Грибификация: Легенды Ледовласого

Плазмидова предупреждала Германа, что идея с отравленными дротиками провалится, ведь Гриб сделал детей неуязвимыми к любым ядам, отравляющим и опьяняющим веществам. Но Герман настаивал, и Плазмидова разработала для него специальный состав, этот состав, как предполагалось, должен был парализовать ребенка на полчаса.

Разумеется, все закончилось очень плохо, мы послали в Оредеж группу диверсантов, вооруженных пневматическими пистолетами с отравленными дротиками, из них вернулся только один. Остальных растерзали дети, на парализующий яд им было плевать, Гриб превратил детей в нелюдь, они теперь могут без всякого вреда для здоровья пить древесный спирт литрами и жрать бледные поганки, закусывая ягодами ландыша. Наш состав не вызвал у детей никакого временного паралича, выпущенные в них дротики дети даже не заметили. По слухам в Оредеже до сих пор где-то бродит девочка, утыканная красными дротиками, она даже не пытается их вынуть, настолько ей плевать.

Но один из диверсантов, как я уже говорила, все же вернулся и принес назад пистолет с парализующими зарядами. Как видишь, я нашла ему применение. Ты конечно не ребенок, весишь побольше, так что на тебя яд будет действовать около десяти минут. Все это время ты будешь ощущать невыносимую слабость в конечностях, руки и язык не будут слушаться, сознание будет несколько спутанным. И этих десяти минут мне как раз хватит, чтобы привязать тебя к столу, — подтверждая слова делом, Люба взялась за левую руку Хрулеева. Обе его ноги и правая рука уже были примотаны жгутами к острым штырям по краям стола.

— Я пожалуй пока расскажу тебе про градусы, — продолжала Люба, — Здесь на элеваторе градусы есть у всех. Нет градусов у собак или у рабов, у тебя пока что тоже нет, так что по своему социальному положению ты сейчас не выше собаки или банки тушенки. Как только ты полностью пройдешь по Пути Очищения — тебе будет присвоен шестнадцатый градус. Но не радуйся, чем выше цифра градуса — тем ниже положение в иерархии его владельца. Шестнадцатый градус — это новички вроде тебя. У Пашки Шуруповерта или, скажем, у Зибуры, который следит за собаками, десятый градус. У Плазмидовой четвертый градус. Первый градус есть только у меня и у Блинкрошева — начальника личной бухгалтерии Германа. Ну а нулевой градус, как ты наверное уже догадался, есть только у самого Германа. Тебе следует выучить всех наших людей с градусами ниже пятого, это элита элеватора, от них будет зависеть твоя жизнь. Ты должен знать их в лицо и по фамилиям, но обращаться к ним следует всегда только по градусу. Так у нас заведено. Кроме того...

Люба уже давно закончила прикручивать к штырю левую руку Хрулеева, но продолжала болтать, пока речи Любы вдруг не прервал мерный и глухой стук.

Стук раздавался через равные промежутки времени, каждые пару секунд. Хрулеев с ужасом понял, что стук приближается.

Действие парализующего яда заканчивалось, но Хрулеева теперь удерживали крепкие жгуты, посредством которых его тело было привязано к железному столу.

Хрулеев смог кое-как повернуть шею вправо и увидел старуху. Старуха была древней, ей смело можно было дать сотню лет или даже больше. Лицо сморщилось настолько, что глаза и ротовая щель потонули в рубленых складках морщин, голова старухи, покрытая редкими прядями седых волос, напоминала высушенную в течение пары лет грушу. Из носа торчала седая поросль, тяжелое и редкое дыхание старухи шумным эхом разносилось по металлическому ангару, экранируя от стен и потолка.

Старуха дрожала всем телом, при каждом шаге ее била судорога, Хрулееву казалось, что он слышит, как скрипят суставы старухи. Ее пальцы стали коричневыми от сплошных стариковских пятен, ногтей на пальцах уже давно не было, их съел грибок. Старуха шаркала ногами при ходьбе, но ее осанка была удивительно прямой и статной.

Люба, пожалуй, не ошиблась, когда назвала Плазмидову колдуньей, больше всего старуха напоминала именно лесную ведьму из древних славянских сказок.

Впечатление ведовства усиливал огромный и невыразимо уродливый деревянный посох, именно он и издавал тот мерный стук, напугавший Хрулеева. Посох был выше самой Плазмидовой раза в полтора, это был изогнутый тонкий ствол какого-то дерева, весь в наростах и зазубринах, но покрытый благородным блестящим лаком. Вершина посоха оканчивалась распластанным вверх витиеватым корневищем, таким образом, фактически Плазмидова таскала с собой целое перевернутое небольшое деревце.

