ИНФЕРНО

— Ещё уйма времени, — отозвался он, — необязательно торчать здесь столбом. Мунга, ты просто привлечешь внимание.

Мунга задумалась, покусала крепкими зубами горлышко фляжки.

— «Занять позицию» — это значит прийти на точку…

— …и не торчать на ней столбом, — закончил Командор. — Сядь, Мунга.

Она подумала немного и нерешительно уселась рядом с ним. Командор зевнул, прикрыв рот предплечьем, потянулся и сказал с ноткой зависти:

— Хорошо на воде работается. Свежо…

Некоторое время сидели молча. Снизу иногда приплывали подогретые волны ветерка, но одетые в тяжёлую плотную форму полицейские никакого облегчения не ощущали. Пятна пота под мышками Мунги расплылись почти до груди. Она стала реже прикладываться к фляжке и чаще задышала.

— На жаре пить вредно, — покосившись, сказал ей Командор. — Знаешь, сердце — это такая мышца, которая рассчитана на сто лет…

— Тихо, — оборвала его Мунга и вдруг свесилась вниз, разглядывая что-то за иссохшим кружевом плюща.

По узкой улице шла женщина. На голове она несла корзину с недавно выстиранным бельем и одной рукой придерживала её, а второй — непомерно большой живот. Женщина переваливалась с боку на бок, корзина колыхалась, но так ловко удерживалась, что ни разу не накренилась.

Вокруг щиколоток женщины развевалась синяя юбка, на смуглой руке она несла рябиновый браслет.

— И откуда они такие?.. — с откровенным удивлением проговорила Мунга.

Напарник её тоже глянул вниз с интересом, потом посмотрел на Мунгу — сильную, мускулистую женщину с квадратным тяжелым лицом и вылинявшими глазами в сетке ранних морщин.

— Откуда такие красотки? — спросил Командор. — Рождаются. Тебе до них никакого дела нет.

— Пожалуй. — Мунга снова села, вытянула ноги и непроизвольно положила руку на живот.

Даже под плотной тканью куртки она нащупала жесткий, извилистый долгий шрам.

Когда-то давным-давно попалась на хищные пики, на которых её подняли к незнакомому зеленому небу.

На память остался шрам и странное воспоминание: небо вдруг почернело, словно залили его краской.

И детский плач — смутно, сквозь красную пелену, она увидела, как за чужими спинами безутешно рыдает мальчик, беспомощный перед первым увиденным в жизни злом.

Ей тогда хотелось закричать: хватит! Что же вы делаете, здесь же ребенок!

А теперь, глядя на белый город, вальяжно раскинувшийся на скалах, она спокойно думала о том, сколько детей следующим утром будут рыдать на улицах, и о том, как придется ходить и успокаивать их — каждого прицельным выстрелом в затылок.

Она задумалась, кусая палец. А что будет с нерожденными?

Почувствуют они что-нибудь или нет?

Будут ли плакать, разевая рты в остывающем теле матери?

Мерзкое горькое чувство нагрянуло и не оставило больше: бороться за жизнь внутри мертвого тела — будут ли? И зачем они будут бороться, не зная ничего о том, что должны были случиться роды на чистой простыне и с приготовленным заранее тазом горячей воды, с мягкими пеленками и первым поцелуем в крошечные пальчики?

Они ничего этого не знают, так за что будут бороться?

— Подожди меня здесь, — решительно сказала она и встала.

— Куда? — вяло окликнул её Командор. — А занять позиции?

— Ещё уйма времени, — ответила Мунга и спустилась вниз по разбитой лесенке.

Следы, оставленные тяжелой беременной женщиной в пыли, ещё не стерлись. Мунга пошла по ним, профессионально-безразлично глядя по сторонам и ничем не выдавая ведомой слежки.

Долго идти не пришлось. Женщина завернула через пару кварталов и теперь вешала белье в маленьком дворике, старательно поднимаясь на цыпочки и снова опускаясь.

Её живот, туго обтянутый хлопковой блузой, тоже поднимался и опускался.

Некоторое время Мунга наблюдала за ней, забыв об осторожности, но женщина почувствовала её взгляд, повернулась и приветливо улыбнулась.

У неё оказались редкого колдовского цвета глаза: молочно-белые, с мраморным черным рисунком по всей радужке.

Мунга сделала вид, что любуется кустиком мелких рассыпных роз.

— Потрясающие у вас цветы.

— Да, — приветливо сказала женщина, — они растут на восточных скалах, в ущельях, но я выкопала и пересадила сюда. Отлично прижились, а ведь совсем дикие…

Мунга покивала. Она не нашлась что ответить. Вести разговоры о цветах, уюте и прочих женских делах её не учили.

— Всего вам хорошего, — напоследок сказала она и пошла назад, запомнив на всякий случай улицу и дом.

В это время башенные часы пробили пять.

Пять вечерних часов для Асбигаля — время, когда небо начинает набираться фиолетового и цепляться за вершины скал. Фонтаны вяло бились в своих растрескавшихся мокрых чашах, вьюны, оживая, снова медленно потащились по балконам и перилам.

Внизу клубилась и чернела вязкая туманная масса. Люди останавливались, с любопытством поглядывали на потемневшее море. В густом безветрии воздух набирался электрических разрядов, и то там, то здесь вспыхивали крошечные голубые огоньки. За ними принялись гоняться дети, матери которых не одергивали их и продолжали прогуливаться вдоль магазинчиков, днем закрытых, а вечером выставивших соблазнительный ассортимент лент, шляпок, драпировок и поясов.

В пять минут шестого башенные часы, словно свихнувшись, гулко ударили один раз и нелепо заскрежетали, обрушиваясь внутрь самих себя всем весом древних шестерней.

Башня, сминаясь, как молочная пенка, потекла вниз, и шквал брызг-булыжников обрушился на маленькие домики.

Огромная спица-стрелка, перевернувшись в воздухе три раза, на манер пера скользнула по горизонтали и приземлилась, пробив острием огромную дыру в булыжной мостовой.

Это было начало конца Асбигаля, а потом и всех мало-мальски крупных государств.

* * *

— Вот я и хочу отнять у Тайгера Край, — чересчур воодушевленно заявил Лейтенант, — все мы видели одни помойки, пора пожить в комфорте, правда?

Командор глянул на него с интересом.

Неужели Лейтенант верит в обещанный Синдромом рай? Верит, что стоит только снять с заповедника купол и заселиться туда, как сразу все наладится: народятся детишки, лев пойдет рядом с агнцем, издохнут мерзкие грешники и воцарится мир на земле?

Сам Командор слабо в это верил и сомневался, что кто-то из тех, кто вырос на территории ресурс-войн, способен поверить в эту сказку.

Но Лейтенант молод, а во что только не верит молодость.

— Куда тебя отвезти? В Свободу, в Фарест?

Лейтенант посмотрел беспомощно.

— В Фарест, значит, — решил Командор, поворачивая. — Нечего стесняться… там действительно можно развлечься, и нет никаких причин считать этот город враждебным, забыл? Синдром держит ситуацию под контролем, Лейтенант, никакого отчуждения территорий, все принадлежит Свободе…

— Да, — сказал Лейтенант. — Отлично.

Город-корабль приближался, высвеченный праздничными яркими огнями на фоне черного глубокого неба. Свободу так не заиллюминируешь — Тайгеру достались восемьдесят процентов генераторов, и половина из них надёжно скрыта под куполом заповедника.

Свобода сейчас освещена тускло, и светом залиты только чиновничьи резиденции и крелии — Тайгер постоянно повышает цены на энергию.

Город-корабль плыл навстречу, гордо покачиваясь, и Командор невольно прибавил газу. Хочется в бар. Очень хочется. Выпить кружку темного пива, расслабиться на прохладном диванчике, провести ночь в клубах дыма и полюбоваться на короткие юбчонки официанток, а утром заглянуть в чайный магазинчик и купить там коробочку черного…

Лейтенант тоже сидел в нервном предвкушении и, когда Командор высадил его перед алым мерцающим зданием борделя, попрощался весело и совершенно не по уставу.

Пусть, снисходительно подумал Командор. Пусть отдыхает.

Все было бы ничего, если бы не терзало Командора неприятное, скользкое предчувствие.

Что-то нависло над операцией «Апокалипсис», и самым меньшим из зол оказалось бы повышение температуры в кабине пилота… в конце концов, пилота можно и заменить.

Предчувствие Командор покрутил так и сяк и решил дождаться конкретики. Если что-то должно произойти, то оно оповестит о себе заранее, нужно дать ситуации немного времени.

Глава 3

Фарест пылал. Красные, синие и жёлтые фонтаны света били в черное небо, змеились гирлянды, сияли экраны. Командор шёл по улицам и дышал влажным теплым воздухом. Ему навстречу выбегали девушки, манили обнаженными руками — у каждой на груди переливался бейджик с именем и регистрационным номером.

У стен скромно держались охранники — курили и обменивались короткими фразами. Рядом с одним из них стояла одетая в латексный костюм кошки красотка и жаловалась на сломанный каблучок. Пушистый игривый хвостик качался на её литых ягодицах.

Проходя мимо, Командор легонько дернул за хвостик, кошка обернулась, посмотрела огромными глазищами и улыбнулась.

— Одинокая ночь серьезного мужчины, — мурлыкнула она, и охрана сразу же отодвинулась в тень.

— Мария работает? — спросил Командор.

Кошка задумалась.

— Нет, сегодня не её смена, — ответила она. — Поищи в «Хромоножке».

В «Хромоножке» собиралась публика задумчивая, неспешная. В зале, драпированном черным плотным бархатом, светились лампы-угольки. Приглушенный свет красиво очерчивал спокойные лица, губы, припадающие к мундштукам кальянов, и бережно скрывал укороченные конечности, извилистые шрамы, неловкие протезы — вечное наследие любых войн.

Командора встретили у входа, вручили шершавый билетик-приглашение и проводили к круглому столику под нишей с аквариумом, где в чёрной с блеском воде разевал рот вуалехвост.

Никто не поинтересовался, почему он, внешне такой сильный и здоровый, заявился в «Хромоножку». Здесь знали, что шрамы бывают не только на теле, и здесь знали, что женщинам у стойки, опустившим ресницы, позарез нужна и любовь, и нежность.

— Марию позовите, пожалуйста, — приглушенно попросил Командор, и официантка ушла, оставив на столике свечу в агатовом маленьком гнездышке.

Мария появилась почти сразу, подняв рукой тяжёлую штору, закрывающую вход в приват-залы.

К столику Командора шла, лениво приглаживая волосы, раскачиваясь на высоких каблуках.

Квадратное тяжелое лицо умело накрашено — глаза, прозрачные и светлые, — вот и вся картина, нет ни пересеченных шрамами губ, ни сломанного носа, все это нужно выискивать привычным взглядом.

Командор встал и предложил ей стул.

— Привет, — сказала она и подтянула перчатки.

— Слушай, — сказал Командор, — ну нельзя же так: работать в выходные. Насколько мне известно, налогом эти подработки никак не обложишь, да и страховка проблем в случае чего не покроет…

— А я не работаю, — спокойно ответила она, — я по любви.

Командор посмотрел на качающуюся штору.

— Тогда да. Не придерешься.

«Я по любви» — это первая отмазка шлюх, которых в Свободе нещадно преследовали. Действовало слабо, полиция нравов гостиничных встреч «по любви» не признавала. По любви — это только дома, с выключенным светом. Все остальное — проституция.

— Как Аннабель?

— По уши в генетике.

— Молодец девочка.

— Да, она молодец.

— У меня для неё подарок. Передашь?

— Могу подбросить тебя до Астрии, передашь сама.

Мария тихонько фыркнула.

— На каких основаниях? Здравствуй, деточка, я та тетя, которая вырезала тебя из брюха твоей мамы, хочешь подарочек?

— Я ей все про себя рассказал.

— И что она?

— Сказала, что я её папа и точка.

— Ты её матушку не потрошил.

Командор сдался. Извечный спор, надоедливая игра принципов и совести.

— Давай подарок.