ИНФЕРНО

Пришлось прихватить заваренный чай с собой. Так, с большой кружкой в руках, Командор и явился на совет.

Эту комнату оборудовали с учетом требований понтифика, который явно намеревался здесь жить и заседать в самом крайнем случае. На столе красовалась скатерть, вручную расшитая золотом, сверкали на стенах регалии и портреты деятелей Синдрома, облаченные в рамы редчайших пород дерева. Апогеем убранства являлось полотно «Устранение греха», на котором кто-то во власянице и с ликом, подозрительно похожим на фас понтифика, нещадно колотил толстую томную даму в задранных похабных юбках.

Дама завораживала: с её помощью художник постарался изобразить и гнев, и гордыню, и зависть, и похоть, и зашел так далеко, что результат смахивал больше на гибрид свиньи и векового дуба, и только непомерно толстые соблазнительные ляжки наводили на мысль, что грех всё-таки выведен посредством человеческого образа.

Под «Грехом» сидел Бенни Кроу, начальник инженерной службы, по левую руку от него — Лейтенант, тайком дожевывающий бутерброд.

Командор ему посочувствовал — с подготовкой Ворона такая гонка, не отдохнешь…

Бенни, хихикая, слез с кресла, стоящего во главе стола, и заговорщицки дернул бровями. Развлекался, изображал высокий чин. Командор сел на своё место, отобрал у Лейтенанта бутерброд и швырнул его в мусорное ведро.

— Все готовы?

Оба кивнули, и Командор потянулся к коммуникатору.

Пока устанавливалась связь, Командор наблюдал, как меняются лица подчиненных. Бенни создавал лицо значительное и умное, а утомленный Лейтенант — решительное и строгое.

Все они встали, когда экран налился светом и показал: освещенный зал, кожаное кресло немыслимых размеров, и в нём — человека в сером костюме и с вежливой улыбкой на тонких губах.

— Господин президент, — сказал Командор.

С понтификом, торчащим от президента по правую руку, повторно здороваться он не стал.

— Здравствуйте, — сказал президент и опущенными веками показал — можно сесть.

Лейтенант сел и с грохотом задвигал креслом. Ему было неудобно.

Все молча ждали, пока он устроится, и молчание это совершенно смутило Лейтенанта, он застыл в жалкой позе, покрылся красными пятнами.

— Мне доложили, что Ворон будет готов через три дня, — сказал президент. — Это достоверная информация?

Бенни и Лейтенант не шевельнулись, и Командор ответил утвердительно. Даже если и есть какие-то проблемы, никто о них никогда не доложится.

— Остальная техника подготовлена?

— Да.

— Сегодня вечером вы получите письмо — обычным путём. В нём будет дата и время начала операции.

Командор наклонил голову. Понтифик тоже наклонился, но не из вежливости, а для того, чтобы шепнуть что-то президенту на ухо.

— Да, не забудьте, — выслушав его, добавил президент, — на вашей базе должен быть организован крелий и в штат приняты двое служителей.

Ага, подумал Командор, значит, с тем, что делегация понтифика должна торжественно прибыть на секретную базу, президент не согласился. И то хлеб.

Но двое служителей на территории базы — это два шпиона, две крысы, которые будут сливать своему хозяину любую информацию, которую им удастся заполучить.

— Я не могу согласиться с расположением крелия на моей базе, — сказал Командор.

Он почти физически ощутил, как сгустилась атмосфера. Словно толстая баба с «Греха» свалилась с полотна и забила своими телесами всю комнату.

Президент молчал. Понтифик гордо выпрямился.

— Мои люди в первую очередь военные, — пояснил Командор, — и мало кому из них понравится постоянное напоминание о том, что за их работу им уготован вечный ад и мучения.

Понтифик всплеснул руками, не выдержал и кинулся вперёд, чуть было не споткнувшись о кресло президента.

— Командор! — почти страдальчески выкрикнул он. — Мы же много раз говорили вам: ваши люди работают во имя жизни, они хранители и защитники её, и всем им уготован рай и только рай.

Лучше бы Край, подумал Командор. Раем сыт не будешь.

— Прошу удовлетворить требование понтифика, — очень вежливо сказал президент.

Экран мигнул и накрылся аккуратной заставкой с изображением зеленоватого круга и надписью: «Синдром. Управляем вместе».

Командор почти телепатически уловил все, что будет сказано понтификом после окончания операции: «Ненадежен… Скрытен. Воспитывает дочь, но не женат. Нет-нет, в противоестественных связях пока не замечен, но такие посты должны занимать люди семейные… семья — наша наивысшая ценность, примером нужно быть, образцом, а то вдруг пойдут слухи…»

И сам ты их и пустишь, утомленно подумал Командор, продолжая предполагаемый диалог. Вон сидит за столом молодой смущенный Лейтенант. Чего стоит пустить одну глупую, грязную сплетню о том, почему Командор все ещё не женат и всегда держит Лейтенанта при себе?

Ничего не стоит. Ложь подается бесплатно, но действует как миллионная взятка.

Придется уйти на пенсию.

Что ж, не так уж и плохо — отдохнуть. Взять билет на поезд и поехать туда, где до сих пор нависает над чёрной рекой полуразрушенный мост, страшное зрелище для тех, кто видит его в первый раз, а для Командора — зрелище, которое способно снова разбудить в душе боль. Дом. Место, где он родился.

Глава 2

Командор родился полвека назад в маленькой деревне, боком прижавшейся к излучине реки. В деревне выращивали яблоки — белые, зеленые, красные, крупные и маленькие, с тугой кожицей и без малейшего изъяна.

Звук падающих яблок, глухой стук, чудился Командору всю жизнь. Кроме яблок в деревне были: две улицы, две дороги и тайна.

Тайну скрывали под землёй. Там ночами ворочалось так, что дрожала мебель, туда изредка подгоняли запыленную технику, и её водители не останавливались покурить и поболтать с местными.

Иногда под землю сбрасывали металлические короба, иногда — вывозили оттуда что-то, завернутое в брезент и несколько раз обернутое тросами.

Командор рос в преддверии войны и помнил, что раньше к ней относились иначе. Люди ловили каждую новость, подолгу обсуждали каждый слух, собирались вместе, чтобы поговорить о политической обстановке.

Во время этих сборов много пили и мало ели — уже тогда начались перебои с обеспечением. Матери держались позади и, слушая мужчин, обычно принимались хватать своих детей, сжимать их до боли в ребрах и обливать слезами.

Командора тоже так тискали и тоже поливали слезами, и мокрый шепот: «Все будет хорошо, у тебя есть я» — первое, что он потом постарался вытравить из памяти.

Обсуждения грядущей войны сводились к двум нехитрым тезисам: «нас не победить» и «мы им покажем».

И всё-таки в глазах и лицах людей читался страх, и его было отчетливо видно — жизнь ещё имела настоящую, полновесную цену, и никому не хотелось терять её и видеть, как её теряют другие.

Родной деревеньке Командора не довелось принять на себя вражеский удар, она погибла ещё до начала войны. Погибла вместе с яблоками, двумя дорогами и отцом Командора, вызванного на помощь устранять неполадки в подземном бункере, где его и засыпало щебнем так, что камни оказались даже в желудке.

Свернутое брезентом железное чудовище показало характер, вздыбило землю, обрушило подземные коридоры и залы.

Так представлялось Командору в детстве — только огромный монстр мог сотворить такое, монстр, который проснулся и решил потянуться спросонья.

Конечно, это были детские фантазии, превращавшие любую реальность в сказочную, но теперь, глядя на Ворона — колоссальную машину, наделенную уникальным оружием, Командор вспоминал ту детскую выдумку и усмехался: казалось, монстр прошлого воплотился здесь и сейчас, на его базе, под его контролем.

Любимое слово, любимое понятие — контроль. Любая война — умение наносить контролируемый ущерб и добиваться своих целей ради светлого будущего. Командор хорошо знал лики войны и знал своего противника — Сэтто Тайгер, теперь охранявший Край, попался ему когда-то ещё подростком.

Командор тогда служил лейтенантом в полицейском участке, который именовали Холодильником. Холодильник торчал на холме и смахивал на крепкий коренной зуб. Стены так и остались белыми, потому что каждое утро констебль Винни, вздыхая, выходил на улицу с ведром и тряпкой и принимался оттирать их от угольной пыли. Он усердствовал — забирался на стремянку, тщательно намыливал тряпку и успокаивался только тогда, когда Холодильник начинал сиять.

Никто на Винни обязанности мыть стены не возлагал. Полицейские вообще мало интересовались местом своего обитания. Окурки, плевки, обрезки, обертки, кровь — все это смешивалось в чудовищную кашу и хлюпало под ногами в узких коридорах. Если бы в Холодильнике температура была бы десятком градусов повыше, то констебли и дознаватели задохнулись бы. Но Холодильник вырабатывал в своих невидимых недрах кристально чистый холод, особенно усердствуя в выдвижных камерах-гробах. Ходили слухи, что пару раз заключенного забывали в «гробу» и вынимали уже мертвым, прямым и твердым, как палка копченой колбасы.

К камерам-сотам вела круглая сейфовая дверь, за ней открывался такой же круглый коридор, похожий на кротовую нору.

Сержанты сидели в маленьких комнатах-бункерах. Новички резались в «синди-синди», а штурмовики развлекались стрельбой по крысам, шныряющим по коридорам.

Патрульный приволок Сэтто в одну из комнаток, где только что совершилась расправа над седьмой крысой за день. Трупик отлетел к стене и остался там висеть, прилипнув к ледяной стене.

— Что это за херня? — осведомился Командор.

— Нападение на полицейского, сэр, — глухо сказал патрульный, сбросил сетку с плеч и продемонстрировал растекшийся по ноге черно-лиловый синяк. — Вот, — обиженно добавил он. — Чуть ногу мне не сломал, сучонок.

Командор перегнулся через стол, посмотрел на синяк.

— Ладно, — сказал он, — оформлю. Потом посмотрим, с чьей он улицы, и пусть катится… Сними паралич-то.

— А сетку?

— И сетку тоже.

Патрульный, все ещё с задранной штаниной, расцепил звенья компрессионной цепи и прижал к шее Сэтто коробочку парализатора.

Сэтто тряхнуло. Мышцы словно взбесились: правая рука поползла по полу, левая потянулась к затылку, колени свело вместе и ударило крупной дрожью. Отвисшая губа напряглась и разошлась в широченной улыбке.

— Да, — кисло сказал Командор, — я тоже очень рад тебя видеть.

Патрульный подумал немного, тоскливо посмотрел по сторонам и вышел.

— Итак, — продолжил Командор и выхватил из пачки чистый лист таким жестом, словно собирался изобразить на нём божественный лик. — Ты кто?

Сэтто пришлось ударить себя кулаком по губам, чтобы с лица сползла глупая улыбка. Кулак обрадовался и принялся молотить по лицу и дальше. Сэтто, не дыша, зажал его под коленом.

— Сэтто Тайгер, — ответил он. — Констебль Винни меня хорошо знает.

— Ага, — сказал Командор, — значит, констебль Винни тебя хорошо знает… — Он повернулся на стуле, одним щелчком вскрыл маленький металлический ящичек и вытащил оттуда пухлую папку с множеством закладок-языков.

— А ещё тебя знает констебль Альфред… он считает, что ты таскаешься по развалинам и занимаешься уничтожением культурного наследия… тебя знает констебль Бонни… она думает, что не без твоей помощи в наш район попадают разные вкусовые добавки… Красный перчик, например, от которого мозг кровавыми волдырями идёт… Теперь тебя знает и патрульный Олаф, потому что ты ему ногу чуть не сломал.

— Нет там уже никакого культурного наследия, — мрачно ответил Сэтто, кусая кулак.

— Что?

— Выйдите за границу сами и посмотрите. Турели давно взорваны, буйки ревут впустую, и ничего там больше нет… все сожгли.

— Ну, — сказал Командор. — Эта территория вне нашей компетенции. Не отвлекай меня. Я пытаюсь понять, зачем ты пнул патрульного.

— Я хотел покалечить его, сэр.

Некоторое время Командор задумчиво смотрел на Сэтто.

— В камеру нужно? — наконец спросил он.

— Да, — признался Сэтто. — Хотя бы на пару часов. Меня ищут и, если найдут, свернут шею.

— Наше уютное койко-место стоит десять баксов в час.

— В рассрочку?

Командор поднялся, подошёл ближе и навис над Сэтто.

— Хаар-рашо, — ответил он, обрушивая вниз ногу в тяжелом военном ботинке. — Кредит так кредит.

После десятого удара он отступил наконец, а Сэтто согнулся, скрипя зубами от боли.

— Давай посмотрим, — сказал Командор, и Сэтто, задыхаясь, дрожащими пальцами закатал штанину.

От колена и до ступни нога раздулась вдвое, кожа, глянцевая, туго натянутая, приобрела страшный ежевичный цвет.

— Теперь мы квиты, — сказал Командор. — Не дергайся, не перелом. Держи ключи и вали закрывайся в любом приглянувшемся номере. У нас сейчас туго с постояльцами. Прямо по коридору и через сейфовую дверь.

Сэтто тогда было шестнадцать, и уже тогда он отличался маразматическим упорством в вопросах противостояния обществу и его правилам.

Чай закончился. Настроение совсем испортилось. Командор не любил напряженного ожидания перед началом важной военной операции. Это напряжение — виновник многих ошибок, тщание, с которым проводится подготовка — магнит для неприятностей. Если пытаться двести раз пересчитать десяток яиц, то в конце концов одно точно разобьется.

На экранах разворачивались вечерние мягкие картины: тающее в лиловом небе солнце, чёрные очертания домов, россыпи электрических огней.

Командор подумал немного, посмотрел в пустую коробочку и вызвал Лейтенанта.

Тот явился озадаченным, с ворохом каких-то чертежей и схем.

— Позвольте доложить, — озабоченно сказал он, — Кроу считает, что при использовании луча температура в кабине может подняться, и…

— Ты инженер? — спросил Командор.

— Нет.

— Вот и забудь про температуру в кабине.

Лейтенант молча собрал листы в ровную стопку и выпрямился, ожидая приказаний.