Помоги проекту - поделись книгой:
Однако на свободе оставался мощный хвост, и от него надо было защищаться. Нам с Чарльзом, наблюдавшим эту сцену из воды, сделалось совсем не по себе, когда, затянув, для пущего спокойствия, вокруг морды каймана еще одну петлю, Тедди велел разрушить нашу загородку. Теперь ничто, кроме узкой полоски воды, не отделяло нас от чудовища, которое лежало, выставив из норы длинную голову, и злобно таращилось на нас желтыми неподвижными глазами. Тем временем Джек одним прыжком оказался в воде; перед собой он держал длинный шест, сделанный из ствола молодого дерева. Наклонившись, он просунул палку в тоннель так, что она легла вдоль чешуйчатого хребта, потом сам протиснулся внутрь и надежно закрепил ее, протянув лассо под склизкими и холодными кайманьими подмышками. Вдвоем с Тедди они мало-помалу вытаскивали каймана из норы, обвивали его веревками и в некоторых местах прочно привязывали к шесту. Наконец задние лапы, основание хвоста и сам хвост были надежно привязаны, и поверженный зверь, мордой в тине, лежал у наших ног. Был он чуть больше трех метров в длину.
Теперь предстояло переволочь его через озеро к грузовикам. Мы прикрепили передний конец шеста к корме каноэ и, волоча каймана, стали грести обратно к лагерю женщин.
Джек наблюдал, как вапишана помогают нам затащить каймана в кузов, после чего тщательно проверил, не перетерлись ли веревки. Истомившиеся в ожидании рыбы женщины столпились у грузовика, рассматривали нашу добычу и бурно обсуждали, кому и зачем понадобилась эта опасная гадина.
Назад ехали через саванну. Чарльз и я сидели по обе стороны каймана, вытянув ноги так, что они почти упирались в кайманьи челюсти; нам очень хотелось верить, что лассо из сыромятной кожи не обманут наших ожиданий. Мы ликовали: еще бы, сразу поймать такого мощного зверя. Джек держался более сдержанно.
«Для начала неплохо», — пробормотал он.
2. Тайни Мак-Турк и рыба-каннибал
На вторую неделю жизни в саванне мы, с некоторым удивлением, обнаружили, что за эти дни у нас собрался довольно большой зверинец. Нам удалось поймать гигантского муравьеда, много разных животных подарили ковбои, а Тедди Мелвилл расщедрился и передал нескольких своих питомцев, которые бродили по его дому: неутомимо орущего попугая ара, двух голубей-трубачей, наполовину одомашненных и живших с цыплятами, и обезьяну-капуцина Чикиту, которая, при всей внешней благопристойности, имела привычку тайком таскать вещи из наших карманов, когда мы беззаботно играли с милой зверушкой.
Коллекцию мы доверили заботе Тима, а сами решили не ограничиваться ближайшими окрестностями Летема и съездить километров за сто к северу, в Каранамбо. Там жил звавший нас в гости фермер Тайни Мак-Турк, с которым мы познакомились на третий день по приезде в Джорджтаун. Мы попрощались с Тимом, забрались в арендованный джип и отправились в путь.
После трех часов езды по унылой, поросшей мелким кустарником саванне на горизонте показалась полоска деревьев, пересекающая нашу дорогу. Однако ничего, напоминающего просеку или хотя бы поляну, заметно не было; казалось, дорога обрывается и дальше пути нет. Мы были уверены, что заблудились, как вдруг увидели тропу, которая вела между деревьев вниз, к темному и тесному коридору из зелени; впрочем, нашему джипу протиснуться в него все-таки удалось. По обе стороны древесные стволы были увиты лианами и мягкими ветвями кустарников, а над головой нависал крепкий потолок из переплетенных ветвей.
Вдруг на нас хлынул ослепительный солнечный свет. Густой кустарник закончился так же неожиданно, как появился, и мы увидели Каранамбо: несколько глинобитных и крытых тростником построек, разбросанных по просторной, посыпанной гравием поляне. Между домами росли гуавы, кешью, манговые и лаймовые деревья.
Заслышав шум джипа, чета Мак-Турк вышла нас поприветствовать. Тайни, высокий, светловолосый, был одет в перепачканную маслом рабочую рубашку цвета хаки и такие же брюки: наш приезд застал его в мастерской, где он вытачивал новые железные наконечники для стрел. Его жена Конни, невысокая, изящная, аккуратная дама в голубах джинсах и блузке, сердечно с нами поздоровалась и позвала в дом. Мы вошли в одну из самых диковинных комнат, в каких мне приходилось бывать. Это был целый мир, в котором прошлое и старое соседствовало с новейшими изобретениями — слепок жизни в этой части света.
