом не успел моргнуть, как голова моя оказалась внутри кузова, в то время как ноги остались на асфальте… В довершение всех бед я оказался ещё и бесплотен!

«Помер, стало быть», — грустно подумал я. — «Только почему же так кушать-то хочется?»

Я вышел из автомобиля и прошёл прямо сквозь стену соседнего дома, оказавшись в каком-то офисе. Бесцельно обойдя комнату, где несколько девушек работали за компьютерами, я постановил посредством же стены выйти обратно на улицу и начать жизнь призрака — а что ещё делать-то?! Но, будучи внутри стены, когда левая нога моя уже высунулась на улицу, я вдруг услыхал сзади:

— Господи, из стены рука торчит! — и понял, что своенравная судьба вновь решила одарить меня плотью…

Читатель, ведомо ли тебе, что чувствует капля воды, всачиваясь в кусок сахара-рафинада? А мне теперь ведомо…

Однако даже самая малюсенькая капелька воды далеко не мгновенно впитывается даже в самый рыхлый кусок сахару. Не один квант времени пройдет, покуда вся влага не разделится на мельчайшие частицы, и сахар не станет влажным.

Вот и я, внезапно застряв в стене, за мгновение до того будучи бесплотным, и вдруг обратно став осязаемым, начал как будто растворяться в кирпичах и бетоне, и еще несколько секунд, и от меня бы ничего не осталось, кроме пары красненьких пятен снаружи и внутри, да ноги с рукой — первая с одной стороны стены, другая с противоположной.

Судорожно, лихорадочно думал я, поддается ли управлению мое «обесплочивание», и могу ли я спастись, если усилием воли, неким психическим движением вновь смогу изменить свою консистенцию до нематериального состояния.

Должен, кстати, сказать, что у меня после этого испытания на всю жизнь остался ревматизм.

Черепная коробка ещё держалась, но в мозгу уже плыли какие-то кошмарные образы, странные видения смерти, багровый сумрак, и это ещё усугублялось воплями секретарш из офиса сзади. Но всё же я нашёл в глубинах своего ментального «я», которое сейчас мне представилось в виде лабиринта серых стен с тёмно-красным небом над ними, где в грязных углах теснились мои мысли и чувства, не всегда прекрасные, и лишь кое-где тускло поблёскивали жемчужины светлых воспоминаний и мечтаний о будущем, итак, в самом сердце этого лабиринта нашел я ржавый рычаг. Я надавил на него, со скрипом он подался, над лабиринтом пронесся чей-то смех, гнусный и замогильный, и я стал бесплотен опять, при этом вернувшись в реальный мир и пройдя сквозь стену, причем секретарши позади прямо-таки взвыли.

Не чуя ног, я шагал домой, призраком в свою прозрачную квартиру. Дома же я лёг на диван и углубился в себя, мня выяснить изнутри, что же такое со мною сделалось, и кем я стал.

Что-то мне открылось такое, пока я был внутри стены, блуждал по внутреннему своему ментальному миру, но увы, вернувшись в мир реальный, я никак не мог вспомнить, что именно, только смутные образы тёмного лабиринта мелькали в сознании.

Одно радовало — я и вправду научился управлять своей невесть откуда взявшейся способностью «обесплочиваться», или, если угодно, «деволюмизироваться». Приятно было помечтать об открывавшихся возможностях, а ведь они были действительно широки! Бесплотный и невидимый везде пройдет, насквозь видящий всё углядит, да ведь ещё и с собой можно унести кое-что! (Путём некоторых экспериментов было установлено, что я могу по собственной воле деволюмизировать любой предмет, которого касаюсь, правда, затруднения начинали возникать, если масса предмета превышала половину моего собственного веса, за минусом ещё веса одежды и вещей в карманах, на поясе и т. д.)

Ну и надо признаться, что мечтания мои далеко не всегда оказывались чистыми и безгрешными — да и кто смог бы удержаться от некоторых, не совсем совместимых с моралью поползновений, обретя схожие с моими способности! Разве что какой-то совсем уж святой человек. Так что лабиринт мой ментальный еще засорился.

