Грибификация: Легенды Ледовласого

Дальнейшая судьба коровы сложилась трагично. За день до освобождения деревни лесник сбежал вместе с немцами, фашисты отступали в спешке и тащить с собой корову с теленком наотрез отказались.

Тогда лесник забил корову и теленка и устроил прощальный пир. Лучшую вырезку сожрали немцы и лесник, но все остальное досталось жителям деревни. Топтыгину дали коровье сердце. Жареное сердце хрустело и застревало в зубах, Топтыгин помнил, как пожирал его, с наслаждением поглощал сердце своей первой пациентки. Как будто корова возвращала ему долг, оплачивала таким страшным образом собственное исцеление.

Но все это было уже неважным, пустым, посторонним. Значение имело другое — за месяц до освобождения деревни корова лесника действительно поправилась.

Назначенное Топтыгиным лечение помогло, и корова принесла здорового теленка. Поэтому коровник и виделся Топтыгину во снах всегда залитый золотым светом, там произошло настоящее чудо, чудо обретения Топтыгиным своей личной судьбы и предназначения.

Золотые бубенцы на рогах коровы вдруг оглушительно зазвенели. Это было странным, такого раньше во сне, насколько помнил Топтыгин, никогда не случалось. Но бубенцы звенели все громче, резали слух, требовали чего-то.

Топтыгин открыл глаза, чары развеялись.

Он не маленький мальчик, а уже пожилой мужчина, поверх одеяла лежит его длинная и уже совсем поседевшая борода. Зеленый циферблат электронных часов показывает за полночь, а телефон на прикроватной тумбочке оглушительно звонит.

Топтыгин рассеянно взглянул на лежавшую рядом жену. Жена никогда не снилась Топтыгину, но просыпаясь, в первые секунды после пробуждения, Топтыгин неизменно удивлялся, куда делась его красавица-жена, и что за разжиревшее чудовище лежит сейчас рядом с ним в постели. Жена тоже проснулась и больно ткнула Топтыгина кулаком в тощие ребра:

— Разбей уже этот телефон об стену нахуй!

— Ах, Машенька, тебе всегда не доставало интеллигентности, — ответил Топтыгин, нашаривая на тумбочке очки. Водрузив очки на нос, Топтыгин наконец снял трубку.

— Профессор? Алло. Профессор, с вами сейчас будет говорить полковник КГБ Квасодуб, — торопливо произнес приятный женский голос, — Виктор Аркадьевич! Я дозвонилась, профессор взял трубку!

— Опять тебе бабы посреди ночи звонят, — недовольно проворчала жена Топтыгина, переворачиваясь на другой бок.

Голос секретарши в трубке сменился густым басом Квасодуба:

— Алло! Профессор, слышите меня?

— Да-да. Слушаю вас, Виктор Аркадьевич, здравствуйте. Однако, не слишком ли позднее время для звонка? У нас уже за полночь.

— Простите, профессор. Случилась беда. Чрезвычайное происшествие.

— Хм... Но ведь я только позавчера вернулся из Чернобыля, Виктор Аркадьевич. Что происходит? Скажите честно, наша страна разваливается?

— Не наглейте, профессор. Вам многое позволено, но всему есть предел. Что касается Чернобыля — то он нам сейчас даже на руку. Туда сейчас смотрят все западные журналисты и сливающие им информацию предатели. Возможно, это позволит нам скрыть то, что произошло в Бухарине-11. Собирайтесь, профессор. Я вызвал вам такси, на ближайшем к вам военном аэродроме вас ждет самолет с лучшими врачами и всем необходимым. Дорогу таксист знает. Я бы конечно вызвал вам служебную машину...

— Стоп, — внутри у Топтыгина все похолодело, — Что вы сказали, Виктор Аркадьевич? Бухарин-11? Это тот городок, где расположена «двадцатка» и где производят...

— Да, — полковник Квасодуб молчал несколько секунд, и только потом продолжил, — «Кукурузка», она же ВТА-83. Произошел выброс.

— Но это же невозможно. Протоколы защиты...

— Забудьте про протоколы, профессор. Собирайтесь, такси уже подъехало.

— Стойте, Виктор Аркадьевич, подождите.

— Это не телефонный разговор, профессор.

— Да подожди, полковник, мать твою. Послушайте, я буду не месте только через несколько часов, а действовать нужно уже сейчас. «Кукурузка» не терпит промедления. Будете ждать меня — получите второй Чернобыль.

На несколько секунд повисло молчание.

— Ладно. Командуйте, профессор.

— Причина выброса? Аппаратный сбой?

— Исключено. Все связанное с «кукурузкой » было защищено протоколами высшего уровня. Вам это отлично известно, профессор.

— Человеческий фактор? Диверсия?

— Совершенно невозможно. К работе с «кукурузкой» допускались только многократно проверенные сотрудники — рабоче-крестьянского происхождения, психически и физически устойчивые, полностью подготовленные и не имеющие никаких связей с заграницей.

— Что же тогда?

Квасодуб снова замолчал на несколько секунд, потом тяжело вздохнул:

— Мы пока не знаем, профессор. Из-за заражения местности мы не можем добраться до здания «двадцатки», откуда произошел выброс. Но все, кто находился в «двадцатке» на момент выброса, наверняка уже мертвы. Расследование инцидента будет очень тяжелым, мы даже не можем снять телеметрию с компьютеров института, ведь они работали в полностью автономном режиме.

— Понятно. Вам не о расследовании сейчас нужно думать, Виктор Аркадьевич.

— Согласен...

— Сколько субстанции было выброшено? Тоже неизвестно?

— Профессор Шейка уже на месте, в Бухарине-11. По его словам, судя по «кукурузному шлейфу» — один или два початка, то есть около двадцати-сорока зернышек.

— Паршиво. А теперь самый важный вопрос: какая там погода?

— Погода?

— Именно. Это то, что должно было интересовать вас в первую очередь, Виктор Аркадьевич.

— Сейчас, секунду... Зоя! Дай сводку погоды по Бухарину-11, быстрее... Там дождь, профессор, температура тринадцать градусов выше ноля, ветер...

— Плевать на все это. «Кукурузка» совершенно индифферентна и к дождю, и к ветру, и к температуре. Я спрашиваю, нет ли там грозы? С громом и молнией?

— Сейчас, профессор, постойте... Да, там именно гроза.

Профессор Топтыгин расхохотался в трубку.

— Профессор, вы сошли с ума?

— Нет, нет, Виктор Аркадьевич. Просто нам повезло. А теперь послушайте меня очень внимательно и не перебивайте. Записывайте если нужно. Первое. «Кукурузке», как я уже говорил, плевать на температуру, дождь, влажность и ветер, но атмосферное электричество немедленно осаждает препарат. Наш агент, внедренный в ЦРУ, сообщал, что американцы даже успешно испытали электронное оружие против «кукурузки»...

— Хм, мне о таком не докладывали.

— У вас низкий уровень доступа, Виктор Аркадьевич. Я же сказал, не перебивайте, пожалуйста. Итак, в грозу «кукурузка» распространяется только до первого удара молнии в радиусе пяти-восьми километров от места выброса. После этого она оседает. Если, как вы сейчас сказали, в Бухарине-11 бушует гроза, значит, препарат прожил на свободе не дольше одной-двух минут. Если при этом выброшены были один-два початка — значит, кукурузка осела в радиусе двух-трех километров вокруг места выброса. Для того чтобы перестраховаться возьмем радиус в пять километров. Пять километров вокруг института — это именно та зона, в которой вы будете действовать ближайшие часы, до моего прибытия. Где в Бухарине-11 находится больница? Далеко от «двадцатки»?

— Сейчас, профессор... Подождите... Зоя! Дай карту, да не эту, мать твою... Алло! Профессор, больница в шести километрах от института.

— Хорошо. Вы включите больницу в радиус оцепления, все больные, находящиеся там на лечении, должны быть заранее эвакуированы, расположите их по квартирам, а лучше вывезите в лечебные учреждения соседних городов.

Второе. Зона в пять километров вокруг института и больница должны быть полностью блокированы и изолированы от внешнего мира. И предупредите солдат, что они ни при каких условиях не должны входить в блокированную зону в течение ближайших двух суток. «Кукурузка» осела там повсюду, она все еще опасна. Никаких рейдов на оцепленную территорию в дырявых противогазах, костюмах химзащиты и свинцовых противорадиационных трусах.

Вы меня слышите, Виктор Аркадьевич? От «кукурузки» ничего из этого не спасет, она не радиоактивна, а чтобы смыть ее с костюма химзащиты потребуется несколько суток, таким образом, снять костюм чтобы поесть или справить естественные надобности зараженный солдат уже не сможет. Любая оплошность допущенная солдатом может привести к трагедии. Поэтому солдаты должны только и исключительно не допускать никого в больницу и оцепленную зону. Ходить в оцепленную зону им строжайше запрещается!

Третье. В зараженной зоне вероятно уже на данный момент погибло 80-90% населения. Это факт, с этим нужно смириться. Не пытайтесь добраться до здания НИИ, там все мертвы совершенно точно, а концентрация «кукурузки» зашкаливает. Эвакуировать выживших из зараженной зоны тоже не нужно, это тяжелое решение, но входить в зараженную зону, как я уже говорил, слишком опасно. Тех выживших, пораженных «кукурузкой», кто окажется на границах зоны оцепления или сможет доползти до границ зоны, следует немедленно доставить в больницу и изолировать там. Работать с ними должны только солдаты, и только в костюмах химзащиты.

Солдатам следует сообщить, что им строжайше запрещается прикасаться к зараженным, в том числе к их одежде и личным вещам. Зараженных, которые попытаются коснуться солдата, следует застрелить, а труп выкинуть назад в зону заражения, не прикасаясь к нему напрямую. Переносить зараженных следует исключительно на носилках или на брезенте, после переноски немедленно уничтожать то, на чем зараженного переносили.

И еще раз: ни в коем случае не прикасаться к зараженным. Сразу оговорюсь, что противоядия от «кукурузки» не существует, все зараженные вероятно умрут в течение пары суток, прежде чем «кукурузка» дезактивируется. Но это не значит, что нужно расслабляться, если мы будем действовать правильно — погибнут тысячи. Если же мы ошибемся — погибнут десятки или даже сотни тысяч.

И четвертое. Последнее. Где в Бухарине-11 расположен алкогольный магазин?

— Профессор?

— Я задал вопрос, Виктор Аркадьевич.

— Зоечка, дай карту. Так. На улице Веры Фигнер, в двух километрах от института.

— Понятно. Наверняка найдутся идиоты, которые, воспользовавшись ситуацией, бросятся в оцепленную зону грабить магазин...

— Профессор, но ведь наши советские граждане не настолько...

— Не перебивайте. Такие придурки обязательно найдутся, Виктор Аркадьевич, вы плохо знаете наш советский народ. Так вот — таких стрелять сразу же на поражение, как и всех остальных, кто попытается проникнуть в оцепленную зону. Дальнейшие указания я дам вам, когда прибуду на место. Выезжаю.

Цветметов I

10 мая 1986

00 часов 21 минута 14 секунд

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин — 11»

В тот самый момент, когда профессор Топтыгин говорил о придурках, которые бросятся грабить алкогольный магазин, а полковник КГБ Квасодуб возражал ему, апеллируя к высокому уровню сознательности советских граждан, в Бухарине-11 в своей квартире проснулся Цветметов.

Его разбудили бешеные удары сердца в груди, казалось, что орган пытается пробить грудную клетку и вырваться наружу. Цветметов задыхался, вслед за сердцем закололо в печени, во рту ощущалась невыносимая сушь. Удары тахикардиального сердца алкоголика отдавались в висках, от этого, следом за сердцем и печенью, заболела голова.

Когда Цветметов открыл глаза, ему показалось, что комната залита неземным синим светом. Цветметов скорее зажмурился и выругался. Постелью ему служили разложенные на жестком полу газеты «Трезвый дворник-комсомолец», кровать была пропита еще в прошлом месяце.

Цветметов хотел было снова погрузиться в тяжелый тупой сон, но невероятная сушь и боли не дали ему уснуть. Вновь открыв глаза, Цветметов увидел тот же странный синий цвет, как будто на улице зажгли яркую новогоднюю гирлянду.

— Все, блядь. Допился. Белочка пришла, — сказал самому себе Цветметов. Нестерпимая сушь уже поднимала его на ноги. Когда Цветметов встал, его желудок свело судорогой. Он не знал, сколько он проспал, не помнил когда в последний раз ел, но самое страшное — не помнил, когда он в последний раз пил.

Не зажигая света и продолжая ругаться, Цветметов подошел к окну.

Совсем недавно прошел сильный дождь, по улицам текли реки воды. Асфальт влажно блестел, в колдобинах скопились глубокие лужи. Цветметов, разумеется, не слышал никакого дождя, дождь он проспал, или точнее провалялся в алкогольном обмороке.

Но внимание Цветметова привлекли совсем не последствия дождя, а зависшая в воздухе над НИИ № 20 синеватая дымка. Дымка казалось живым громадным существом, как будто млечный путь вдруг решил спуститься на землю. Еще она напоминала разросшееся перистое облако, какие обычно бывают на небе в ясные и солнечные дни. Но сейчас была ночь, и дымка освещала городок ровным синим светом. Она двигалась и колебалась, вершины девятиэтажек рядом с институтом тонули в ней, как горные пики в облаках. Блики от синего света дымки плясали в черных лужах, на мокром асфальте и на стенах квартиры Цветметова.

— Все, блядь. Белочка. Звоним в дурку, — обреченно произнес Цветметов.

До него вдруг дошло, что во всем городе нет света, не горели ни фонари, ни окна домов. Единственным источником света был странный дымчатый туман, зависший над зданием НИИ. По улице, разбрызгивая воду из луж, промчались несколько военных грузовиков. По оконному стеклу стекали дождевые капли, каждая из них в свете синеватой дымки казалась ожившим сапфиром. Городок как будто вымер — ни света, ни людей. Цветметову вдруг показалось, что он остался один-одинешенек во всей вселенной.

— Не хочу в дурку, там галоперидол колют, в овощ превращают, — расплакался Цветметов.

Желудок снова свело, Цветметов схватил с подоконника фонарик и бросился в сортир.

Фонарик Цветметов не пропил, потому что тот был казенным имуществом, за пропивание этого фонарика Цветметова бросили бы в тюрьму, как расхитителя социалистической собственности. Цветметов все еще числился сторожем детского сада № 3, хотя и не ходил на работу уже недели две. Но формально об увольнении Цветметову не сообщали, поэтому пропивать государственный фонарик, являвшийся единственной вещью официально выданной сторожу, было никак нельзя.

По пути в сортир Цветметов пощелкал выключателями, и убедился, что света действительно нет. Но фонарик и странный синий свет, вливавшийся в квартиру через окна, освещали его путь.

Цветметов II

10 мая 1986

ночь

Закрытое административно-территориальное образование

«Бухарин — 11»

Сортир Цветметова пребывал в отвратительном состоянии, он был завален папиросными окурками и брошенными по пьяни мимо цели обрывками использованных газет.

Засев в толчке, Цветметов решил, что нужно успокоиться, отвлечься от мрачных мыслей. Главное при белой горячке — сидеть смирно, не привлекать внимания, не допускать паранойи. Но самое главное при белой горячке — это, конечно же, как можно быстрее выпить. Но этого главного лекарства Цветметова лишили ночь и Горбачев, магазин откроется только завтра в два часа дня.

Цветметов понятия не имел, сколько сейчас времени, часы, само собой, были уже давно пропиты. Это и было, как казалось самому Цветметову, главной и вполне уважительной причиной, по которой он перестал ходить на работу. Ведь нельзя пойти на работу, не зная, сколько сейчас времени, не зная, нужно ли тебе вообще идти сейчас на работу.

Цветметов засмолил беломорину, его взгляд упал на брошенную рядом с толчком кучу свежих еще не использованных газет. Цветметов не помнил, кто и когда положил сюда эти газеты.

Желая отвлечься от сведенного судорогой желудка и бешено бьющегося сердца, он взял верхнюю газету и, освещая ее фонариком, попытался погрузиться в чтение.

Но вскоре Цветметов осознал, что читает исключительный бред — это был рассказ про какого-то алкаша, который допился до того, что стал ебаться с космонавтками на Марсе. Разумеется, такую ерунду никто не стал бы печатать в советской газете, а значит рассказ — очередная галлюцинация Цветметова. Цветметов знал, что во время алкогольного делирия больным постоянно мерещится, что все окружающие предметы и люди как-то связаны с ними самими. И сейчас с Цветметовым произошло именно это, ему стало казаться, что в рассказе речь идет о нем самом, о поймавшем белочку алконавте, хотя на самом деле рассказ наверняка был не об этом. Цветметов с яростью разорвал газету и использовал ее по прямому назначению.

Потом он, матерясь, прошел в ванную. Цветметов успел порадоваться, что по крайней мере воду не отключили, но воды хватило только чтобы вымыть руки. Поток из крана внезапно иссяк, и кран засипел. Напиться воды Цветметов так и не успел, между тем, его продолжала мучить невыносимая сушь.

Цветметов расплакался от того, что он не догадался сначала попить, а уже потом мыть руки. Лучше было остаться с грязными руками, но утолить жажду. А теперь сушь растерзает Цветметова, он обречен умереть от обезвоживания.

Все еще плача, Цветметов прошел на кухню, заставленную банками с бабкиными заготовками. Банок было несколько десятков, самых разнообразных форм и размеров.

Славик не соврал, он действительно отдал Цветметову все банки с бабкиного балкона, да еще и довез их до дома Цветметова на своих жигулях. В довесок к банкам Цветметов получил еще и лыжи с бабкиного балкона.

Лыжи сейчас стояли здесь же, прислоненные к стене кухни, Цветметов совсем забыл про них, споткнулся, и лыжи обрушились ему на голову. Цветметов в ярости схватил лыжу и попытался сломать ее об колено, но старая советская лыжа была прочной, и силенок сломать ее у Цветметова не хватило. Сердце снова закололо.

— Так, спокойно. Не хватало еще сдохнуть от инфаркта, сражаясь с лыжей, — произнес Цветметов.