Впрочем, «комнатой» в строгом смысле назвать это пространство было не совсем точно: с двух сторон оно было открыто всем ветрам, поскольку угловые стены едва достигали полуметра в высоту. Одну из них венчало кожаное седло, а сразу за ней, на длинной деревянной балке, располагались в ряд четыре подвесных лодочных мотора. За двумя другими, более полноценными перегородками, находились спальни. Напротив одной из стен мы заметили стол, заставленный радиоаппаратурой, с помощью которой Тайни связывался с Джорджтауном и побережьем; рядом высились полки с книгами. На другой висели большие часы, а рядом — обескураживающая разнообразием варварская коллекция ружей, арбалетов, луков, стрел, рыболовных снастей, духовых трубок, а также индейских головных уборов вапишана с перьями. В углу небольшой кучей валялись весла, рядом с ними стоял индейский керамический сосуд, до краев наполненный холодной водой. Креслами служили три подвешенных в углах больших и ярких бразильских гамака, а в самом центре, накрепко вбитый в утрамбованный глинобитный пол, красовался двухметровый стол. Над нами, с одной из балок, свисали оранжевые кукурузные початки, а между балками то там, то здесь тянулись рейки, создававшие сомнительную видимость потолка. Мы восхищенно глядели по сторонам.
«Без единого гвоздя сделано», — не скрывал гордости Тайни.
«Когда вы все это построили?» — спросили мы.
«Ну, после Первой мировой я тут много где шлялся, промывал песок на алмазы на северо-западе, охотился, искал золото, чего только не делал, а потом подумал, что пора бы мне осесть. К тому времени я уже пару раз скатался вверх по реке Рупунуни, мы тогда ходили через пороги на лодках, когда за ночь добирались, а когда и за месяц, все от реки зависело. Я подумал, что это неплохое место — людей немного, сами видите, — и решил, что буду здесь жить. Всю реку прошел, пока не нашел, где повыше, так, чтобы мухи кабура не долетали, сток нормальный был и чтобы рядом с водой, мне ведь все барахло на лодке перевозить. Конечно, этот дом временный. Я его в спешке строил, хотя поначалу придумал обалденное имение, и даже все, что нужно, привез. План у меня в голове, и материалы тут, в подсобках, хоть завтра начинай. Но как-то так вышло, — добавил он, стараясь не встречаться глазами с Конни, — до сих пор не начал».
«Он уже двадцать пять лет это твердит, — рассмеялась Конни. — Но вы, наверное, проголодались. Прошу за стол».
Она придвинулась к столу и жестом пригласила нас сесть. Вместо стульев вокруг стола стояли пять перевернутых ящиков из-под апельсинов.
«Вы уж простите за эту рухлядь, — пробормотал Тайни. — Они, конечно, не такие хорошие, как те, что до войны. Стулья у нас тоже были, но пол здесь такой неровный да корявый, что ножки у них все время ломались. А у ящиков ножек нет, ломаться нечему, служат дольше, да и смотрите, какие удобные».
Трапеза с семейством Мак-Турк была довольно изысканной. Конни слыла одной из лучших кулинарок в Гайане, и ужин удался на славу.
Сперва нам подали куски изысканного павлиньего окуня, которого Тайни обыкновенно ловил в Рупунуни, рядом с домом. Затем последовала жареная утка (птицу хозяин подстрелил накануне), на десерт полагались фрукты с соседних деревьев. Однако на еду претендовали не только мы, но и птицы — длиннохвостый попугайчик и черно-желтый тиранн. Они садились на плечи, клянчили лакомства, а мы не очень хорошо понимали, чего от нас ждут, и делились едой не так быстро, как хотелось попрошайкам. В конце концов попугай решил не церемониться. Он уселся на край тарелки Джека и стал угощаться самостоятельно. Тиранн предпочел действовать силой и строго ткнул в щеку Чарльза острым как игла клювом, чтобы напомнить человеку о его обязанностях.
Конни немедленно прекратила это безобразие. Она отогнала птиц и поставила для них в конце стола миску с мелко накрошенной едой. «Вот что бывает, когда люди нарушают правила и кормят птиц за столом. Совсем твоих гостей замучили», — проворчала она.