И вообще, уверен, что за подхваченный внутри стены ревматизм на молодости лет, мне простятся многие грехи.

Но какова же природа этого странного дара, которым наделил меня немилосердный Господь? Почему мой дом всё ещё прозрачен? Что означало видение мрачного лабиринта и ясное осознание его как своего ментального «я» и никак иначе, и это притом, что я никогда в жизни не обнаруживал в себе потребности, а главное, склонности к такому самокопанию? И какое отношение ко всему этому имел увиденный мною под утро сон, тот страшноватый поединок, который происходил в очень похожих декорациях?

Эти и смежные вопросы мучили меня, и я не находил ответов. К тому же всё сильнее хотелось есть. Ведь хлеба к завтраку я так и не получил! Что же я, паштет должен прямо из банки есть, как кошкин корм? Да и пару бутербродов с сыром я бы съел с удовольствием. Пришлось вновь одеваться и идти в булочную, на сей раз уже в недеволюмизированном виде.

Сон с продолжением! Здравствуй, пиксель, Новый Год! Знаете, что я узрел, выходя из булочной? Не угадаете ведь ни за что. Трамвай. Чёрный. Шипованный. Впрочем, заметив меня (как мне показалось), трамвай сделал попытку трансформироваться обратно в нормальный, да не тут-то было! Легким и непринужденным движением воли (да таким, что аж вспотел) я удержал трамвай как бы в фокусе, не давая ему замаскироваться. «А что если?!..» — подумал я и, деволюмизировавшись на всякий случай, рванул через проезжую часть к трамваю. Ясное дело, я мнил отыскать внутри разгадку если не всех, то по меньшей мере половины тайн и загадок последних трёх дней моей жизни.

Я заскочил в трамвай прямо сквозь закрытые двери. Внутри оказалось довольно темно и как-то пусто. Сквозь смотровые щели бронелистов проникало немного света, так что я мог рассмотреть весь салон трамвая. Никаких сидений или поручней тут не было, лишь вдоль бортов тянулись железные скамьи, да с потолка на цепях свисали какие-то крючья. И никого не было в салоне. Даже водителя, в смысле, вагоновожатого. Сей трамвай, видимо, подобно известному домашнему животному, ходил сам по себе.

Ну и что теперь? Не выходить же, несолоно хлебавши. Я принял решение ехать в трамвае до его конечной станции — ведь у каждого трамвая должна быть конечная станция! Понятие «трамвай», на мой взгляд, само по себе уже подразумевает наличие конечной станции, будь этот трамвай хоть серо-бур-малинового цвета, да в шипах, как дикобраз.

Путь оказался долгим. Я настолько оголодал, что слопал всухомятку полбатона и двести грамм сыру, купленные в булочной. Временами я выглядывал в смотровые щели, мня выяснить, куда еду, но когда кончилась моя улица, трамвай въехал в непонятно откуда взявшийся крайне дремучий лес, хотя на самом деле здесь всегда было обычное шоссе, бегущее вдоль далеко не густого лесопарка, да при этом с другой стороны располагались еще всякие автобазы и стройорганизации. И пасмурно вдруг стало, да так, что внутри трамвая вообще почти ничего не было видно, да и снаружи тоже не к чему было взгляд приткнуть, кроме кустов да странно кривых деревьев. А потом и вовсе ельник пошел, да погуще джунглей. Деревья росли вплотную к трамвайной линии, так что ветки их хлестали прямо по окнам. Ёлки все здоровые, высоченные, а ветви всё равно чуть не от самой земли, и хвоя тёмно-зелёная, но не сочная на вид, а какая-то жёсткая и жуткая. Впереди же и позади, насколько я мог разглядеть через окошки в торцевых бронелистах, простиралась узкая просека с двумя полосами рельс. Интересно, подумалось мне, а где же встречный путь? А если мне тут навстречу ещё одно такое же чудовище едет? Али догоняет? Но ничего такого пока видно не было.

