Помоги проекту - поделись книгой:
Дэвид Аттенборо
Путешествия натуралиста. Приключения с дикими животными
David Attenborough
ADVENTURES OF A YOUNG NATURALIST
The Zoo Quest Expeditions
© David Attenborough, оriginal publications, 1956, 1957, 1959
© David Attenborough, combined volume, 1980
© David Attenborough, introduction, 2017
© David Attenborough, photographs
© Панич С. М., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2020
КоЛибри®
Прекрасный образец «фирменного» энтузиазма, остроумия и интеллекта одного из величайших натуралистов современности. Подлинное удовольствие для любителей естественной истории.
Все, кто любит телепрограммы о дикой природе, в долгу перед Дэвидом Аттенборо. Зоолог по образованию и телевизионный работник по профессии, он был пионером этой концепции… Он выходил в поле, неделями жил в джунглях, и с кем только ему не приходилось сталкиваться — от кайманов до удавов… В этих мемуарах собраны рассказы о трех его первых путешествиях — истории, которые поражают и завораживают.
Редкая возможность узнать больше о самом начале карьеры Дэвида Аттенборо и его путешествиях по уголкам дикой природы.
Чудесный рассказ любимейшего натуралиста о его путешествиях для Би-би-си.
Когда я был маленьким мальчиком, то любил включать телевизор и смотреть программы Аттенборо. Я чувствовал тогда, что узнаю о чем-то волшебном и почти не с этой планеты.
Чрезвычайно красочное и драматичное повествование.
Автор рассказывает о своих приключениях с типичным британским остроумием. Отличная книга для тех, кто желает почувствовать, каково быть путешественником и авантюристом, и узнать, как далеко мы продвинулись в развитии бережного отношения к дикой природе.
Введение
В наши дни зоопарки больше не посылают звероловов за дикими животными. Это оправданно: сейчас дикая природа и так находится под слишком большим давлением, даже если никто не посягает на ее самых красивых, экзотических и редких обитателей. К тому же большинство зверей, вокруг которых в зоопарках обычно собирается толпа, — львы, тигры, жирафы, носороги, даже лемуры и гориллы — рождаются в вольерах, за их развитием тщательно следят в родословных книгах, так что зоопарки во всем мире вполне могут обмениваться отдельными видами, не думая об угрозе кровосмешения. Польза от присутствия экзотических животных несомненна: они помогают рассказывать о красотах дикой природы и о том, как важно и трудно ее сохранять.
Однако так было не всегда. Лондонский зоопарк основали в 1828 году ученые, которые ставили перед собой высокую, но почти неосуществимую цель — собрать научную коллекцию сохранившихся к тому времени зоологических видов. Животных свозили и присылали со всех концов земли, иногда уже мертвыми. Тех, кто выживал, показывали публике в Зоологических садах, открывшихся в Риджентс-парке, но и эти существа довольно скоро превращались в чучела и анатомические образцы. Разумеется, Лондонское зоологическое общество более всего стремилось приобрести зверей и птиц, каких не было в других зоосадах, и это честолюбивое желание сохранилось даже вплоть до 1950-х годов, когда я пришел к одному из кураторов Лондонского зоопарка с замыслом новой телепрограммы.
Телевидение в те годы тоже отличалось от нынешнего. Существовала всего лишь одна сеть вещания, принадлежавшая BBC и доступная только в Лондоне и Бирмингеме. Все программы транслировали из двух маленьких студий, находившихся в Александра-палас на севере Лондона. Это были те самые студии и те самые камеры, с которых в 1936 году велась первая регулярная телетрансляция. В 1939-м, с началом Второй мировой войны, она прервалась и возобновилась в 1945-м, как только наступил мир. Так что в 1952 году, когда я пришел на британское телевидение в роли продюсера-стажера, оно насчитывало неполных десять лет практического опыта.
Программы почти целиком шли в прямом эфире. Электронная запись появится десятки лет спустя, а тогда нам, продюсерам, «разбавлять» кадры из студии можно было только фильмами. Стоило это очень дорого, деньги на них появлялись редко. Однако нас это не смущало: и зрители, и продюсеры в те годы были убеждены, что главное достоинство телезрелищ — их «непосредственность». Что происходило в студии, то появлялось на экране. Если актер забывал слова, подсказку слышали все. Если политик выходил из себя, у него не оставалось возможности сделать «хорошую мину» и потребовать, чтобы вырезали слова, не предназначавшиеся для широкой публики.