Незаметно подступили сумерки. В кладовой зашевелились летучие мыши и бесшумно, торжественно вылетели через гостиную на вечернюю охоту за мухами. Через несколько секунд кто-то громко заскребся в углу.
«Послушай, Тайни, — строго сказала Конни. — Надо наконец что-то сделать с этими крысами».
«Я пытался, — обиженно пробормотал Тайни и повернулся к нам: — Раньше, когда у нас тут жил удав, крыс вообще не было, но потом, видите ли, он напугал кого-то из гостей, и Конни велела его прогнать. А теперь смотрите, что творится».
После ужина мы расположились в гамаках, и начались разговоры. До поздней ночи Тайни потчевал нас историями. Он рассказывал, как в первые годы, когда он только поселился в саванне, вокруг Каранамбо бродили стада ягуаров, и каждые две недели ему приходилось пристреливать по меньшей мере одного зверя, посягавшего на коров. Вспоминал, как в эти места повадились бразильские конокрады и разбойничали здесь, пока он сам не отправился в Бразилию и, держа под прицелом главаря банды, не забрал у них ружья и не поджег все дома. Мы слушали затаив дыхание. Невдалеке запели лягушки и сверчки. Над нами кружили летучие мыши, заглянула на огонек большая жаба и уселась на полу, по-совиному моргая от света свисавшей с потолка керосиновой лампы.
«Когда я впервые сюда приехал, — рассказывал Тайни, — нанял в помощники индейца макуси, дал ему денег наперед, и тут оказалось, что он знахарь, колдун. Пойми я это раньше, никогда бы не имел с ним дела, какой из колдуна работник! Деньги он получил и тут же заявил, мол, работать на тебя не буду. Я сказал ему: «Если сбежишь, не отработав мои деньги, найду и все ребра пересчитаю». Так сильно опозориться он не мог, макуси перестали бы его слушаться. Я продержал его, пока тот не отработал, что должен, и говорю: «Теперь убирайся». А тот в ответ, нет, говорит, если не дашь мне еще денег, я на тебя так дуну, что твои глаза превратятся в воду и вытекут, тебя пронесет так, что все кишки из тебя вывалятся, и ты умрешь. Я встал напротив, что ж, давай, дуй. Тот подул, посопел, а когда успокоился, я ему и говорю: «Не знаю, как там дуют макуси, но я долго жил с акавайо, и теперь сам на тебя дуну, как они научили». Я набрал побольше воздуху, попрыгал вокруг него, дунул посильней, а потом пообещал, что теперь его рот запечатается, он больше ни крошки не проглотит, скрючит его так, что голова в пятки уткнется, и он в муках умрет! Прогнал этого ведуна — и больше о нем не думал. Ушел себе охотиться в горы, а как вернулся, приходит ко мне знакомый вождь и говорит: «Масса Тайни, человек умер!» Я ему: «Ну и что, много людей умирает. Ты о ком говоришь?» — «Человек, на которого ты дунул, мертвый лежит». — «Когда он умер? — спрашиваю. — Позавчера. Его рот запечатался, совсем как ты наколдовал, он весь скрючился и умер».
«И он был прав, — вздохнул Тайни, — умер, и совсем так, как я ему пообещал».
Повисла долгая пауза.
«Послушай, Тайни, — заговорил я. — Ты явно что-то скрываешь. Это не может быть простым совпадением». — «Ну да, — согласился Тайни, задумчиво глядя в потолок. — Я тогда заметил маленькую ранку у него на ноге и вспомнил, что недавно двое из его деревни померли от столбняка. Может, в этой болячке все дело».
Наутро, разделяя завтрак с попугаем и тиранном, мы стали обсуждать с Тайни дневные планы. Джек решил, что прежде, чем отправляться на поиски животных, ему нужно распаковать клетки, поилки и кормушки.
Тайни повернулся к нам.
«А что вы ищете, ребята? — полюбопытствовал он. — Птицы интересуют?» Мы радостно закивали.
«Ладно, пойдемте со мной. Кое-что вам покажу, тут, неподалеку», — загадочно пообещал наш хозяин.
Все полчаса, какие мы пробирались через прибрежные кусты, Тайни передавал нам тайное лесное знание. Он показал дупло, которое выточила в трухлявом, осыпающемся стволе пчела-плотник, следы антилопы, невообразимо прекрасную пурпурную орхидею и остатки стоянки макуси, приходивших ловить рыбу в реке. Вскоре мы свернули с главной тропы, и Тайни велел замолчать. Подлесок становился все гуще, и мы старались, не нарушая тишины, идти след в след за нашим проводником.