Лес, казалось, становился всё гуще и мрачнее, небо опускалось всё ниже и будто грозило раздавить своей беспросветностью, трамвай всё ехал… Я уже горько пожалел о том, что столь безрассудно влез в него, но выпрыгнуть сквозь стенку и побежать по рельсам назад не смел — то ли боялся, что металлическое чудовище погонится за мной — хотя чего оно мне, бесплотному, сделать может? — то ли, наоборот, опасался, что уедет, и так навечно я и останусь метаться по просеке в несуществующем лесу…

Так что чувствовал я себя весьма неуютно. Да еще и сыр, кажется, оказался не очень свежий. Плохо. Я взглянул на часы, желая хотя бы узнать, сколько нахожусь уже в проклятом трамвае, но постиг лишь ту горькую истину, что часы мои накрылись медным тазом — они казали четверть восьмого, что в любом случае не могло быть правдой — второй раз в булочную я вышел в двенадцать дня ровно, причем время я тогда смотрел как раз по этим же часам.

Тем не менее, всему на свете приходит конец. Конец моей поездки на чёрном трамвае, к счастью, наступил не через миллион лет (а ведь мог!) и даже не через тысячу, а вовсе через десять минут после того, как я посмотрел на часы. Трамвай просто остановился и просто открыл двери.

Памятуя об установленных на краях дверей лезвиях, я деволюмизировался и осторожно выполз из вагона. Снаружи расстилалась довольно большая лесная поляна, поросшая низкой травой и кое-где кустами. Травка была пожухлая, листики на кустах и деревьях блёклые и вялые. Трамвайные рельсы, слегка здесь поржавелые, терялись в траве, упираясь в сделанный из старых шпал тупик. Деревянные промазученные столбы, поддерживавшие контактный провод, покосились, и провод в конце слегка провисал. От последнего столба, украшенного криво прибитой и ржавой табличкой с надписью «Конец контактной подвески», провод, уже заизолированный, тянулся вниз к крохотной кирпичной трансформаторной будочке, помеченной черепком со скрещёнными молниями и бодрой надписью «Не влезай, а то убьёт!» — так и было написано, клянусь! А от будочки несколько тонких проводов протянуты были к дому, что стоял у границы леса. Дом был большой, двухэтажный, из потемневших от времени бревен, с пристроенной сбоку застеклённой верандой. Низкий покосившийся и даже местами повалившийся на землю дощатый заборчик ограждал подобие палисадника, донельзя запущенного, густо заросшего бурьяном, полынью и крапивой. Отовсюду торчали осыпающиеся розочки буйно разросшегося шиповника, что когда-то, видно, выполнял функцию живой изгороди. Деревья по краям поляны были оплетены какой-то мерзкой и больной разновидностью вьюна или плюща. Все на поляне словно бы опадало и осыпалось, сохло, жухло, увядало… Впрочем, после страшных и мрачных еловых джунглей здесь было совсем неплохо.

Тихонько подошёл я к дому, и не поленился обойти вокруг, зная, что если кто и наблюдает из окон, то меня, бесплотного, все равно не увидит… Однако дом выглядел столь же заброшенным, как и всё здесь… Сзади внезапно послышался лязг и стук — я глянул из-за угла и увидел, что трамвай тронулся с места и задним ходом уехал обратно в лес.

«Это что же мне — пешкодралом теперь отсюда выбираться?» — ужаснулся я, вспомнив о немалом времени, затраченном на дорогу. И тут от двери дома донёсся до меня чей-то голос…

— Извините, товарищ, но не могли бы вы обрести зримый облик?

Я обернулся и увидел… никого. Сперва я уже хотел попенять говорившему, что, мол, его и самого не очень-то узришь, но тут же сообразил перевести взгляд пониже и увидел большого серого кота.

— Простите, — сказал я коту. — Это вы говорили?

(Понимаете, я успел уже к этому моменту столько всякого странного повидать, что обратиться с подобным вопросом к животному мне показалось вовсе не зазорным).

— Я бы ещё раз попросил вас, товарищ, стать видимым и слышимым, — ответил кот (кот ответил!!!). - Я вообще-то с трудом воспринимаю мысли людей напрямую, поэтому нам с вами неудобно будет общаться.