Когда я только начинал свою карьеру, программы о животных в «сетке» уже были. Их вел директор Лондонского зоопарка Джордж Кенсдейл. Каждую неделю он доставлял из Риджентс-парка в студию в Александра-палас кого-нибудь из своих не слишком крупных, безобидных подопечных, усаживал его на стол, покрытый ковриком, и зверь терпеливо сидел, щурясь от яркого студийного света, пока мистер Кенсдейл рассказывал о его строении, храбрости и смешных повадках. Опытный натуралист, он превосходно обращался с животными и умел убедить их делать то, что ему нужно. Порой звери отказывались слушаться, программа шла совсем не так, как было задумано, но это только прибавляло популярности ведущему. Время от времени животные справляли нужду на коврик, а если повезет, и на брюки Кенсдейла. Время от времени они убегали, и тогда их ловил и водворял на место одетый в униформу смотритель зоопарка, который как раз для таких надобностей сидел за кулисами. Однажды маленькая африканская белка запрыгнула на микрофон, висевший прямо над демонстрационным столом, пронеслась через студию и скрылась в вентиляционной трубе. Она поселилась там надолго, и временами появлялась в драмах, варьете или в коротких передачах, которые шли из той же студии. В редких, незабываемых, случаях животному удавалось укусить или ущипнуть мистера Кенсдейла. Пропустить это было нельзя, и, когда на ведущего покушалась какая-нибудь жуткая тварь, вроде змеи, страна замирала в ужасе.
Затем, в 1953 году, появляется новая программа. Известный естествоиспытатель и режиссер Арман Дэнис приехал в Лондон из Кении вместе со своей очаровательной британской женой Михаэлой, чтобы показать документальные фрагменты, какие они сняли для фильма «Южнее Сахары» (Below the Sahara). Из кадров, которые не вошли в фильм, они сделали получасовую телепередачу о слонах, львах, жирафах и других царственных обитателях восточноафриканских равнин. Она пользовалась огромным успехом. Многие англичане впервые увидели экзотических животных не на картинке, а в движении. И хотя в съемках не было той щекочущей нервы непредсказуемости, какая завораживала в передачах мистера Кенсдейла, зрители наконец могли увидеть, как величавы и прекрасны животные в своей естественной среде.
Зрители так восторженно приняли новую программу, что отдел планирования тут же попросил Дэнисов о продолжении. Почему бы не сделать еженедельную передачу? Дэнисам, у которых за много лет съемок в Африке скопилось немало сюжетов о животных, идея понравилась, и долго убеждать их не пришлось. Так появился сериал «На сафари»
Меня, двадцатишестилетнего, новоиспеченного, всего два года проработавшего на телевидении продюсера с невостребованной степенью по зоологии, мечтавшего подготовить авторскую программу о животных, ни один из этих форматов не устраивал. При всех достоинствах, у них было множество явных ограничений. Мистер Кенсдейл приводил публику в трепет, показывая ей непредсказуемых в своих повадках зверей, но в непривычной им атмосфере студии они чаще всего казались экзотическими шутками природы. У Дэнисов, наоборот, животные появлялись в естественной среде, к которой прекрасно приспособлены, но именно поэтому программам не хватало той остроты, которую вносит непредсказуемость. Хорошо бы, говорил я себе, соединить эти подходы и воспользоваться преимуществами каждого из них. В те годы я работал по контрактам: снимал мюзиклы, археологические викторины, политические дискуссии и балетные спектакли. Последней моей задумкой был цикл из трех передач о строении, окрасах и повадках разных животных. Рассказывал об этом один из самых замечательных ученых того времени, сэр Джулиан Хаксли, и, чтобы проиллюстрировать его слова, мне приходилось просить кое-каких зверей в Лондонском зоопарке мистера Кенсдейла. Так я познакомился с куратором отдела рептилий Джеком Лестером.
Джек с детства обожал животных, но без специального образования работать в зоопарке не мог, поэтому поначалу он устроился в банк. Довольно быстро ему удалось убедить работодателей перевести его в отделение банка в Западной Африке, где он дал волю своему увлечению — и стал собирать рептилий. С началом войны Джек пошел в Королевские военно-воздушные силы, а когда война закончилась, нашел себе место в частном зоопарке на западе Англии. Оттуда он перебрался в Риджентс-парк: его назначили хранителем большой коллекции рептилий. Кабинетом ему служила маленькая комнатка в «доме рептилий», прогретом, как и положено, до тропической духоты и населенном разнообразной живностью, включая его любимцев, которых не показывали публике, — карликовых галаго, гигантских пауков, хамелеонов и опоясанных пескоплавов. Джек охотно помогал выбирать животных для передач Хаксли, но теперь я шел к нему, чтобы обсудить еще одну программу, которую мы могли бы сделать. Идея, как мне казалось, его заинтересует: он сможет снова отправиться в любимую Западную Африку, а я поеду вместе с ним.