Растительность в этих местах опутана ползучей травой, которая петлями обвивает кусты и тонкой завесой свисает между ними. По невежеству и легкомыслию я попытался чуть раздвинуть ее тыльной стороной ладони и тут же отдернул руку: вьющееся растение оказалось колючей склерией, стебли и листья которой усеяны едва заметными, невероятно острыми иголками. Рука кровоточила, от боли я вскрикнул гораздо громче, чем было можно. Тайни, обернувшись, приложил палец к губам. Мы осторожно пробирались сквозь кустарник и старались не отставать ни на шаг. Заросли становились все гуще, и теперь, чтобы не поднимать шум, приходилось передвигаться ползком, подныривая под гирлянды игольчатых трав.
Наконец Тайни остановился, вскоре подтянулись и мы. Он осторожно раздвинул плотную завесу колючей склерии, свисавшей прямо перед нами, и мы стали всматриваться в пейзаж. Впереди лежал большой заболоченный пруд, поверхность которого украшали водные гиацинты; как раз было время их цветения, и казалось, будто по переливчатому зеленому ковру рассыпаны нежные сиренево-синие огоньки.
Метрах в четырнадцати от нас водные гиацинты терялись из виду: их почти полностью закрывала стая белых цапель, такая огромная, что она тянулась от середины озера к дальнему берегу.
«Ну вот, смотрите, ребята, — прошептал Тайни. — Подойдет?» Мы с Чарльзом восхищенно закивали.
«Ладно, тогда я вам больше не нужен. — Тайни продолжил: — Пойду позавтракаю. Удачи!» Он бесшумно удалился, оставив нас двоих всматриваться в узкую прорезь между стеблями склерии. Мы вгляделись повнимательней, и заметили, что в стае два вида — большие белые цапли и снежные, что были поменьше. В бинокль мы наблюдали, как птицы наскакивают друг на друга, задирая нежные, похожие на тонкое кружево хохолки. Время от времени какая-нибудь пара вдруг вертикально взлетала в воздух, продолжая неистово колотить друг друга клювами, и так же неожиданно опускалась на землю. У дальнего берега возвышались несколько статных бразильских аистов ябиру; их черные лысые головы и багряные раздувшиеся шеи ярко выделялись на фоне белоснежных цапель. Слева, чуть поодаль, мелководье обжили сотни уток. Некоторые стояли безупречным полковым строем и смотрели в одну и ту же сторону, словно им дали команду «Смирно!», другие эскадрильей плавали в пруду. Ближе к нам по водным гиацинтам осторожно ступала якана; держаться на плавающих листьях ей помогали невероятно длинные пальцы, но из-за них она шагала, смешно задирая ноги, словно человек в снегоступах.
Больше всего мы обрадовались, когда увидели совсем рядом четырех розовых колпиц. Птицы сосредоточенно бродили по мелководью, просеивая клювом песок и грязь в поисках мелкой рыбешки, головастиков, моллюсков, и в оперении, сияющем всевозможными оттенками розового, они были неописуемо прекрасны. Но стоило какой-нибудь поднять голову, чтобы посмотреть по сторонам, мы едва удерживались от смеха, таким несуразным казался сплющенный клюв в сравнении с изящным, грациозным телом.
Чарльз и я установили камеру, чтобы снять это великолепное зрелище, но, как ее ни направляли, вид закрывал один и тот же небольшой куст. Мы шепотом посовещались и решили, рискуя спугнуть птиц, продвинуться сквозь буйную растительность и залечь под тем самым, торчавшим впереди кустом, где, как нам казалось, места вполне хватало для камеры и для нас. Если мы сможем туда пробраться и не поднять переполох, четкая, без помех съемка всех живущих на озере птиц — уток, цапель, аистов ябиру и колпиц — нам гарантирована.
Как можно осторожней мы расширили щель в завесе из склерии до лаза, толкая перед собой камеру, поползли по траве и в конце концов благополучно добрались до куста. Медленно и бесшумно, чтобы случайным движением не спугнуть птиц, мы установили треногу и водрузили на нее камеру. Чарльз изготовился было снимать колпиц, но я тронул его за плечо: «Глянь-ка туда» — и указал на отдаленный левый берег пруда. Вдоль берега по мелководью шествовало стадо скота из саванны. Я тут же подумал, не переполошат ли они уток-широконосок, которых мы собрались снимать, но те не обращали на них никакого внимания. Тяжело ступая и покачивая головами, коровы шли прямо на нас. Возглавляла процессию главная корова. Неожиданно она притормозила, подняла голову и шумно понюхала воздух; за ней остановилось все стадо. Несколько секунд корова пребывала в раздумьях, после чего целеустремленно и решительно двинулась к нашему кусту. За несколько метров до него она замерла, издала громкое мычание и стала рыть копытом землю. Отсюда, из-под куста, в ней никак нельзя было признать прямую родственницу кротких гернзейских коров на английских пастбищах. Она снова замычала, на сей раз нетерпеливо, и угрожающе направила на нас рога. Мне стало не по себе; если эта тварь решит напасть, от нас живого места не останется.
«Если она сюда бросится, — нервно шепнул я Чарльзу, — всех птиц нам разгонит…»
«Она и камеру запросто растопчет, и тогда мы окажемся в беде», — таким же шепотом ответил Чарльз.
«Думаю, было бы мудрее отступить, не так ли», — пробормотал я, глядя на корову в упор, — но Чарльз уже уползал к нашему лазу и толкал перед собой камеру.
Мы залегли в кустах довольно-таки далеко — и тут же почувствовали себя круглыми дураками. Подумать только, какой позор: добраться в Южную Америку, на родину ягуаров, змей-убийц, рыб-каннибалов, и струсить при виде какой-то коровы! Мы закурили и стали убеждать себя, мол, главное достоинство храбрости — благоразумие[1], ибо оно помогло нам спасти аппаратуру.
Минут через десять мы решили проверить, на месте ли коровы. Они никуда не делись, но мы, равно как и наши заросли, их не интересовали. Вдруг Чарльз заметил, что трава перед нами колышется на легком ветру в противоположную от коров сторону. Ветер сменился, и это было нам на руку. Последующие два часа мы, лежа под кустом, без устали снимали цапель и колпиц. Нам удалось подсмотреть и заснять маленькую драму о том, как два стервятника нашли на берегу пруда рыбью голову, на сокровище тут же посягнул орел, но он так испугался, что стервятники перейдут в контрнаступление, что не смог спокойно съесть добычу и улетел вместе с ней. За час до того, как мы закончили съемки, коровы удалились в саванну.
«Какой чудесный кадр выйдет, когда все эти птицы враз взлетят, — шепнул я Чарльзу. — Вот что, ты вылезай из-под куста с одной стороны, я выскочу с противоположной, и, как только они поднимутся, тут же снимай их на фоне неба». Медленно и тихо, чтобы преждевременно не спугнуть птиц, Чарльз выбрался из нашего куста и присел рядом в обнимку с камерой.
«Прекрасно! Приготовились!» — мелодраматическим шепотом произнес я и c громким воплем выскочил из-за куста, размахивая руками. Цапли не удостоили меня вниманием. Я хлопал в ладоши, кричал, но без толку. Какая нелепость: все утро мы украдкой пробирались через кусты и даже пискнуть не смели, чтобы не спугнуть этих, якобы трепетных, птичек, а сейчас орем изо всех сил, а им до нас нет никакого дела. Зачем тогда нужно было прятаться и молчать… Я громко рассмеялся и побежал к берегу. Первыми вспорхнули утки, что плескались на мелководье. За ними взлетели чайки, и в следующий миг огромной белой волной поднялись все птицы. Их голоса эхом разносились над рябью воды.
Вернувшись в Каранамбо, мы честно рассказали Тайни, как испугались коров.
«Ну что поделаешь, — рассмеялся он. — Они иногда бывают довольно норовистые. Я и сам не раз бегал от них в первые годы».
Мы почувствовали, что наше доброе имя хотя бы отчасти восстановлено.
На следующий день Тайни предложил пойти на плес реки Рупунуни, который начинался сразу за его домом. На берегу он подвел нас к рыхлому, похожему на глыбу туфа валуну, испещренному воронками, и бросил в одну из нор камень. В ответ со дна донесся сдавленный утробный звук.
«Дома сидит, — прокомментировал Тайни. — Электрические угри здесь все дырки обжили».