Несмотря на огромные размеры и зловещий вид, посох, однако, был не лишен изящества и даже некоей изысканности. Он навевал мысли о древнем мастере-столяре, который шел по лесу и вдруг застыл пораженный красотой дерева. Потом мастер, влюбившийся в дерево, лихорадочно выкапывал его, резал, кромсал, оставляя целым корневище, чтобы создать безумный артефакт, достойный жреца или волхва.

Посох, судя по всему, действительно был очень древним, явно не младше гордо опиравшейся на него хозяйки, местами он почернел от времени, но лак хранил благородную древесину от распада, и Плазмидова опиралась на посох твердо, без всякой опаски.

На Плазмидовой был посеревший от времени длинный медицинский халат, местами запачканный красно-бурыми пятнами, тощая старческая шея была замотана многочисленными шерстяными шарфами. Одной рукой Плазмидова опиралась на посох, в другой руке у нее был старинный чемоданчик, типа тех, в которых хранили дуэльные пистолеты аристократы девятнадцатого века.

— Добрый вечер, — поздоровалась Плазмидова. Голос у нее дребезжал, как будто в горло старухи было встроено дрожащее жестяное ведро, но говорила она четко и громко, — Как самочувствие? Вы не простужены? Страдаете какими-либо сердечно-сосудистыми?

Плазмидова прислонила свой посох к железному столу, раскрыв древний чемоданчик, она поставила его на стол рядом с прикованным Хрулеевым и запустила в чемоданчик длинные бурые пальцы без ногтей.

Через секунду из чемоданчика были извлечены огромные толстостекольные очки. Плазмидова неторопливо надела очки на нос, увеличение очков было столь мощным, что глаза старухи за стеклами теперь занимали, как казалось, половину лица, это делало ее еще более уродливой. Эти глаза быстро и профессионально осмотрели прикованного к столу подобно подопытному лягушонку Хрулеева.

— Любочка, простите меня, пожалуйста, дорогая, но ведь я просила вас много раз — не пичкайте больных перед операцией репентеанестетиками. Я применяю местное обезболивание, а ваша отрава, несмотря на краткосрочность своего действия, тем не менее, циркулирует в крови больного еще в течение трех-четырех часов. Стоит ли говорить, что сочетание местной анестезии и того вещества, которое вы совершенно варварским способом ввели в шею этого человека, создает коктейль, потенциально порождающий совершенно нежелательные эффекты, как в сердечно-сосудистой системе, так и невралгического характера.

Собственно, вы ведь вообще не врач, Любочка, у меня здесь нет даже медицинской сестры. Простите меня, но все ваши действия совершенно непрофессиональны и наносят вред, — Плазмидова извлекла из чемоданчика пару засаленных медицинских перчаток и стала очень медленно натягивать их на кривые пальцы, руки у нее дрожали, — Вот например, я вижу, что больной только совсем недавно принял горячую ванну, а теперь лежит здесь совершенно голый.

Но, позвольте, тут же холодно, температура воздуха в операционной не выше пяти градусов тепла. От резкого перепада температуры из тепла в холод testiculus больного втянулись и сжались. Вы еще больше усугубили положение, напугав больного, как вам должно быть известно из школьного курса биологии у самцов млекопитающих от испуга testiculus втягиваются, иногда они даже могут уйти в брюшную полость или в пах.

Это совершенно нормальная реакция организма на опасность, но оперировать в такой ситуации, как вы сама понимаете, затруднительно. Поэтому я требую, Любочка, я неоднократно говорила это Герману, чистую теплую операционную и никакого стресса для больного перед операцией, — Плазмидова наконец натянула не слишком чистую перчатку на руку и принялась за вторую, — Еще мне нужен толковый помощник, я уже стара, вижу плохо, и руки у меня дрожат. При всем моем уважении, мне нужен человек с медицинским образованием, хотя бы ветеринар, а не вы, Любочка.

Я уже не говорю про освещение, если лампы опять погаснут когда я буду резать — я вполне могу случайно вскрыть больному бедренную артерию, и тогда больной вероятно умрет от кровопотери в течение нескольких минут. Но самое главное, я ведь вообще не хирург, Любочка, дорогая, я теоретик, не практик. Конечно, как говорил римский ритор Квинтилиан, учиться никогда не поздно, но в моем возрасте овладевать знаниями все сложнее.

Плазмидова теперь надела обе перчатки, она извлекла из чемоданчика наполненную водой грелку и положила Хрулееву на пах, горячая грелка жгла кожу, Хрулеев застонал.

— Вообще то перед операцией следует наоборот охлаждать операционную зону, — сообщила старуха Хрулееву, — Но ваши testiculus совсем втянулись от холода и страха, а мне совершенно необходимо их видеть для успешного проведения операции, поэтому прошу вас немного потерпеть и извинить нас за доставленные неудобства. Если бы только Герман прислушался к моим требованиям...

— Плазмидова, вы хотите меня достать или что? — Люба определенно разозлилась, даже раскраснелась от злобы, старуха тем временем ухмылялась, судя по всему, она действительно хотела достать собеседницу, и это ей вполне удалось. Люба наконец убрала пистолет с груди Хрулеева, поставила на предохранитель и сунула в кобуру, возможно она боялась в пылу спора пристрелить Плазмидову.

— Послушайте, Плазмидова, мы с вами и Германом обсуждали все это на прошлой неделе. Нет, у нас здесь нет ни одного человека с медицинским образованием кроме вас. Нет, кроме вас заниматься очищением новичков некому. Нет. У нас нет хорошего освещения, генератор скоро сдохнет, а другого у нас нет. И, кстати, Герман запретил вам использовать анестезию вообще, очищающийся адепт по замыслу Германа должен страдать.

Плазмидова нагло извлекла из чемоданчика ампулу с анестетиком и вскрыла ее, по воздуху распространился резкий медицинский запах. Достав шприц, Плазмидова стала набирать обезболивающее из ампулы.

— Любочка, помогите мне, пожалуйста. Возьмите из моей сумки спирт и чистую марлю, и обработайте промежность больного. Я думаю, мы его уже достаточно прогрели и теперь необходима дезинфекция операционной зоны, — как ни в чем не бывало заявила старуха.

Люба, убрав грелку с паха Хрулеева, занялась обработкой, в помещении теперь запахло спиртом.

— И вообще... — обиженно продолжала Люба, — Герман требует, чтобы очищаемому от скверны удаляли вообще все, а не только эти... Как вы их там называете, тестокалос...

— Testiculus, — поправила Плазмидова, — Шизофрения.

— Что вы сказали?

— Шизофрения, классический случай. У Германа.

Люба мрачно покачала головой:

— Я не могу защищать вас вечно. Вы кончите жизнь в Молотилке, Плазмидова.

Но старуха только вновь усмехнулась:

— Я уже очень стара, Любочка. В моем возрасте вещи выглядят совсем иначе, чем в юности, и Молотилка уже не кажется такой страшной.

Хрулеев почувствовал, как в пах вонзилась игла с анестетиком.

— Подумать только, чем я занимаюсь на старости лет, — вздохнула Плазмидова, — Я не говорила вам, Любочка, меня ведь хотели выдвинуть на Нобелевскую премию по химии в 1962. Но КГБ засекретило тогда все результаты моих работ, в Стокгольм меня не пустили, и премию получили эти пижоны — Перуц и Кендрю. Интересно, живы ли они сейчас и чем занимаются? Я вот например в Оредеже, выполняю работу, достойную сельского ветеринара. Человеческая судьба это, все же, такая странная штука.

Действие паралитического яда наконец прошло, Хрулеев вновь обрел контроль над телом и речью в полном объеме. Для начала он попытался вырваться, Хрулеев зарычал и попробовал разорвать сковавшие руки и ноги жгуты, вырвать проклятые железные штыри, к которым он был примотан. Он изогнулся всем телом, как эпилептик во время припадка, но жгуты держали крепко.

Плазмидова только покачала головой:

— Это бесполезно, молодой человек. До вас здесь побывали сотни людей, и процедура теперь отработана до мелочей. Первые пациенты, бывало, убегали, не спорю, но мы привязывали их веревками, а не жгутами. Впрочем, вам нечего бояться, у меня еще ни один пациент не умер. Раньше, до меня, здесь оперировал какой-то коновал из Луги, вот у него больные частенько гибли во время операции от кровопотери. Кончилось все тем, что смертность стала чересчур большой, и Герман, ознакомившись со статистикой гибели пациентов коновала, решил скормить его Молотилке. Но коновал на самом деле был не виноват, он просто следовал инструкциям Германа и удалял вообще все, при такой операции смерть от кровопотери — обычное дело. Я же не буду трогать ничего кроме testiculus, кроме того все будет быстро и под обезболиванием. Это не травматичней удаления зуба, уверяю вас. Детей вы конечно завести уже не сможете, но с другой стороны — кому нужны дети в наши дни?

Хрулеев понимал, что она права, вырваться было невозможно. Тогда он заговорил, пытаясь совладать с дрожью в голосе, собственная речь казалась Хрулееву чужой, голос вдруг стал совсем глухим и тихим. Хрулеев понимал, что это его последний шанс избежать увечья. Он сразу узнал Плазмидову, как только увидел. Невозможно было забыть эту столетнюю рожу, шизоидный посох, странную фамилию и витиеватую манеру выражаться. Хрулеев до этого дня видел Плазмидову лишь однажды, но ошибки быть не могло, это была она.

— Послушайте... Перестаньте, не делайте этого. Мне нужно срочно поговорить с Германом, это очень важно. Герман в большой опасности.

Люба положила палец на губы Хрулееву:

— Замолчи. Тебе нельзя волноваться сейчас, расслабься.

Но Плазмидова хмыкнула:

— Отчего же? Пусть молодой человек говорит, Любочка. Возможно, он хочет рассказать нам нечто действительно важное. Кроме того, анестезия подействует лишь через пять минут, у нас еще есть немного времени.

— Вы не понимаете, — задыхаясь от волнения продолжал Хрулеев, — Любовь Евгеньевна, вы знает кто эта старуха?

— Врач, — пожала плечами Люба.

Плазмидова ухмылялась.

— Она никакой не врач, послушайте, она сказала вам правду — и про Нобелевскую премию по химии, и про КГБ, и про то, что она теоретик, а не практик. Плазмидова — бывший технический директор проекта «Грибификация». Я видел ее только однажды, на закрытой конференции грибификаторов в августе 95-го. Срочно передайте Герману, это она виновата, она стоит за распространением Гриба.

Люба помрачнела:

— Что ты делал на конференции грибификаторов?

Но Хрулееву было уже нечего терять:

— Я был грибификатором. Начальником отдела по грибификации центральной Европы. Я лично высаживал первый немецкий Гриб в Берлине.

Люба шумно втянула ноздрями воздух и провела рукой по длинной черной косе:

— Нам конец. Все. Если Герман узнает, что я притащила на элеватор грибификатора — он скормит нас всех Молотилке, и его, и меня, и вас, Плазмидова, и даже Пашку Шуруповерта за компанию.

Рука Любы потянулась к кобуре на ремне:

— Его надо убить, сейчас же.

Но Плазмидова мягко положила свою дрожащую старческую ладонь в медицинской перчатке на руку Любы:

— Не нужно, Любочка. Никто не узнает, что он грибификатор, я обещаю вам. Я не собираюсь болтать об этом, вы тоже, никто не узнает.

— А этот? — Люба кивнула в сторону Хрулеева.

Хрулеев молчал.

— Он тоже не будет, — ответила вместо него Плазмидова, — А теперь, молодой человек, я отвечу вам на предъявленные мне обвинения. Вы совершенно правы, и осуждаете меня справедливо, я действительно Плазмидова, бывший технический директор проекта «Грибификация». Я действительно виновна в распространении Гриба по всему миру, фактически я виновна в уничтожении этого мира и наших детей. Вы думали, что Герман не знает, кто я такая? Вы ошиблись, я представилась Герману, не скрыв ничего из своей биографии, при первой же нашей с ним встрече.

Я бесконечно виновна и заслуживаю самого сурового наказания. Но что толку в наказаниях теперь? Так уж вышло, что наши цели с Германом совпадают, Герман хочет убивать детей, но раньше он пытался найти способ излечить их от влияния Гриба. Даже сейчас Герман предоставляет мне все возможное для моих исследований. Какова моя цель? Очень просто, я пытаюсь в меру своих сил исправить тот вред, что мы с вами, молодой человек, нанесли миру грибификацией. И еще раз — пока Герман предоставляет мне детей, образцы Гриба и очень скудный, но все же инструментарий для исследований, — я буду продолжать делать свое дело, несмотря на ваши обвинения и на укоры моей собственной совести, которые, да будет вам известно, гораздо больнее вашего обвинительного лепета, и даже несмотря на прогрессирующее безумие Германа.

Пока есть хоть малейший шанс излечить детей от влияния Гриба, я буду беспрекословно выполнять все, что велит мне Герман. Я подчеркиваю — все, даже то, что я собираюсь сделать сейчас с вами. Любочка, наркоз уже подействовал, начинайте ритуал, сегодня мы будем в точности следовать всем инструкциям Германа.

— Нет, не надо. Пожалуйста...

Люба извлекла из внутреннего кармана куртки небольшую фиолетовую книжку, напоминавшую по размерам паспорт. На обложке был изображен белоснежный портрет Достоевского. Раскрыв книжку Люба стала читать:

— Внемли шести доктринам Германа и пройди Путь Очищения, адепт.

Первая доктрина, ДЕТИ — ЗЛО.

Вторая доктрина, ДЕТОРОЖДЕНИЕ — ЗЛО.

Третья доктрина, ОРГАНЫ ДЕТОРОЖДЕНИЯ —ЗЛО.

Герман запрещает иметь органы деторождения любому в его владениях, Герман призывает к очищению. Не противься ему.

Герман раскроет оставшиеся три доктрины лишь преуспевшим в мудрости не ниже третьего градуса.

Люба закрыла книжку, и поставила колено Хрулееву на грудь, навалившись всем весом, она вдавила Хрулеева в железный стол.

— Не дергайся.

В дрожащей руке Плазмидовой блеснул скальпель, Хрулеев заорал.

Топтыгин: Ночной звонок

10 мая 1986

00 часов 09 минут 58 секунд

Топтыгин снова смотрел на корову.

На самом деле корова была тощей, изможденной болезнью, но сейчас она была огромной и жирной. Туша коровы занимала все пространство коровника, в ее глазах плясал огонь, рога были украшены покрытыми искусной резьбой золотыми браслетами и колокольцами. Корова напоминала архаическое божество древних культов плодородия, ритуальную жертву.

Корова ждала ответа от Топтыгина, и собравшиеся вокруг жрецы тоже ждали. Весь коровник был залит золотым нездешним светом и заполнен странным величественным гулом. Стены коровника дрожали, снаружи бушевала гроза.

Привычка анализировать слишком укоренилась в Топтыгине, даже сейчас во сне он понимал краем сознания, что на самом деле все было совсем не так.

Гроза действительно была, и во сне и в реальности по крыше коровника барабанил дождь, а стены сотрясались от громовых раскатов. А вот корова была совсем обычной, она отощала, впалые бока были покрыты дерматозной сыпью, животное жалобно мычало, испуганное раскатами грома.

Не было ни колокольцев, ни браслетов на рогах, а только промокшая из-за протекавшей крыши коровника веревка на шее у скотины. Жрецов тоже не было, лишь причитавшая жена лесника, и ее муж, мрачно смотревший на Топтыгина.

Но они действительно ждали ответа, и люди, и корова. Вопрос был исключительной важности, корова была на сносях и должна была на днях разродиться теленком. Они все смотрели на Топтыгина — лесник, его заплаканная жена, измученная болезнью корова.

Они ждали ответа и спасения от него. Потом многие ждали от Топтыгина спасения, но тысячи лиц тех, кому помог Топтыгин, сейчас во сне сливались в одну серую бесформенную массу. Топтыгин не помнил людей, ни одного, зато корова осталась в его памяти навсегда.

Сельского врача забрали в армию еще в самом начале войны, его преемника — фельдшера Петрова повесили партизаны, заменившая фельдшера бабка-повитуха, последний медицинский специалист в деревне, сама ушла в партизаны. Не осталось никого кроме Топтыгина.

Сколько ему было тогда лет? Вспомнить во сне было невозможно, но Топтыгин живо ощущал свою юность, неопытность. Он никогда раньше не ставил диагнозов и не назначал лечения. Просто мальчик, прочитавший пару книжек. Топтыгин мечтал быть врачом сколько себя помнил, с тех самых пор как узнал о самих понятиях «болезнь» и «врач».

На этом месте сон всегда становился страшным, Топтыгин уже привык к этому и был готов.

Во сне ему всегда казалось, что глупый самонадеянный мальчик не сможет понять, что не так с коровой, мальчик просто стоял и смотрел на мучавшееся животное, и корова начинала разлагаться, гнить у него на глазах. Жена лесника заливалась похоронным плачем, а ее мрачный муж шел за ружьем, чтобы застрелить Топтыгина.

Золотой свет мерк, и коровник погружался в пожирающую абсолютную тьму.

Но в реальности все было иначе, тот мальчик, мечтавший стать врачом, не струсил и не стушевался. Он произнес одно только слово, решающее, важнейшее слово в судьбе Топтыгина.

— Глисты, — сказал мальчик.

Во сне Топтыгин никогда не мог вспомнить, какое именно лечение он назначил корове, ему всегда казалось, что он идет в аптеку и покупает для несчастного животного порошки, пилюли, таблетки. Иногда он выписывал леснику рецепты для коровы на официальных бланках. Даже во сне Топтыгин понимал, что это бред, никакой аптеки с пилюлями в селе, разумеется, не было. Вероятно, он просто назначил корове какие-то глистогонные травы.