Замысел был прост. BBC и Лондонский зоопарк организуют совместную экспедицию за животными, мы оба примем в ней участие. Я буду снимать сюжеты о том, как Джек ищет и наконец ловит какого-нибудь представителя африканской фауны. В конце каждого эпизода мы даем его крупным планом у Джека на руках, и на этом кадре действие переходит в студию. Джек в прямом эфире показывает публике зверя или птицу и в манере Кенсдейла рассказывает о его строении и повадках. Если случится что-нибудь непредвиденное, например «главный герой» сбежит или кого-нибудь укусит, — тем лучше. В конце документальный фильм возвращает зрителей в Африку, и они вместе с нами отправляются на новые поиски.
Джеку идея понравилась. Единственная сложность состояла в том, что зоопарк в те годы не планировал экспедиций за животными. BBC тоже не предполагала снимать требующие специальной подготовки и, безусловно, дорогостоящие фильмы о дикой природе. Впрочем, такое препятствие преодолевалось легко: достаточно было свести наших начальников на тщательно продуманном обеде, но прежде убедить каждого из них, что его собеседник давно вынашивает мысль о поездке.
Обед в должное время состоялся в ресторане зоопарка. Джек и я присутствовали на нем в качестве «руководящей и направляющей» силы. После кофе начальники разошлись, твердо уверенные, что от этой совместной затеи выиграет именно его дело, и, к нашей огромной радости, каждому из нас на следующий день по отдельности было сказано, что можно начинать.
Мы согласились на джунгли без проблем. За время работы в банке, находившемся в Сьерра-Леоне, Джек хорошо узнал страну и ее фауну. В Африке у него оставались друзья, которые могли бы нам помочь. Я, в свою очередь, был убежден: чтобы программа удалась, у экспедиции должна быть четкая цель — найти такое редкое существо, какого нет ни в одном зоопарке мира, такое загадочное, диковинное, поразительное создание, за поисками которого зрители, замерев у экранов, следили бы из передачи в передачу. Программа могла бы называться «В поисках…» чего-то… Но чего?
Мы сами не знали. По мнению Джека, единственным достойным нашей программы обитателем Сьерра-Леоне была птица под названием
Вскоре обнаружилась еще одна проблема, которую надо было решить. В те годы телеоператоры снимали на 35-миллиметровую пленку, такую же, какой пользовались для полнометражных художественных съемок. Бобина этой пленки была размером с надутый футбольный мяч, а камера напоминала небольшой чемодан, и в нормальных условиях ее устанавливали на треножный штатив, который держали два человека. Арман и Михаэла Дэнис снимали на 16 миллиметров, они пользовались менее громоздким оборудованием, и мы решили последовать их примеру.
Узнав об этом, руководитель производственного отдела пришел в ярость: «Снимать на 16 миллиметров — это самодеятельность! Профессионалы к такой пленке даже прикасаться не хотят! Кому нужны эти размытые кадры…» Под конец гневной тирады он заявил, что скорее уволится, чем согласится на такое качество. Срочно созвали совещание. Я привел свои аргументы и с несокрушимой уверенностью дилетанта объяснил, что нужные мне кадры можно снять только на более легкую камеру.
В конце концов мне удалось убедить всех, однако завпроизводством поставил одно довольно жесткое условие. Дело в том, что в те годы существовало только черно-белое телевидение, а с 16-миллиметровой пленки, на которую мы предполагали снимать, можно было делать исключительно цветные негативы. Она отличалась меньшей чувствительностью, хотя давала черно-белую печать более высокого разрешения. Тем не менее он настоял, чтобы в крайних случаях, при очень тусклом свете, мы снимали на черно-белую пленку. Я его выслушал — и согласился.
Никто из операторов BBC работать с 16-миллиметровой пленкой не хотел. Следовательно, оператора пришлось искать самостоятельно. Я разослал несколько запросов, и вскоре откликнулся мой ровесник, который только что вернулся из Гималаев: он был помощником оператора на съемках фильма об экспедиции, искавшей снежного человека. Его имя было Чарльз Лагус. Местом встречи я выбрал находившийся неподалеку паб, где обычно собирались телевизионщики. Мы выпили и обнаружили, что у нас похожее чувство юмора. Чарльз сказал, что поездка — идея заманчивая, и после второй кружки пива согласился. В свою очередь он зазвал в наше дело хитрого и смекалистого Альфа Вудса, который в то время был главным хранителем Дома птиц в Лондонском зоопарке, а у нас ему предстояло опекать пойманных животных. Итак, в сентябре 1954 года мы вчетвером вылетели в Сьерра-Леоне.
Несколько дней мы провели в столице страны, Фритауне, и оттуда отправились в джунгли. Мы с Чарльзом никогда прежде не были в подобных местах и не представляли, насколько там темно. Чарльз угрюмо смотрел на экспонометр. «Если мы хотим снимать здесь в цвете, — мрачно сказал он, — надо срубить парочку деревьев. Иначе ничего не получится». Это был удар ниже пояса. Выходит, для съемок в джунглях нужна только черно-белая пленка, а у нас ее мало.
Но, может быть, Джек согласится вытаскивать пойманных зверей в более или менее светлое место и ловить их там еще раз? Джек любезно внял нашей просьбе. Чарльзу и мне вместо того, чтобы снимать мартышек, перелетающих с ветки на ветку, или поджидать в укромном месте, не выглянет ли из зарослей робкая лесная антилопа, ничего не оставалось, как довольствоваться мелкими тварями, которых можно вынести на свет, — хамелеонами, скорпионами, богомолами и многоножками.
Нашей главной целью по-прежнему оставалась
Первая передача вышла на экраны в декабре 1954 года. Джек показывал в студии зверей и птиц, я из аппаратной руководил камерами и подсказывал, какой эпизод должен пойти. А на следующий день случилась беда: Джек неожиданно потерял сознание и попал в больницу. Программа, разумеется, шла в прямом эфире, и ровно через неделю вместо Джека должен был появиться кто-то другой. Начальство выбрало меня. «Ты в штате, — сказали мне, — поэтому никакой надбавки к жалованью тебе не полагается». Неделю спустя я восседал на месте Джека, изо всех сил стараясь удержать животных; один из друзей моего шефа направлял камеры.
Африка, которую мы показывали, очень отличалась от той, какую снимала чета Дэнис. Пилюльные осы, строящие свои поразительные чашевидные гнезда, и муравьи, армиями нападающие на скорпиона, конечно, не могли сравниться с величественными обитателями Восточной Африки, но искусному фотографу Чарльзу удалось сделать на редкость выразительные снимки, так что наша программа пользовалась успехом. Начальство было удовлетворено.
Примерно через месяц после того, как передачи закончились, Джека сочли достаточно здоровым, чтобы выписать из больницы. Мы встретились и решили как можно скорее, пока у боссов не выветрился из памяти наш первый удачный опыт, предложить следующую программу.
Мы так и сделали — и к нашему удивлению, всего через восемь недель после того, как закончился «африканский цикл», нас снова отправили на съемки, на сей раз в Южную Америку, точнее, в Гайану, которая в те годы называлась Британской Гвианой.
Вскоре после того, как мы приехали, Джеку снова стало хуже, и он вынужден был вернуться в лондонскую больницу. Мне опять пришлось взять на себя его обязанности и заняться поисками животных; их становилось все больше, поэтому к нам присоединился еще один главный хранитель зоопарка.
Джек до конца так и не поправился к тому моменту, как мы вернулись. Я по-прежнему вел передачи, вместе с Джеком мы готовили следующую экспедицию, на сей раз в Индонезию, где хотели снять самую большую рептилию в мире — комодского варана, которого прежде никогда не показывали по телевизору, но было ясно, что такое путешествие Джек не потянет. Он уговаривал нас ехать без него. В конце концов мы согласились. Вскоре после нашего отъезда Джек скончался. Ему было всего сорок семь лет.
Вернувшись из Гайаны, я решил описать нашу поездку, и последующие несколько лет после каждого путешествия составлял более или менее подробный отчет. Три из них, в сокращенной и уточненной версии, вошли в эту книгу.
С тех пор как я начал делать эти записи, мир значительно изменился. Британская Гвиана обрела независимость. В те годы саванны Рупунуни, где мы высматривали гигантских муравьедов, казались нам едва ли не краем земли, а сегодня туда летают регулярные рейсы и налажена постоянная связь с побережьем. Одна из главных достопримечательностей Индонезии — превращенный в романтические руины яванский храмовый комплекс Боробудур — сейчас полностью отреставрирована. На Бали, куда раньше можно было попасть только по морю, открыт аэропорт, огромные авиалайнеры каждый день доставляют туда тысячи туристов, путешествующих между Австралией и Европой, а тогда нам встретился в этих местах только один человек европейской наружности. Наконец, Комодо, куда с немалыми приключениями мы добирались в 1956 году, вот уже много лет как включен в туристические маршруты, и толпы туристов ежедневно прибывают на остров, чтобы поглазеть на огромных варанов. Да и телевидение за эти годы наконец стало цветным.
В 2016 году, однако, сотрудница архива BBC, разбирая фильмохранилище, наткнулась на несколько проржавевших коробок с надписью «“Зооквест” — цвет». Она решила полюбопытствовать, что там, — и обнаружила цветные негативы, которые до сих пор никто, включая меня, никогда не видел. Когда их отпечатали, оказалось, что за 60 лет затворничества они совсем не выцвели, так что их вполне можно показывать публике. Надеюсь, эти записи чем-то похожи на старые, но сохранившие яркость снимки.
Книга первая
«Зооквест» в Гайану
1. В Гайану
Южная Америка — место обитания самых удивительных, самых милых и самых жутких животных в мире. Мало кто сравнится с ленивцем, который передвигается медленно и бесшумно, время от времени зависая головой вниз на высоких лесных деревьях; едва ли найдется зверь более странный, чем живущий в саванне гигантский муравьед с его нелепым, непропорциональным туловищем, хвостом, развевающимся, словно обтрепанный флаг, и беззубой мордой, вытянутой в изогнутую трубу. Но вокруг так много дивных птиц, что на них почти не обращаешь внимания. Оглушительно верещат цветастые попугаи макао (глядя на их изысканное оперение, трудно поверить, что они способны так истошно орать), колибри, похожие на драгоценные камешки, в поисках нектара порхают с цветка на цветок, их переливчатые перья сияют всеми цветами радуги.
Иные многочисленные обитатели южноафриканской природы вызывают восторг, граничащий с отвращением. Взять хотя бы стаи речных рыб-людоедов, готовых разорвать в клочья любое живое существо, которое окажется рядом с ними, или «страшилку» для европейца и суровую реальность для Южной Америки — летучих мышей-вампиров, по ночам покидающих свои лесные места ночлега, чтобы сосать кровь коров и людей.
Я ни на миг не сомневался в том, что следующей после Африки, где проходила наша первая зоологическая поисковая экспедиция, должна стать Южная Америка. Но какую часть этого огромного, пестрого континента выбрать? В конце концов мы решили отправиться в Гайану — единственную английскую колонию, сохранившуюся в южной части Америки. К нашей «африканской компании» — Джек Лестер, Чарльз Лагус и я — на сей раз присоединился смотритель Лондонского зоопарка Тим Вайнелл. В те годы он был приставлен к копытным, но за долгое время работы в зоопарке ему довелось иметь дело с разными животными. Теперь на него возлагалась трудная и неблагодарная обязанность — сидеть в нашем лагере на берегу и присматривать за зверьем, которое мы поймаем.
Итак, в марте 1955 года мы приземлились в столице — Джорджтауне. Три дня ушло на то, чтобы получить необходимые разрешения, пройти таможенный досмотр наших фотоаппаратов и кинокамер, обзавестись необходимой кухонной утварью, едой и гамаками, — и теперь нам не терпелось отправиться наконец на поиски «экспонатов». К этому времени мы уже приблизительно представляли себе, как будем действовать. Карта подсказывала, что значительная часть Гайаны покрыта тропической сельвой, которая простирается на север до Ориноко и на юг до бассейна Амазонки. На юго-западе леса идут на убыль и уступают место обширной, покрытой травой саванне, а вдоль берега тянется полоса освоенной земли, где рисовые поля и сахарные плантации перемежаются небольшими затоками и болотами. Нам было ясно: чтобы как можно полнее представить в коллекции фауну Гайаны, надо обследовать все регионы, поскольку в каждом обитали животные, характерные только для этих мест, которых нельзя больше нигде найти. Однако понять, куда надо идти в каждом из регионов и в каком порядке изучать территории, мы смогли только после того, как вечером третьего дня нас пригласили поужинать с превосходными знатоками этих мест — Биллом Сеггаром, окружным чиновником, ответственным за отдаленные лесные территории на западной границе, Тайни Мак-Турком, ковбоем из саванны Рупунуни, и лечившим американских индейцев врачом Сэнниддом Джонсом, которому доводилось навещать пациентов в разных уголках колонии. Почти до рассвета мы разглядывали фотографии, смотрели фильмы, исследовали карты и лихорадочно делали заметки. Когда наконец мы распрощались, у нас был подробный план действий: сначала — саванна, затем — леса и последними — прибрежные болота.
На следующее утро мы пришли в контору авиакомпании, чтобы узнать о транспорте.
«В Рупунуни на четверых, сэр? — уточнил чиновник. — Конечно. Вылет завтра».
В радостном возбуждении Джек, Тим, Чарльз и я забрались в самолет, который должен был доставить нас на место. Однако мы не думали, что наши души пропутешествуют в пятки гораздо раньше, чем можно бы ожидать. Нашим пилотом был полковник Уильямс, первым в Гайане отважившийся летать в самые непроходимые места. Мы знали, что попасть в самые недоступные уголки страны можно было только благодаря его смелости и смекалке, но, только поднявшись в воздух, поняли, что он управляет самолетом совсем иначе, нежели летчик, который вез нас из Лондона в Джорджтаун. Наша «дакота» с ревом неслась по взлетной дорожке; пальмы в конце полосы угрожающе приближались. Мне стало казаться, что с самолетом творится неладное и мы вообще не взлетим, как вдруг, в последний миг, он круто взмыл и пронесся над самыми верхушками деревьев. Мы ошарашенно переглянулись, перекрикивая шум, поделились друг с другом своими опасениями, и я отправился к полковнику Уильямсу узнать, что же случилось.
«В малой авиации, — прорычал он сквозь зубы, тыча сигаретой в жестяную пепельницу, прикрепленную к панели управления, — в этом деле, я считаю, самое опасное — взлет. Если один из моторов в неподходящее время вдруг возьмет и откажет, грохнешься в лесу, и никто не поможет. Поэтому на земле я всегда разгоняюсь так, чтобы подняться даже без моторов. Вы что, ребята, испугались?»
Я поспешно заверил полковника Уильямса, что мы даже не забеспокоились, просто хотим побольше узнать о техниках вождения самолетов. Полковник Уильямс хмыкнул, сменил короткофокусные очки, какие он надевал во время взлета, на длиннофокусные, и мы полетели.
Под нами во все стороны, куда ни глянь, зеленым бархатным покрывалом простирался лес. По мере того как мы приближались к огромному нагорью, деревья под нами словно вырастали. Полковник Уильямс держал самолет на прежней высоте, пока лес не приблизился настолько, что можно было разглядеть, как носятся в листве попугаи. Ландшафт выровнялся, и лес постепенно начал меняться. То там, то тут замелькали островки пастбищ, и вскоре мы летели над обширной равниной, испещренной серебристыми ручьями и покрытой белыми пятнышками невысоких термитных холмов. Самолет снизился, описал круг над стоящими близко друг к другу белыми строениями и стал приближаться к посадочной полосе, если так можно назвать участок саванны, отличающийся от других лишь тем, что его очистили от термитников. Полковник мягко посадил свою «дакоту» и с трудом направил ее к кучке людей, ожидавших прибытия самолета. Мы перелезли через гору грузов, закрепленных на полу самолета, и выпрыгнули, щурясь от слепящего солнца.
От компании зевак отделился и двинулся нам навстречу улыбчивый загорелый человек в рубашке с короткими рукавами и в сомбреро. Это был Тедди Мелвилл, которому предстояло стать нашим хозяином. Его семью знали во всей округе. Отец Тедди был из тех первых европейцев, которые поселились в Рупунуни и создали здесь первые ранчо, благодаря чему скотоводство распространилось по всему региону. В Южную Америку он прибыл на переломе XIX–XX веков, взял в жены двух девушек из племени вапишана, и каждая из них подарила ему пятерых детей. Ко времени нашего прилета его десять потомков занимали все важнейшие должности в этих местах: они владели ранчо и лавками, были лесничими и лицензированными охотниками. Вскоре обнаружилось, что повсюду, где бы в северной саванне мы ни появлялись, нам встречаются если не сами Мелвиллы, то их жены или мужья.
Летем, в котором мы приземлились, состоял из нескольких белых бетонных построек, беспорядочно разбросанных по обеим сторонам посадочной полосы. Самый большой дом, единственный, у которого был второй этаж, принадлежал Тедди — плоское прямоугольное строение с верандой и дырами незастекленных окон, гордо именовавшееся Летемским отелем. Справа, в полумиле оттуда, на вершине высокого холма, располагался дом местного мирового судьи, почта, лавка и амбулатория. От гостиницы к ним вела пыльная дорога из красной земли, а дальше она тянулась мимо обветшавших сараев в выжженную землю термитных холмов и чахлых кустарников. Примерно в тридцати километрах оттуда, над равниной, высились остроконечные горы; в жарком мареве их дымчато-голубые силуэты едва проступали на фоне ослепительного неба.
Жители окрестных мест специально съезжались в Летем, чтобы встретить самолет: он привозил долгожданные известия и еженедельную почту. Встреча самолета всегда считалась светским событием. В отеле толпились хозяева ранчо, а также их жены, которые прибывали из отдаленных мест и непременно задерживались на несколько дней, чтобы обменяться последними новостями и сплетнями.
После ужина из столовой вынесли грубо сколоченные столы, расставили по местам длинные деревянные скамейки. Гарольд, сын Тедди, установил кинопроектор и повесил экран. Бар постепенно пустел, гости рассаживались на скамьях. Загорелые, с иссиня-черными волосами ковбои вапишана, известные как вакуэро, заплатив у входа, один за другим чинно входили в комнату. Но вот погас свет, и воздух наполнился густым табачным дымом и гулом ожидания.
Развлечения начались с недатированной, что было заметно, кинохроники. За ней последовал голливудский ковбойский фильм о том, как доблестные белые люди осваивали Дикий Запад и заслуженно уничтожали злобных краснокожих. Иные зрители размышляли бы о бестактности выбора сюжета, но вапишана молча и невозмутимо наблюдали за тем, как убивают их североамериканских сородичей. Следить за сюжетом было немного трудно: из видавшей виды копии за ее долгую жизнь не раз вырезали целые эпизоды, а оставшиеся кадры иногда шли явно не по порядку: например, трагичная и прекрасная американская девушка, зверски убитая индейцами в третьей части, вдруг появлялась в пятой и влюблялась в главного героя. Но вапишана были благодарными зрителями, и эти «мелочи» не мешали им наслаждаться батальными сценами, каждая из которых сопровождалась бурными аплодисментами. Я осторожно спросил Гарольда Мелвилла, может быть, картина выбрана не очень удачно, однако он заверил, что эта публика больше всего любит «ковбойское кино». Спору нет, голливудские романтические комедии показались бы вапишана еще большей глупостью.
После показа мы поднялись в нашу комнату. Здесь стояли две кровати, затянутые москитными сетками. Двоим из нас предстояло спать в гамаках, и мы с Чарльзом категорично заявили, что эта честь выпадет нам. Опробовать гамаки нам не терпелось с того дня, как мы купили их в Джорджтауне. Деловито, с уверенным видом мы подвесили их на вбитые в стену крюки, однако, как выяснилось несколько недель спустя, явно переоценили свои знания и навыки. Гамаки были натянуты слишком высоко, к тому же каждое утро немало времени тратилось, чтобы развязать придуманные нами мудреные узлы. Джек и Тим невозмутимо улеглись в кровати.
На следующее утро мало могло быть сомнения в том, кому из нас лучше спалось. Чарльз и я клялись, что дрыхли как убитые и вообще спать в подвешенном состоянии — любимое наше занятие. Но мы лукавили: никто из нас не владел нехитрым умением укладываться по диагонали в жестком американском гамаке. Почти всю ночь я промучился, пытаясь вытянуться во всю его длину. В результате ноги оказались выше, чем голова, тело скрючилось, и я не мог повернуться, не рискуя сломать позвоночник, а наутро мне казалось, что не разогнусь никогда.
После завтрака к нам явился Тедди Мелвилл с известием о том, что большая группа вапишана отправилась на соседнее озеро рыбачить традиционным для этих мест способом, то есть отравив предварительно воду. Там вполне может встретиться какое-нибудь интересное для нас животное, предположил Тедди, и позвал ехать с ним. Мы забрались в его грузовик и покатили по саванне. Дорога была легкой. То тут, то там мелькали поросшие кустарником и пальмами извилистые заливы и речки; они были видны издалека, и объехать их труда не составляло. Единственными препятствиями на нашем пути оказались чахлые кусты шероховатой мортонии, а также высокие, причудливо вытянутые башни термитников, кое-где стоящие поодиночке, а в других местах — так близко друг к другу, что нам казалось, будто мы едем по огромному кладбищу. Между разбросанными по саванне ранчо тянулись основательно разбитые проселочные дороги, но озеро, к которому мы ехали, находилось в глуши, поэтому Тедди заранее свернул с главной тропы и стал по наитию пробираться между кустами и термитниками. Вскоре на горизонте показалась полоска деревьев. Значит, озеро совсем близко.
По прибытии мы увидели, что длинный залив перегорожен баррикадой из деревянных прутьев, кольев и жердей. Внутри запруды плавали особые лианы, которые вапишана собирали за много километров отсюда, в горах Кануку. Вокруг, ожидая, когда рыба, одурманенная ядовитым соком лиан, всплывет на поверхность, собрались рыбаки с луками и стрелами наготове. Одни устроились на корягах, свисавших над водой, другие забрались на специально построенный посреди озера настил, кое-кто стоял на сделанных из подручных материалов маленьких плотах, остальные плавали взад и вперед по озеру в деревянных каноэ-долбленках. На прибрежной поляне женщины разожгли огонь, развесили гамаки и приготовились разделывать пойманную мужчинами рыбу. Но улов пока не шел, и рыбачьи жены постепенно теряли терпение. Эти дурни, ворчали они, такую большую запруду устроили, а лиан побольше набросать пожадничали, вот яд на рыбу и не действует. Три дня тяжелой работы — и все насмарку. Тедди на языке вапишана расспрашивал о новостях и, помимо прочего, узнал, что одна из женщин видела на противоположном берегу огромную нору, в которой, по ее словам, наверняка живет большой зверь. Какой именно — она не знала. Может быть, анаконда, а может, кайман.
Кайман относится к той же группе рептилий, что и крокодил и аллигатор. На взгляд человека несведущего, эти рептилии очень похожи друг на друга, но Джек утверждал, что у них множество отличий и, хотя все трое живут в Южной Америке, среда обитания у них совсем разная. Здесь, в Рупунуни, по его словам, можно встретить черного каймана, который, по рассказам, достигает шести метров в длину. Джек заметил, что предпочел бы «симпатичного крупного каймана» или, коль на то пошло, не отказался бы от приличных размеров анаконды. Словом, кто бы ни обитал в норе, надо его поймать. Мы забрались в каноэ и поплыли через озеро; нас сопровождала одна из женщин.
После недолгих поисков мы обнаружили две норы — одну сравнительно маленькую, другую побольше. Они были соединены друг с другом: когда мы просунули палку в ту, что поменьше, из соседней донеслись всплески воды. Для начала мы забросали выход из более тесной норы прутьями. Чтобы неведомый зверь не сбежал через более широкий лаз и, вместе с тем, чтобы он мог свободно вылезти, а мы — его поймать, пришлось срубить на берегу несколько молодых деревьев и, воткнув их в прибрежную тину, полукруглым забором огородить вход. Зверь, ради которого мы приплыли, не появлялся; на возню в малой норе он не реагировал. Чтобы расширить нору, было решено немного прокопать илистый берег. Мы начали осторожно снимать верхушку лаза, как вдруг берег затрясся от ужасающего подземного рева, какой вряд ли могла произвести змея.
Я осторожно вгляделся через загородку в темный, сырой тоннель и увидел в илистой воде большой желтый клык. Это был кайман, и, судя по размеру зуба, довольно крупный.
Самое грозное оружие каймана — его огромные челюсти и невероятно мощный хвост. И тем и другим он может серьезно покалечить, но, к счастью, наш распластался в своей норе так, что надо было остерегаться только какой-то одной его части в один момент времени. Взглянув на его клыки, я тут же понял, что грозит мне. Джек топтался по илистому дну внутри загородки, пытаясь сообразить, как именно кайман лежит и как его вытащить. Если этот гад решит спасаться бегством, Джеку придется очень высоко и быстро подпрыгнуть, чтобы не лишиться ноги. Мне тоже было небезопасно бродить по пояс в воде, лавируя между берегом и Чарльзом, стоявшим в каноэ на расстоянии, которое требовалось для качественной съемки. Я был уверен: если кайман рванет в сторону Джека, наша хлипкая загородка тут же рухнет под тяжестью зверя. Джек, скорее всего, успеет выскочить на берег, а вот мне придется некоторое время шлепать по воде прежде, чем я окажусь в безопасности. Вряд ли стоит уточнять, что кайман на такой глубине передвигается гораздо быстрее, чем я. К тому же по неведомой причине — скорее всего, потому, что я перепугался намного сильнее, чем ожидал, — у меня не получалось держать каноэ так, чтобы Чарльзу было удобно с него снимать. После того как я чуть было не перевернул наше «плавсредство» вместе с моим другом и его аппаратурой, Чарльз решил, что для камеры будет безопасней, если он спустится ко мне в воду.
Тем временем Тедди взял у одного из вапишана лассо из сыромятной кожи, и теперь они с Джеком, стоя на коленях, водили им перед носом каймана в надежде, что громадная рептилия бросится в нашу с Чарльзом сторону, и в этот момент они набросят на нее петлю. Зверь шумел и бился о стенки норы, так что сотрясался весь берег, но было понятно, что вылезать он не собирается. Джек еще немного прокопал прибрежный песок.
К этому моменту за нашими действиями наблюдали и пытались помочь советами человек двадцать аборигенов. Им казалось совершенно непонятным наше желание вытащить эту тварь целой и невредимой. Они были за то, чтобы его убить, тыкая своими ножами.
В конце концов Джек и Тедди растянули двумя рогатинами петлю и накинули ее на черную кайманью морду. Зверь пришел в неистовство и, яростно рыча, отчаянно извиваясь, сбросил лассо. Так повторилось трижды, и только с четвертой попытки животное удалось заарканить. Медленно, растянув лассо на рогатинах, Джек приблизил его к голове каймана и вдруг резко, мгновенным движением, еще прежде, чем рептилия сообразила, что произошло, накинул петлю и туго стянул ею зловещие челюсти.
Поделиться книгой: