Кристина сглотнула.

– Вы что, подозреваете, что это я …

– Нет. – Голос сестры Триниты был очень мягок, невозможно было поверить, что именно она недавно рычала на окружающих в комнате больного. – Просто я хочу сказать, что твое желание избавить отца от долговой ямы может осуществиться самым неожиданным образом…

– Но ведь я этого не хотела! Не хотела, чтоб… я люблю дядю…

– Я понимаю…

Больше она ничего не успела произнести. Вошла Салли.

– В чем дело. Он очнулся?

– Нет… Но уже поздно… Сестра, вы останетесь у нас на ночь?

– Да.

– Тогда я скажу Эрику, чтобы он запирал дом и лавку.

– Хорошо. И ложитесь спать. Все трое. Вы достаточно измучились. А я проведу ночь у постели вашего хозяина.

Вместе с домоправительницей они вернулись в спальню. В Уже совсем стемнело, но видно было, что больной спит. Пока бегинка стояла у постели, Салли запалила свечи в тяжелом бронзовом подсвечнике, предварительно плотно закрыв ставни – за не погашенный свет в бюргерском доме в поздний час городские власти могли сорвать крупный штраф.

Сестра Тринита кивнула ей.

– Ступай, отдохни. Я буду здесь.

Как только за домоправительницей закрылась дверь, сестра Тринита шагнула к конторке. Принялась осматривать ее и простукивать. Нащупала ящик и попыталась вскрыть. Однако ящик был был заперт. Тогда сестра Тринита вернулась к своей сумке и вытащила оттуда маленький ножик с узким и чрезвычайно острым лезвием. Перекрестилась и взломала замок.

В ящике лежала самодельная тетрадь в кожаном переплете Она была исписана тем же почерком, каким было сделано большинство записей в приходной книге.

– Господи, прости меня, грешную, – пробормотала сестра Тринита и принялась читать.

Первой на рассвете в спальню поднялась не Салли, а Кристина.

Сначала она взглянула на неподвижное лицо больного, потом – на бегинку, сидевшую в кресле с высокой спинкой. Свечи в шандале сгорели почти полностью. Бегинка молча показала девочке то, что держала в руках.

– Ты когда-нибудь заглядывала в эту тетрадь?

– Нет. Иногда я видела ее на столе у дяди, но думала, что это какие-то деловые заметки.

– Это его дневник. Вернее, не дневник, а разрозненные записи… да, скажи мне, когда умерла твоя тетя?

– Три года назад.

– Слава Богу, хоть это здесь не при чем… А ты живешь здесь полгода.

– Пять с половиной месяцев, – уточнила Кристина.

– Ладно. Я не буду тебе это читать. Достаточно уже, что я влезла не в свое дело. В чем и отвечу перед Богом и своим духовником. Но, чтобы не терзать твое любопытство, скажу – в общем, ты все угадала правильно. Речь идет о женщине… Твой крестный узнал ее немногим больше года назад. Он нигде не называет ее имени, но, судя по всему, это знатная дама. И живет в Лауде. Он был у не в доме, они… – сестра Тринита замялась, подыскивая слово, прозвучавшее бы уместно в устах особы духовного звания при беседе с юной девицей.

– Ну, я поняла, – быстро сказала Кристина.

– Потом между ними что-то. Они расстались. Он продолжал любить ее, и, вероятно, любит до сих пор…

– Вы считаете, что проклятье на него навела она?

– Да.

– Выходит, он как-то ее оскорбил?

– Не знаю. Из дневника похоже, что дело обстояло как раз наоборот.

Но это его точка зрения, мужская. А колдовство здесь сугубо женское. Но вот ведь в чем дело – он пишет, что с тех пор ее еще несколько раз. Уже в нынешнем году. Ты имеешь представление, кто это может быть?

– Нет… Он никогда и словом не обмолвился. Он ведь человек очень сдержанный … был.

– А вдруг ты видела ее, но не обратила внимания?

– С тех пор, как я здесь живу, в дом не приходила ни одна женщина.

– Может быть, в лавке?

– Это возможно… там бывают дамы, и довольно важного вида… только как мы узнаем, кто из них – та самая?

– Подумай. Не было ли чего-нибудь странного, необычного, что ты могла бы забыть?

Вошла Салли с подносом в руках. На подносе стояли несколько чашек.

– Вот… Настояла и остудила.

– Отлично. Поставь на стол. И ступайте. Я займусь сама. Кристина, помни, что я тебе сказала.

Выпроводив обоих, сестра Тринита обозрела свои снадобья. Достав чистую льняную тряпку, макнула в одну из чашек и отерла лицо больного. Вскоре после этого он открыл глаза. Хотя взгляд его был тусклым, но более не блуждал и казался осмысленным.

– Что… это? Что… было со мной? – голос был хриплый, очень слабый.

– Вы больны, мастер Кесслер, у вас лихорадка. Я – бегинка, за мной послали ваши домашние. Вот лекарство, выпейте, пожалуйста.

Она взяла со стола другую чашку.

– Я не хочу… пить.

– Пожалуйста, выпейте. – повторила сестра Тринита, одной рукой поднося чашку к губам, а другой приподняв голову больного. Теперь он выпил без сопротивления. – И еще выпейте… это восстановит ваши силы. – Она заставила его выпить новую порцию снадобья. Потом села на постели. – Вам лучше, мистер Кесслер?

– Не знаю…

Она положила руки ему на виски.

– А так – лучше?

– Да… лучше…

Она внимательно смотрела ему в лицо.

– Я – твой друг, Ричард. Я – твой лучший друг. Ты должен мне верить. Кто я?

– Ты – мой друг. Я тебе верю…

– Я говорю с тобой для твоей пользы. Я не хочу причинить тебе вред.

– Я тебе верю, – повторил он, как старательный ученик.

– Тогда ответь мне на один вопрос: К т о э т а ж е нщ и н а ?

Ответом был припадок, по сравнению с которым вчерашний казался детской игрой. Пришлось звать на помощь Салли с Эриком /который только что проснулся/. Похоже, снадобья сестры Триниты действительно придали больному сил… При этом одеяло с него сбилось, и стало видно, что странные сгустки крови под кожей словно бы увеличились и потемнели. Салли услышала, как бегинка не то зашипела, не то засвистела сквозь зубы – но что, понять было невозможно, вероятно она просто сдерживала ярость.

Припадок кончился так же, как и вчера – то есть полным беспамятством. Утирая пот со лба, сестра Тринита приказала:

– Эрик, ступай в лавку и пришли ко мне Кристину. Мне нельзя сейчас уходить отсюда. Салли, приготовь что-нибудь поесть. По-моему, в этом доме никто не ел со вчерашнего дня…

Приказчик и домоправительница с готовностью подчинились. Они привыкли жить при хозяине, и теперь, когда в доме был кто-то, способный отдавать им приказы, это их явно подбодрило.

Чего нельзя было сказать о Кристине. Войдя, она кинула на бегинку вопросительный взгляд.

– У него в сознании поставлена преграда, – мрачно ответила та. – Он не м о ж е т назвать ее имени. Так что вся надежда на тебя.

Кристина подошла к столу.

– А вы знаете… когда я стала думать о странном и необычном, то кое-что вспомнила…

– Ну?

– Ведь в Страстную Пятницу никто не ходит за покупками?

– Во всяком случае, в христианских странах. Кроме тех, конечно, кому закон не писан.

– Так вот, в тот день у нас была посетительница. Поэтому я и удивилась. И это, конечно, была дама, а не горожанка. Я сама открывала двери, поэтому увидела на улице верховых лошадей и двух слуг, которые их держали. Она вошла, и дядя сразу же отослал меня в дом. Я не знаю, о чем они говорили. По-моему, она скоро уехала.

– А как она выглядела?

– И этого я не знаю! – вид у Кристины был совершенно убитый. – Она была закутана в плащ, богатый такой плащ, темно-зеленый с песцовой опушкой. Наверное, у нас и куплен. И капюшон опущен на лицо. Но мне показалось… когда она проходила она проходила мимо меня… прядь волос выбилась из-под капюшона… ярко-рыжая.

– Это уже кое-что. На случай, если это было все же просто покупательница, притащи-ка мне вчерашнюю книгу

Снова заполучив приходно-расходную книгу, сестра Тринита сразу же раскрыла ее на нужной странице.

– В день Страстной Пятницы никакой записи нет … и не было скорее всего… Ты что-то хочешь сказать?

– Мне кажется… я видела ее еще раз. Вот здесь. Я стояла у этого же самого окна, а она проезжала по улице. Подняла голову и посмотрела на меня.

– Ты же утверждала, что не видела ее лица!

– А я и в тот раз его не увидела. На ней был эннен с плотной вуалью.

– Так с чего ты взяла, что это та самая женщина?

– А по лошадям. Я разве не сказала? Я и в первый раз обратила внимание на ее лошадей. Такая светло-золотистая масть, я в Бранке таких не видела… Сидела она в седле боком, а платье на ней было светло-сиреневой тафты с золотой вышивкой, высоко подпоясанное, а плащ красный, мехельского сукна, с золотой же канителью. И конь ее был покрыт попоной голубого шелка. И двое слуг были при ней, те самые или другие, не знаю, в коттах с длинными рукавами, лиловых с коричневым, и бархатных беретах…

– А гербы? Гербы какие были у них?

– Не знаю…

– Они были затянуты… или их вообще не было?

– Я не помню… и все равно я не разбираюсь в ваших лауданских гербах.

– О, Господи! Ну что это такое! Ты в подробностях описываешь мне одежду этой дамы, масть коней, ливреи слуг – а самого главного – герба – не запоминаешь!

Видя, что девочка готова расплакаться, сестра Тринита заговорила более сердечно.

– Ну, ничего, у нас есть хоть что-то… конечно, все это может быть и случайным совпадением. И… погоди, почему это я решила искать только в этом году?

Кристине пришлось совершить еще одно путешествие в лавку, и принести гроссбух за прошлый год. Бегинка просмотрела и его.

– Здесь не хватает нескольких листов. Вырваны. Очевидно, там было записано ее имя. Он уничтожил все упоминания о ней. Не знаю, сделал ли он это из-за проклятья, или раньше, вполне сознательно. Но я должна найти ее! Обязана!

– Почему? – тихо спросила Кристина.

Сестра Тринита ответила не сразу. Вероятно, размышляла, стоит ли за вопросом девочки любопытство, или что-то иное.

– Иногда действие проклятия заходят так далеко, что его можно уничтожить только вместе с жизнью того, кто это проклятие навел. А я ведь не убийца. – Она встала и принялась расхаживать по комнате. Казалось, она совершенно забыла о собеседнице. – Во всем этом явно видна рука Черной Бет, – бормотала она. – Но Черную Бет сожгли… когда же это было? Уже при новом наместнике. Два с лишнем года тому… А у нее ведь остались ученицы, у таких женщин всегда есть ученицы. Найти их… разговорить… – Она повернулась и посмотрела Кристине прямо в глаза. – И вызнать имя.

И последующие три дня бегинки почти не видели в доме мастера Ричарда Кесслера. Она забегала ненадолго, чтобы бросить взгляд на больного, давала краткие указания Салли, от разговоров с Кристиной уклонялась, отвечая односложно, и уходила вновь, без устали, благо ноги были длинные. И носили ее эти длинные ноги в самые разные места, в том числе и такие, где порядочной женщине появляться одной было не то что небезопасно, но просто невозможно. Однако бегинки не боялись людских пересудов, а сестру Триниту хорошо знали среди низкого сословия, коему, как известно, ученые лекаря с университетским образованием недоступны, да и подозрительны. Она довольно долгое время провела в речном порту, куда сходились все водные купеческие пути западной части полуострова, выслушивала свежие сплетни о последних казнях в Нижней Лауде и о столкновениях вольных отрядов за Тремиссой, пространные рассуждения о том, что теперь-то уж Лауданская провинция непременно отложится от королевства, потому что такого бездарного правления Лауда еще не видела, помалкивала, как ей и подобало, потом исчезала и обнаруживалась на рыночной площади, то то среди барышников, то среди золотобитов, забредала зачем-то в Форт – мощное укрепление, возвышавшееся на холме над городом, которое наместник считал своим долгом достраивать. Заходила она и за городскую черту, туда, где к толстым стенам лепились покосившиеся лачуги из глины, камыша и полусгнивших досок. И носило ее по всем кругам великого города Лауды, и когда она спала, и спала ли вообще: неизвестно, а на исходе третьего дня она остановилась перед большим домом на Ратушной площади, а точнее – красовавшимся против самой ратуши. Это был дом, выстроенный в новомодном стиле – с высокими стрельчатыми окнами, украшенный лепниной, барельефами и колонками, с резьбой на дубовой двери.

И сестра Тринита постучала.

Но не в эту дверь. В другую.

В дверь для прислуги.

И еще через некоторое время на пороге одной из комнат в этом доме остановилась молодая служанка. Комната была затенена, и в сумраке только угадывались дама, единороги и цветущие ирисы на гобеленах, восточные ковры на полу, альков в глубине, укрытые узорным покрывалом пяльцы. А рядом /но не за ними/ сидела женщина в свободном домашнем платье из лилового камлота. Она была рыжеволосой, белокожей и очень красивой.

– Госпожа… тут пришла бегинка… из квартала святого Гольмунда… у нее травы…снадобья разные…

Женщина подняла руку с явным намерением отослать служанку, но что-то заставило ее передумать. Может быть, остановившийся взгляд служанки, может, что-то еще.

– Пусть войдет.