У меня был свой более совершенный прибор для поиска электрических угрей. Перед поездкой нас попросили записать электрические импульсы, какие посылает эта рыба. Особо сложного оборудования для такого дела не требовалось: достаточно было прикрепить две тонкие медные проволоки к небольшой деревяшке и протянуть от них гибкий провод, который подключался бы к магнитофону. Итак, я опустил наше примитивное звукозаписывающее устройство в нору и тут же услышал в наушниках потрескивание, означавшее, что угорь выпустил разряд. Треск нарастал, учащался и, достигнув некоего предела, пошел на спад. Считается, что импульсы служат своего рода локаторами: вдоль боковой линии угря расположены сенсорные окончания, с помощью которых он улавливает изменения электрических полей. Для него это сигнал: вблизи крупный предмет, — и так, следуя собственной «навигации», эта рыба, достигающая иногда полутора метров в длину, свободно лавирует между камнями в мутной речной воде. Однако слабыми импульсами электрический угорь не ограничивается; он способен генерировать разряды такого высокого напряжения, что они не только парализуют его добычу, но, как рассказывают, вполне могут оглушить человека.
Мы спустились к «причалу» Тайни, забрались в два каноэ с подвесными моторами и поплыли вверх по течению. По пути нам встретилось дерево, на котором поселилась стая тираннов; их гнезда, словно огромные биты, свисали с ветвей. К обоим каноэ мы привязали удочки-донки с наживкой на металлических крючках: вдруг попадется какая-нибудь рыба. Ждать долго не пришлось. Как только мы отплыли, я почувствовал, что клюет, потянул леску, вытащил серебристо-черную рыбину примерно тридцати сантиметров в длину и стал вытаскивать крючок у нее изо рта.
«Побереги пальцы, — невозмутимо посоветовал Тайни. — Рыба-каннибал все-таки».
Я швырнул улов на дно лодки.
«Никогда так не делай, парень, — буркнул Тайни, схватил весло и ударом оглушил рыбу. — Она могла тебя чертовски сильно цапнуть».
Он поднял рыбину и в подтверждение своих слов засунул в ее разинутый рот ветку бамбука. Два ряда треугольных, острых как лезвия зубов сомкнулись, и ветка, словно под ударом топора, раскололась надвое.
Я ошалело смотрел на Тайни.
«Правда, что стая этих рыб может окружить человека и обглодать его до костей?» — вырвалось у меня.
Тайни рассмеялся.
«Если ты настолько глуп, чтобы оставаться в воде, когда пираньи, или перайи, как мы их тут называем, начали тебя кусать, они вполне могут тебе крупно подгадить. Эти твари нападают, как только унюхают кровь, поэтому я никогда не купаюсь, если порезался. К счастью, они не любят неспокойную воду. Когда выходишь из каноэ, надо как следует взбаламутить воду, и перайи вряд ли появятся. Конечно, — продолжал Тайни, — иногда они нападают без всякой причины. Помню, как-то мы должны были плыть в одном каноэ с 15 индейцами. Забирались по одному, и, конечно, у каждого, хотя бы на секунду, одна нога оказывалась в воде. Обуви ни у кого, кроме меня, не было. Я залез последним, а когда уселся, заметил, что у индейца, что сидит напротив, нога кровоточит. Я спросил, что случилось, а он говорит: «Перайя укусила, когда забирался в каноэ». Оказалось, что перайи выгрызли кусочки мяса из ног у 13 из 15 парней. Никто из них при этом даже не вскрикнул, и других предупредить никому в голову не пришло. Впрочем, думаю, эта история не столько о перайях, сколько об индейцах».
Мы провели несколько дней в Каранамбо и вернулись в Летем. Мало-помалу наша коллекция животных росла, и когда две недели спустя мы возвращались из саванны в Джорджтаун, с нами летел не только кайман в огромном, сделанном на заказ деревянном ящике, но и гигантский муравьед, небольшая анаконда, несколько болотных черепах, обезьяны-капуцины, длиннохвостые попугайчики и попугаи ара. Это было достойное начало.
3. Разукрашенная скала
Река Мазаруни берет начало в высокогорье на крайнем западе Гайаны, почти у самой границы с Венесуэлой. На протяжении 160 километров она огибает три четверти огромного круга, прежде чем врезаться в гряду песчаных гор, в них исчезнуть и вскоре, километров через тридцать, прорваться с высоты 400 метров каскадами и порогами, которые полностью перекрывают движение по воде в этих местах.
Тем, кто хотел бы добраться в бассейн Мазаруни по суше, предстоит долгое и трудное испытание крутыми горными дорогами. Самый короткий путь занимает три дня, сначала через густой, непроходимый лес, а потом вверх, на высоту без малого тысячу метров. Стоит ли удивляться, что десятилетиями эта местность была почти полностью отрезана от остальной страны, и всего за несколько лет до нашего приезда жившие здесь обособленно полторы тысячи индейцев мало что знали о цивилизации побережья.
Ситуация изменилась с появлением самолетов: амфибия легко преодолевала горный барьер и спокойно приземлялась как раз в центре бассейна, на длинной, широкой полосе реки. Чем доступней становились эти места, тем больше опасностей угрожало жившим здесь индейцам акавайо и арекуна. Чтобы защитить их от любителей чужого дармового труда, правительство объявило бассейн Мазаруни индейской резервацией, закрытой для охотников за золотом и алмазами, а также для путешественников, у которых не было разрешений. Кроме того, оно назначило окружного чиновника, чья работа состояла в том, чтобы заботиться о коренном населении.
Занимал эту должность Билл Сеггар. К счастью, мы впервые прилетели в Джорджтаун как раз в те дни, когда он совершал один из нечастых визитов в столицу, чтобы запастись на полгода едой, бензином и прочими необходимыми вещами, которые самолетом доставляли туда, где он жил.
Он был высоким, загорелым, крепким мужчиной; по его лицу сетью тянулись глубокие морщины. Сдержанно, чтобы ничем не выдать гордости за свою землю и любовь к ней, он рассказывал о недавно открытых водопадах, о бескрайних пространствах нехоженых лесов, о странной церкви аллилуйя, к которой себя причисляют многие акавайо, о колибри, тапирах и попугаях ара. Билл рассчитал, что должен закончить свои дела в Джорджтауне как раз в те дни, когда мы вернемся из двухнедельной поездки в Рупунуни, и любезно предложил лететь вместе с ним.
Итак, приехав в Джорджтаун, мы тут же с большим воодушевлением стали искать Билла, чтобы узнать, когда отправится самолет. Обнаружили его в гостиничном баре — Билл сидел, мрачно уставившись в стакан рома пополам с имбирным пивом. У него были дурные новости. Он ждал, что заказанные товары доставят на место «дакотой», которая обычно приземлялась в Имбаимадаи, на клочке открытой саванны недалеко от восточной границы бассейна. В сухое время года эта посадочная полоса служила безотказно, однако в сезон дождей ее полностью размывало. Теоретически к середине апреля она должна была подсохнуть, но в тот год случились непредсказуемо сильные ливни, и посадочная полоса превратилась в трясину. Билл собирался назавтра вылететь на амфибии, приземлиться на Мазаруни сразу за саванной в Имбаимадаи, с утра до вечера наблюдать за взлетной полосой и каждый день сообщать по радиосвязи о ее состоянии. Как только она подсохнет, грузовой самолет доставит из Джорджтауна самые необходимые припасы. Разумеется, их надо перевезти в первую очередь, и, если они долетят благополучно, а полоса по-прежнему будет сухой, последним бортом прибудем мы. Нам ничего не оставалось, как угрюмо допить свои коктейли, попрощаться с Биллом и пожелать ему без приключений добраться в Имбаимадаи.
Мы застряли в Джорджтауне и ежедневно наведывались в Департамент природных ресурсов, чтобы узнать новости о посадочной полосе. На второй день нам сообщили, что ливни прекратились и, если по-прежнему будет солнечно, а дожди снова не польют, дня через четыре полоса высохнет настолько, что на нее можно будет приземлиться. Все свободное время мы помогали Тиму Вайнеллу распределять пойманных в Рупунуни животных по новым, удобным «квартирам». Департамент сельского хозяйства отдал в наше распоряжение гараж в Ботанических садах. Мы ярусами расставили вдоль стен клетки — и просторное помещение сразу превратилось в мини-зоопарк. Более крупных животных, в том числе гигантского муравьеда, любезно взял на передержку местный зоосад. Клетку с кайманом опустили в канал Ботанических садов.
К концу четвертого дня пришла радиограмма от Билла о том, что все в порядке и самолет может вылетать. Весь этот и следующий день ушел на погрузку товаров, а потом наконец наступил наш черед.
Мы попрощались с Тимом, которого обязанности вынуждали остаться в Джорджтауне, чтобы заботиться о животных из Рупунуни, и, обвешанные аппаратурой, залезли в «дакоту».
Лететь над джунглями довольно скучно. Внизу под нами простирался ровный, бескрайний океан зелени. Под зеленым, волнистым покровом таилась многообразная жизнь, и лишь иногда над верхушками деревьев вспархивали птицы, похожие на летающих рыб. Изредка, словно острова посреди зеленой стихии, мелькали небольшие поляны, усеянные крошечными хижинами.
Через час, однако, вид изменился: мы подлетали к горному хребту Пакарайма, который на юго-западе замыкает горные твердыни Мазаруни. По склонам зеленели леса, выше тянулись откосы, такие крутые, что деревья на них не росли, и перед нами во всей красе открылись светло-кремовые уступы.
Всего за несколько минут мы перелетели через массив, который казался непреодолимым препятствием прежним путешественникам, и вот уже под нами змеится юная река Мазаруни, которая даже в этих местах достигала 45 метров в ширину. Вдруг словно по волшебству в середине леса появился квадрат открытой саванны. На одной из его сторон мы увидели хижину, а рядом с ней — две крохотные фигурки. Это были Билл и Дафна Сеггар.
«Дакота» описала круг и пошла на посадку. Приземление оказалось довольно жестким, но вины пилота в том не было: самолет садился не на асфальтовую полосу, а на обычную деревенскую грунтовую дорогу, которую Билл Сеггар вместе со своими индейцами-помощниками расчистил от валунов, булыжников и буйной растительности.
Сеггары, оба босиком, вышли нам навстречу. Дафна — в шерстяном спортивном костюме, подчеркивающем высокий рост и стройность, Билл — в шортах цветах хаки и рубашке, расстегнутой до груди; судя по мокрым волосам, он только что вылез из реки. При виде нас хозяин этих мест с облегчением вздохнул: тем же самолетом прибыла последняя часть груза, и теперь припасов вполне хватит, чтобы пережить сезон дождей. Он должен был начаться не раньше чем через месяц, и, следовательно, если все будет хорошо, у нас в запасе недели четыре есть.
«Но тут никогда наверняка не знаешь, — предостерег нас Билл. — Дожди могут начаться хоть завтра. А если начнутся, мы всегда можем отправить вас амфибией по одному. За бешеные деньги».
Ночь мы провели в полуразрушенной хижине на взлетной полосе в Имбаимадаи. Наутро Билл посоветовал как можно скорее отправиться к верховьям Мазаруни, а оттуда идти на Каровриенг, один из самых мелких притоков главной реки, который течет по малонаселенной и почти неизученной местности. «Что там можно увидеть?» — спросили мы.
«Знаете, — сказал Билл, — в этих местах людей нет, поэтому должно быть немало дикой живности. Год или два назад я обнаружил там очень славный водопад, а еще непонятные картинки, которые индейцы оставили на скалах. Эти рисунки мало кто видел, и никто о них толком не знает. Думаю, вам стоит на это взглянуть».
Билл ожидал еще несколько самолетов с припасами, хотя самое насущное уже прибыло. Однако самолет, который должен был прилететь первым, задерживался на несколько дней, поэтому на следующее утро наш хозяин решил, что они вместе с Дафной вполне могут нас сопровождать в первый день странствий. Итак, мы впятером забрались в огромное, больше 10 метров длиной, каноэ с мощным мотором, которое Билл обычно брал для путешествий по окрестностям. С нами отправилась компания из шести мальчиков-индейцев.
День выдался великолепный. Мы впервые так близко увидели сельву, плыли в солнечном свете вдоль каньона, под нами мирно текла прозрачная, коричневая река, а по обе стороны зеленой стеной возвышался тропический лес. Кроны величественных амарантовых деревьев, нектандров и деревьев мора, до 15 метров в высоту, оплетали цепкие ползучие стебли и лианы; за плотной завесой из них был почти не виден лес. Ближе к земле невысокие кусты жадно тянулись к солнечному свету, которого им так не хватало в сумрачных тропиках. Однако сплошная стена вокруг нас не была монотонно зеленой: то там, то здесь буйную растительность яркими полосками прореживали мелкие гроздья золотисто-красных свежих побегов, какие появляются перед сезоном дождей.
Через два часа мы вышли к перекатам. Река ударялась о груды камней, ее темная янтарная вода бурлила и пенилась. Мы выгрузили самую хрупкую аппаратуру — камеру, звукозаписывающие устройства, — оттащили ее к верху порогов и вернулись, чтобы помочь индейцам, которые волокли по камням наше увесистое каноэ. Это было трудное, утомительное занятие, но мы то и дело подтрунивали друг над другом и едва не упали от хохота, когда один из нас не удержался на камнях и провалился по грудь в неожиданно глубокую щель между валунами. В конце концов мы вытащили каноэ наверх, в ровную, темную заводь, и поплыли дальше.
Поделиться книгой: