ИНФЕРНО

Евгения Мелемина, Джефф Карлсон, Дмитрий Казаков, Макс Острогин, Александр Прокопович, Дмитрий Манасыпов, Юрий Волгин, Евгений Бабарыкин

ИНФЕРНО

(антология)

БИБЛИЯ УЛИТОК

Евгения Мелемина

Они спрашивают нас: что будет дальше?

Мы спрашиваем их: что произошло?

Апокалипсис. Мир «до» и мир «после».

Точка невозврата пройдена, жизнь на Земле замирает. У выживших остался лишь один вопрос: что послужило причиной гибели развитой цивилизации?

По руинам бродят Последние дети уничтоженного мира, и так соблазнительно взвалить всю ответственность на их истерзанные души…

Пролог

— Пиши… пиши… скоро свершится месть, ибо на каждое пророчество найдется тот, кто исполнит его в полной мере.

Над городом сгущались тучи. Белый песок, выстилающий тропинки у фонтана, быстро темнел. Под последним лучом солнца расцвела вдруг над фонтаном прозрачная радуга и пропала бесследно.

— Пиши… Ночь пройдет, ещё пройдет, месяц пройдет, и падут стены. Будешь ты валяться со вспоротым животом, а мне набьют в рот и глазницы углей и подвесят за ноги… Жене твоей и моей отрежут груди, а детей побьют о стены… Но не жалей себя и их! Жалей наш прекрасный город, наши статуи, колонны дворца и лепнину крельи… Виноградники жалей, их растерзают и истопчут, ви´на жалей, их разольют и смешают с песком, статуэтки золотые жалей, заколки дочери своей жалей — золотые, с изумрудным листком… Изумрудный листок с головы дочери твоей доставит в жестких ладонях раненый мечник, поднесет к ногам своей царицы. Эй! Слышишь? Её маленькая ножка ступает неслышно, но её шаги оставляют за собой кровавые следы. Эй! Слышишь? Её речь журчит, как прохладный ручеек, но от её приказов рушатся самые прочные стены. Иесавелия! Царица. Слышишь? Пиши. Пиши скорее, потому что письмена эти должны оказаться высеченными на ступенях центральной крельи, куда она явится принести дары богам побежденных, дабы склонить и их на свою сторону тоже. Пиши — не слова это людские, но божий глас. Пиши…

«Не слова это человечьи, но божий глас.

Прокатятся по миру сто и ещё раз сто войн.

Люди будут злы злы злы.

Разврат и похоть в их сердце сердце сердце».

— Иесавелия! Царица-развратница. Царица, пьющая вино. Царица, впускающая к себе воинов. Царица, отдающая грудь свою рабам. Разврат и похоть в твоем сердце сердце сердце… Это не пиши! Другое пиши.

«Разврат и похоть.

И это конец времен.

И придет с неба всадник всезнающий всезнающий всезнающий

И его соблазнит блудница.

И его опоят вином.

И его бичуют рабы.

И скажет он: здесь я по воле бога вашего.

Блуднице скажет: род твой лживый и развратный отныне прекращен, и ни один мужчина не вспомнит о тебе с вожделением.

Рабам скажет: кончилось время ваше на этой земле.

И их время закончится закончится закончится.

И приведет всадник праведников и им оставит мир мир мир».

— Записал? Иесавелия! Царица. Ты слушаешь и почитаешь всех богов. Послушай и нашего. Послушай, что он пророчит твоему гремучему женскому роду, что пророчит он твоим псам и холуям. Думай отныне только о том, что сто войн твои и ещё твои сто войн по окровавленной земле приведут к владению миром праведников, праведников, праведников! Записал? Не пиши больше… Времени мало. В камне, непременно в камне, прямо под её ноги, чтобы взошла она сандалиями на слова не человечьи, но божьи…Отомстили мы? Отомстили ей? Как думаешь ты? Теперь и умирать не жалко, жалко только, что изумрудный листок с заколки твоей дочери попадет в её ненасытный сундук, как самая пустая и никчемная безделушка…

Часть I

До…

Глава 1

Человек этот выглядывал из переулка и словно боялся ступить на шумную праздничную улицу. Мимо него шли женщины с обтянутыми тонким латексом шарообразными грудями, голыми животами и в юбках таких коротких, что виднелись из-под них белейшие припухлости ягодиц. Некоторые вели за собой детей в усыпанных блестками мантиях, некоторые опирались гибким телом на мужчин, которые то и дело погружали руку в карман и извлекали разноцветные таблетки, которые после зажимались в зубах и долго рассасывались на языке.

Теплый влажный ветер никого не тревожил. Ветер бился о гигантские рекламные экраны, по которым бежала розово-белая рябь — загар в этом сезоне был не в моде, и хрупкие тела в тонких паутинах кружев казались весенними цветочными композициями.

Человек жался к стене переулка, зябко кутаясь в серый старомодный плащ с оторванным хлястиком, а лицо прятал в поднятый воротник. На красочное шествие он смотрел без всякого выражения: его глаза, словно нарисованные на мокром картоне, слезились. Иногда он шевелил тонкими губами — серыми, с вертикальными глубокими морщинками, и крепче сжимал маленький, почти кубический томик в бархатной обложке, который держал у груди.

Носа у человека не было, зато пальцев было больше, чем положено, и располагались они под странными углами — мизинец рос почти у запястья, указательный торчал на месте средней костяшки. Все эти пальцы двигались, восставали и снова опадали, будто водоросли при прибойной волне.

Человек морщился, переминался с ноги на ногу и выглядел так, словно трое суток ищет туалет и все никак не может его обнаружить, а забежать по этому деликатному делу в подворотню ему не позволяет совесть, культура и воспитание.

Рука, свободная от бархатного томика, тянулась вперёд и отдергивалась в нерешительности. Наконец человек собрался с духом, превратил пальцы в крючки и выловил из толчеи даму в лимонного цвета шляпке с качающимся алым пером и в длинных кожаных сапогах, подпирающих кружевную взбитую юбчонку.

— Здравствуйте, — гортанно, срываясь в писк, протянул человек. — Где апокалипсис?

Дама хлопнула ресницами, улыбнулась и превратилась в указатель: повернулась вправо, вытянула белую руку и палец с выгнутым черным ногтем.

— Прямо и направо. Красная вывеска с трезубцем.

Она шагнула в сторону и снова поплыла в красочном движении улицы. Человек зажмурил нарисованные глаза и отправился следом, в облако тепла, шелеста тканей, запаха духов и синтетических допингов со вкусом малины и апельсина.

Перед вывеской с трезубцем он сделал отчаянный бросок в сторону и вцепился в ручку двери. Та распахнулась так стремительно, что его вместе с серым плащом и книжечкой втянуло внутрь и сразу же доставило на сцену.

На сцене изнемогал от страсти юноша. Бесконечная жажда и печальное одиночество гоняло юношу от дамы к даме: те смеялись, заглядывали юноше в глаза и давали выпить коктейля из сложенной чашечкой ладони, нимало не смущаясь тем, что на юноше не было ничего, кроме толстой цепи, обернутой вокруг члена и пропущенной между ягодиц.

Под потолком ударил гром, полетели длинные сверкающие ленты, дамы принялись ловить их, а юноша побежал обратно к огненному столбу, по-спортивному вскидывая ноги. У столба он застыл в мученической позе, запрокинув руки назад и тяжело дыша. Алые блики метались по его белой коже.

— Что вам предложить?

Девушка в стеклянном платье улыбалась совсем близко, в руке её бликами рассыпались зеркальная книжица и алмазная ручка.

— Я хочу беседы, — сказал человек. — Скажите тому, кто беседует, Капитан хочет беседы.

— Отлично. — Девушка взмахнула шлейфом и укатила прочь.

Ноги не держали Капитана, и он присел, вывернув колени, как кузнечик. Во всем теле хрустело, и бродили какие-то прокисшие миазмы. Капитан ощущал это внутри себя и морщился, и сжимал крохотные острые зубы.

— Праздник не удался?

Он повернул голову и увидел, что за его столиком сидит кукла в голубом струящемся парике, с фарфоровой кожей и вся в нежной пыльце.

Кукла помешивала в стакане едкую желчь и черную кровь.

— Так бывает, — сказала она. — Пару недель назад я строила планы и, поверьте, мне было с кем отмечать праздник, было. Но жизнь так непредсказуема, сегодня есть — завтра нет…

— Я хочу беседовать, — сказал Капитан.

Кукла обрадовалась и протянула ему нежную холодную руку.

— Эрю-Ли, — представилась она, — меня зовут Эрю-Ли. А вас? Вы уже заказали выпивку? Здесь жарко, снимите плащ.

Снова налетела стеклянная девушка, сбросила с подноса морозный бокал с сахарной кромкой.

— Вы уже нашли компанию? — ласково спросила она. — Отдыхайте.

Эрю-Ли послала ей воздушный поцелуй.

— Как вас зовут?

— Я Капитан. Я Ка.

— И в чем твоё горе?

— Я жду войну.

Она рассмеялась, выловила из морозного бокала синеватый ломтик лимона и положила его в рот.

— Все ждут войну, — пожала она обнаженными плечами, — но разве стоит из-за этого так напрягаться? Ни вы, ни я не можем на это повлиять.

Её розовый рот превратился в бутон, глаза зажмурились, полетели блестки и пудра.

— Как кисло…

— Вам нужно начать воевать. Сто войн прошли. И ещё девяносто девять…

— Воевать должны солдаты, знаете ли… такие… пиф-паф! — Она рассмеялась, откинувшись назад. — Ну какой же вы смешной. Война начнётся так: однажды утром мы все проснемся, а нас нет, потому что Командор нажал на кнопку. Разве стоит из-за этого переживать?

Капитан бессильно развел руками. Локти провисли и с хрустом выпали из пазов, плечи поднялись вверх, и стал он похож на грифа-стервятника.

— Вам! — выкрикнул он, срываясь на писк. — Всем, у кого тело! Вам запрещено!

— Кто сказал? — полюбопытствовала Эрю-Ли, и Капитан крепче сжал свою книжечку. — Пейте, — сказала она, не получив ответа. — Это вкусно.

Он положил пучок пальцев правой руки на бокал, сгреб его, с хрустом ломая стекло и вылил содержимое в криво раскрытый рот.

— Ещё! — крикнула Эрю-Ли и вдруг полезла через стол, мелькая голыми коленями, смеясь и щекоча ему лицо голубыми завитыми локонами парика.

Она танцевала, вскидывая руки, вертя бедрами и юбочкой с оранжевыми помпонами, а Капитан судорожно выпивал бокал за бокалом, потому что ощутил — его несуразное тело стало расслабленнее, живее и теплее, и даже прекратило мерзко булькать и трястись.

Ему стало так легко, что Эрю-Ли подняла его над столом, будто воздушный змей, и ещё люди держали его, разные-разные люди, все они смеялись, а Капитан плыл, глядя в потолок, где извергались клубы адского пламени и бил оранжевый фейерверк.

Потом погасли огни, Капитан оказался в комнате, где перед пыльными зеркалами страстный юноша устало разматывал цепи и втискивался в тесные джинсы. Потом юноша тоже исчез, и Капитана повела по длинным коридорам с хрустящим желтым паркетом дама в меховой накидке. Дама звенела ключами и открывала то одну, то другую дверь. Перед последней, с белым лепестком: «Не беспокоить», она повернулась на каблуках, заговорщицки подмигнула и втолкнула Капитана внутрь, оставив в его мокрых дрожащих руках холодную тяжёлую бутылку.

В комнате было темно и свежо. Эрю-Ли сидела на подоконнике. Она сбросила парик — он лежал на полу голубоватой лужицей, и приглаживала ладонью коротко стриженные мальчишеские волосы.

За прямоугольником окна светился город-корабль в путанице огней и гирляндах света. Гудел на прерывистой ноте забытый кем-то саксофон, небо плыло вместе с тучами, луна белела.

Темная и тихая комната опрокинула Капитана на кровать, и он лежал, голый, жалкий, подтягивая к животу то одну, то другую непослушную конечность. Над ним цвели звезды, пахло лимоном и пудрой, и было много теплого, нежного, струящегося тела.

Книжечка в бархатной обложке приткнулась к парику, и они обнялись: её страницы и голубые локоны.

Капитан пал в бездну и там успокоился. Бурлящее непослушное мясо, в которое он нарядился утром, устало и перестало работать.

К нему пришла странность. Не осознавая себя, он видел живые картины, кроличьи лапы, какой-то светофор и заодно мучительно составлял и обдумывал будущий мир, за создание которого принялся.

В мире же, которому вскоре предстояло завершить существование, дело обстояло так: на самом раннем рассвете, часов этак в пять, тяжелые двери бункера опознали, подтвердили и пропустили человека, которого все знали исключительно как Командора.

Командор прошествовал на рабочее место и кинул лёгкий чайный пакетик в кружку с изображением печального ежика. После пакетик был выдернут за хвостик и выброшен, и Командор принялся прихлебывать обжигающе горячий чай.

Перед ним в виде диковинной диорамы разлегся фасеточный мир, заключенный в сотнях экранов.

Командор поглядывал то на один, то на другой и стучал пальцем по кремового цвета панели. Он видел сгорбленных рыбаков, укутанных туманами, с удочками, канувшими в Лету; видел пробуждение помятого господина в клетчатом пальто — господин встал с лавочки в парке, отряхнулся и пошёл прочь уверенным деловым шагом. Командор видел, как падает с моста самоубийца с раскинутыми для полета руками, как проститутка бежит в полицию, постукивая каблучками и проверяя, на месте ли диск-компромат, старательно спрятанный в сумочке. Видел, как встает солнце над Краем — заповедником, охраняемым Сэтто Тайгером и оттого совершенно неприступным.

Потом ему надоело. Все было по-прежнему, в мире мало что менялось, а чай закончился.

Командор поднялся, размял плечи и двинулся к выходу. Его подхватил скоростной лифт, потом увлек длинный коридор, потом круглая площадка поплыла в сторону…

Он остановился на маленьком балкончике. Отсюда был превосходный вид: стоял, прижатый к стене скобами толщиной в вековой дуб, прекрасный Ворон, и маленькие человечки наводили на него последний лоск.

Заметив его, один из человечков суетливо кинулся к лестнице, побежал наверх, громыхая ступенями, и вытянулся бравым воякой, чертиком из коробочки.

— Командор!

— Лейтенант.

Командор поискал рукой кружку с чаем, ничего не обнаружил и поморщился.

— Какие прогнозы? — спросил он, кивая на Ворона.

Лейтенант посмотрел вниз.

— Три-четыре дня.

— Три.