Помоги проекту - поделись книгой:
– Угу. Они его тащат убивать, а ему их жалко. Как Христу – не ведаете, дескать, что творите.
– Ого, – протянула Даша, – это смело. РПЦ одобрит такой сериал на центральном канале?
Матвей усмехнулся.
– Ну, Далимир все-таки положительный персонаж, несмотря на свою упырскую сущность. Он и кровь-то пил понемногу, так, чтоб не сдохнуть, а его Эстелла крестьянам отдала – и предала. Он до конца не верит, все хочет их простить. Потом, конечно, перевоспитался немного. А эта сцена, что Сергей сегодня готовится снимать, она должна быть страшной и берущей за душу. – Он помолчал и сказал вдруг: – Красиво, правда?
За окном был очередной городок, и старая каменная церковь над заросшим прудом, и тесное скопище чистеньких домиков – словно открытка.
– А вчерашний вампир? – спросила вдруг Даша. – Был или не был?
– К сожалению, сие мне неведомо, – произнес Матвей загадочным голосом и тут же вернулся к нормальному тону. – Не знаю. Могло и примерещиться, но меня смущает подробность описания. И Эле незачем врать, она и так привлекает к себе внимание. Она не такая, какой кажется.
– Умнее?
– Рассудительнее. И не особо пуглива. Я склоняюсь к варианту, что кто-то неудачно пошутил.
– Но…
– Даша, студия огромна. Шутник мог быстро уйти и спрятаться, а где он взял грим и костюм, это уже другие вопросы. Мистика… Ну, мистика, конечно, случается, однако в такие явления я не верю. Хотя… Ты знаешь, почему Сергей решил снимать именно в Челаковице?
– Нет.
– Там не так давно обнаружили вампирское захоронение то ли десятого, то ли одиннадцатого века. Не смейся, я серьезно. Были ли погибшие вампирами или нет, непонятно, зубы у них обычные. Но головы отсечены, причем через несколько месяцев после смерти.
– Фу, гадость какая, – не удержалась Даша. Матвей ее отвращения не разделил.
– Гадость, да не в том смысле. Скорее всего, эти «вампиры» были обычными людьми, чем-то не угодившими односельчанам.
Челаковице – маленький, хорошенький городок в холмах, с новыми районами, старой крепостью, где располагался музей, и древней церковью, – никаким мистическим флером, на взгляд Даши, не обладал, но чего не сделаешь с помощью спецэффектов. Зато снимать здесь было гораздо легче, чем в переполненной туристами Праге, куда все ринулись на выходные. Народу на улицах Челаковице оказалось немного, все шли по своим делам.
Группе хотелось поскорее закончить съемки и отправиться пораньше в отель или гулять в центре – надо с пользой потратить свободную часть вечера! А потому работали споро и деловито. Костюмеры с гримерами развернули походный штаб прямо в небольшом скверике и быстро превратили массовку в крестьян, а Матвея и Марину – в вампиров. Здесь им полагались костюмы тринадцатого века, однако с Тихомировым оказалось проще: на нем была белая рубашка, черные брюки и сапоги. Вторую рубашку, измазанную кровью и грязью, костюмеры держали наготове. По сюжету предполагалось, что Эстелла, которую крестьяне считают знатной дамой, властительницей этих земель, говорит старосте, что живущий здесь чужак – вампир. С наступлением сумерек толпа отправляется на охоту, возглавляемая Эстеллой. Матвей выходит из дома, пытаясь решить дело миром, однако на него наваливаются всей толпой и, после недолгой драки, одолевают.
Пока готовились, сумерки и подкрались; чехи, предоставлявшие доступ к историческому дому и право на съемки в Челаковице, стояли рядом с Юрьевым, одобрительно кивали. Местным явно нравилось, что их древняя история оживает, хотя бы и таким образом, и они гордились своими корнями – пусть их далекие предки убивали кого-то, не разобравшись, а ну как те мерзавцы и правда сосали кровь?
Матвей, несколько раз отрепетировавший с каскадерами драку, сказал, что готов.
Даша любила этот момент, когда вспыхивают огромные лампы, создавая танец теней и света, подчеркивающий настроение; любила, когда реальные здания или декорации обретают новую жизнь, играют новые роли. Даше казалось, что зданиям и улицам тоже иногда нравится менять личины.
И сейчас, когда дом шестнадцатого века окружили выкрикивающие проклятия люди в грязной одежде, с зажженными факелами, дух захватило. Несмотря на то что Даша точно знала: это – кино, не реальность.
Матвей вышел на порог и остановился; камера двинулась плавным полукругом, обходя его, меняя ракурс.
– Вот он! – произнесла божественная Флит, на чьем платье с тяжелыми рукавами искрились и переливались драгоценности (искусственные, конечно). – Вот тот человек, то исчадие ада, что никак не желает лечь в могилу и спать вечным сном как праведник! Вот он – чудовище, которое выходит под покровом тьмы, дабы пить вашу кровь!
– Смерть! Смерть! – заорали крестьяне.
Выглядело это жутко. Даша оглянулась: над холмами тлела алая, припорошенная облачным пеплом полоса, и вдруг подумалось, что ведь это – было. Какого-то человека, не похожего на других, выволокли из дома посреди ночи, умертвили, а затем, через несколько месяцев, вскрыли могилу и всадили осиновый кол в сердце. И так же догорал закат над мирными, только зазеленевшими полями, так же пробирался под одежду свежий вечерний воздух, так же коптили факелы, изготовленные чешскими реквизиторами очень, очень аутентично… Нет, тогда никаких реквизиторов не имелось. Настоящие крестьяне взяли палки, обмотали их пропитанными горючей смесью тряпками, и пахло здесь вовсе не киношным оборудованием и хлебом из магазина на углу, как сейчас, а грязью, потом, кровью и нечистотами.
Между тем актеры проиграли сцену до конца: крестьяне бросились на Матвея, тот сопротивлялся, но его одолели и поволокли вдоль по улице.
– Стоп! – крикнул Юрьев. – Хорошо! Все сначала.
Сцену прогнали несколько раз, сняли со всех ракурсов, после чего переместились вниз по улице, к окраине городка. За спиной зловеще чернела на фоне неба церковь, щетинилось крестами кладбище. Сняли, как толпа тащит Далимира по дороге и как величественно следует за разъяренными крестьянами коварная Эстелла. По дороге крестьяне весело орали, пили пиво из захваченных кувшинов, и, когда локация снова сменилась, Даша спросила у Матвея:
– Зачем они пиво пьют?
– Так в книге описано, и Сергей тоже хочет, чтобы все было исторически, – усмехнулся Тихомиров, подставляя лицо, чтобы Даша пририсовала кровь на веках. – Между прочим, писатель не обманул, я уточнил. У чехов был свой способ упокоить вампира – с песнями, плясками и пивком. Веселая нация.
– И тебе нальют?
– Не в этом фильме. Хотя известен случай, когда одна так называемая вампирша выпила почти все пиво, пока ее доставляли к месту казни. Хоронили ее, надо полагать, с особенным удовольствием. А мне пива не достанется, только чеснок.
Под прицелом двух камер и взглядом режиссера статисты бодро копали могилу, разбрасывая комья земли. Марина стояла неподалеку, сохраняя высокомерное выражение лица. Крестьяне связали Матвею руки за спиной, подтащили бутафорский гроб, продолжая пить, петь и улюлюкать. Пламя факелов металось под налетевшим ветром, растрепало Матвею волосы. Даша смотрела не отрываясь, как будто кино ей показывали уже сейчас. Вот Далимир говорит старосте:
– Послушай, Ондржей, мы с тобою сколько вместе пили, жили сколько? Я разве не помогал, когда ночной пожар случился? Твою жену из пламени вынес.
– И не обгорел совсем, ибо ты исчадие ада! – кричит в ответ староста. Он нервничает, потеет, постоянно трет руки и не совсем уверен в том, что творит.
– А ты, Збинек? – обращается Далимир к другому мужику. – Я ли не вылечил твою дочь?
Мужик плюет себе под ноги и отворачивается.
– А ты, Хранка?..
– Не давайте ему заговорить себя, – громко произносит Эстелла. – Он опутает вас чарами.
Крестьяне орут; за мгновение до того, как Далимира укладывают в гроб и начинают опускать в могилу, он одними губами спрашивает у Эстеллы: «А ты?..»
– Стоп! Так, еще дубль, и не один, я хочу крупный план, и Матвей, будь любезен, уцепись за землю, расставь ноги чуть шире. Когда они тебя будут укладывать, засмейся и скажи это свое – «не ведаете, что творите». Именно тогда, когда тебя будут опускать в гроб, мне нужна эта фраза в движении.
– Да, хорошо.
– Марина…
Даша подбежала, чтобы подправить Матвею грим, Лика быстро елозила кисточкой по лбу «заблестевшего» старосты – пожилого чеха, получившего образование в МГУ еще в советские времена. Юрьев что-то говорил Марине и экспрессивно размахивал руками, а она величественно кивала, не выходя из роли.
– Как? – шепотом спросил Матвей, пока Даша снова подрисовывала ему веки, и она показала большой палец.
– По местам! – крикнул ассистент режиссера, а кто-то из реквизиторов взвыл замогильным голосом:
– Тащите гроб на колесиках!
И все захохотали, и даже Марина улыбнулась, и через минуту актеры снова скалились в камеры, укладывая Матвея в тот самый гроб, и трагизм мешался с закадровой комедией.
10
Обратно ехали весело, удовлетворенные результатами работы (Юрьев получил нужные ему кадры и угомонился, а нет для командного духа ничего более вдохновляющего, чем довольный начальник), и Матвей через некоторое время снова подсел к Даше. Она была рада. За прошедшие дни она стала воспринимать их странную дружбу легче – Тихомиров действительно вел себя словно давно знакомый сосед, и это расслабляло, это… немного обманывало. Не то чтобы Матвей специально собирался Дашу обмануть. Просто она себя знала.
– Когда меня клали в гроб… – задумчиво начал Тихомиров, и Даша не выдержала и захохотала – к ней даже обернулись. – Что такое?
– Ничего, извини… те. Просто так звучит…
– Я понимаю, – он улыбнулся. – Но стараюсь говорить правду. Именно когда меня клали в гроб, я подумал о том, как иссякают легенды и что приходит им на смену.
– В смысле? – не поняла Даша.
– Смотри, что получается. – Он удобно устроился в автобусном кресле, сложил ладони «домиком». – Мы ходим по этому городу, и нам рассказывают легенды, так? Они вплетены в сценарий, они вплетены в саму Прагу, не оторвать. Но все они относятся к эпохе Средневековья, самые новые – к девятнадцатому веку. А потом пришли машины, границы мира стали более прозрачны, мир сдвинулся, обрел новые скорости, и… это уничтожило сказку. Лепреконы попрятались, привидения кому попало не являются, все можно осветить, задокументировать, проверить с помощью британских ученых. Современная архитектура вызывает восхищение человеческим гением, но не рождает сказки. А кино… Кино, пожалуй, способно это компенсировать. Оно нереально, сказочно, оно дает нам новые легенды, которые мы пересматриваем и пересказываем друг другу. Почему ты на меня так смотришь?
– Ты очень разговорчивый, Матвей, – сказала Даша негромко. – Мы мало общаемся, но обычно ты менее эмоционален.
– Это все гроб, – сказал он серьезно, – и чеснок, которым меня накормили на всю оставшуюся жизнь.
– Как же чесночная рулька пана Ладислава?
– У него много других хороших блюд. Кстати… Дарья, не хотела бы ты…
– Я бы хотела, – прервала она его сразу, – но не могу. Сегодня я заканчиваю в гримерной, остаюсь последняя, и я не знаю, насколько это затянется. Нам с Марь Иванной нужно еще кучу вопросов утрясти на следующую неделю, и я…
– Я понял, – в свою очередь прервал ее Матвей. – Хорошо. Пойду выпью пива с Галаховым и компанией.
– Извини.
– Не за что извиняться, Даша. И… ты можешь не опасаться, я не собираюсь развлекаться за твой счет.
Дарья окончательно перестала что-либо понимать. Все-таки для подобных разговоров она слишком мало его знала.
– В каком смысле развлекаться, Матвей?
– Я не Галахов, – отчеканил он. – И ни в коем случае не позволю себе…
– Так, стоп, – сказала Даша, внутренне удивляясь: обычно она такой смелой с мужчинами вовсе не была. Обычно складывалось совсем по-другому. Но Тихомиров… он изначально воспринимался как существо иного порядка – актер, объект приложения ее, Дашиного, мастерства. И то, что он становится другом (или хотя бы хорошим знакомым), облегчало производственные отношения. С ним было легко, как с Казимиром, которого Даша знала всю жизнь. – Этот гроб явно не пошел на пользу. Зайдем с другой стороны. Матвей Александрович, я вас ни в коем случае не хотела ввести в заблуждение. Я не… – Она не знала, как бы корректно сказать, что не собирается ловить его в широко расставленные сети и крутить роман со звездой, просто ради престижа, да ради чего угодно! – Я надеюсь, что веду себя достаточно… уважительно.
Матвей посмотрел на Дашу, потом за окно (там уже мелькали освещенные пригороды), потом изрек глубокомысленно:
– Это все гроб.
И замолчал, загадочный.
Даша поколебалась, потом протянула ему ладонь:
– Мир?
– Труд, май. – Тихомиров пожал протянутую руку. Даша прикасалась к нему целыми днями, нанося и стирая грим, но лишь это рукопожатие отозвалось непонятным тягучим ощущением внутри, словно хотелось, чтобы за ним последовало что-то еще.
В отель Даша в тот вечер пришла поздно: засиделись с Марь Иванной и Таней над графиком съемок. Остальные отправились погулять в город – вечер выдался отличный, теплый, а на следующий день съемки стартовали поздно невероятно, аж в девять утра. Лика написала континьюити, разложила фото и отпросилась гулять вместе с остальными, и Даша с чистой совестью ее отпустила. Несмотря на то, что пришлось работать сверхурочно, чувство выполненного долга грело. Когда Даша пришла в номер, Лики еще не было. Впрочем, молодежь собиралась гулять допоздна, поэтому особо беспокоиться не стоило. Даша упала на свою кровать, завернулась в одеяло, вытянула усталые ноги и даже не успела подумать, какая муха укусила Тихомирова с его странными разговорами. Заснула.
Когда будильник прозвенел в семь, Даша протерла глаза и обнаружила, что Лика, по всей видимости, в номере не ночевала. Всерьез беспокоиться, конечно, не стоило: в начале своей гримерской карьеры Даша сама частенько просиживала с приятелями-коллегами всю ночь, однажды загуляла с симпатичным осветителем, который во Львове лазил для нее за каштанами через забор городского сада. Чудесная была ночь, такие не повторяются. Напевая, Даша оделась, нацепив смешную майку с надписью «Work for food»[3], любимые желтые браслеты, и пошла сначала на завтрак, а потом на работу. Завтракали еще немногие; отчаянно зевающие коллеги рассказывали о грандиозном загуле, включавшем пару ночных клубов, и возвращении уже под утро. Лики и тут не было, но вдруг ей попался такой же осветитель, как в свое время Даше? Хорошо бы у нее сложилось. Хорошо бы…
Телефон взорвался противной трелью, и, бросив взгляд на экран, Даша поморщилась и отключила звук.
Никто не испортит ей настроения, кроме совести, просыпавшейся периодически и шептавшей: «Ты здесь незаконно!»
По правде говоря, этот факт Дашу чрезвычайно удручал. Она не привыкла вести себя подобным образом, но… она была вынуждена поступить так, просто вынуждена! Иного выхода она не видела, а в России ее бы нашли быстро. Остается терпеть и молчать.
В смешанных чувствах Даша явилась в гримерку – и обнаружила Марь Иванну в еще более смешанных чувствах.
Тетя Маша стояла у своего столика, горестно потрясая какой-то баночкой и приговаривая:
– Ах, глупая я, глупая женщина!
– Что случилось, теть Маш? – спросила Дарья, вешая куртку на гвоздик.
– Забыла! Представляешь, Дашенька, забыла купить этот чертов крем! Ведь все время помнила, что мы здесь будем и надо пополнить запасы, потому не заказывала. Думала еще – есть банка! А тут на дне…
– Какой крем?
– Гипоаллергенный. Я его использую для Марины, под консилер кладу. И заказываем мы его для нее как раз тут, в Праге. Отличный магазинчик косметики, ручная работа, все у них проверено, по международным стандартам. А мне сейчас ее гримировать, потом в середине дня перегримировывать, а крема на один раз! Ах, глупая, глупая женщина…
– Так давайте закажем, – предложила Даша.
– Если я этих чешских девочек за кремом пошлю, они черт-те что купят, – отрезала Марь Иванна, перестала размахивать баночкой и повернулась к Даше. Прищурилась, оглядела с головы до ног. – А не съездить ли тебе?
– А кто мужиков гримировать будет?
– Я загримирую. Или Таня, у нее сегодня народу меньше. Не бойся, не изуродуем твоего Тихомирова.
– Тетя Маша, вот объясните мне, почему вы сказали «твоего Тихомирова», а не «твоего Галахова» или «твоего Каргальского», а?
– Потому что тем двоим все равно – лишь бы загримировали нормально, а Тихомиров к тебе привык, – усмехнулась Марь Иванна. Даша оглянулась на дверь – не подслушивает ли кто – но, слава богу, никого не было. – Актеры ведь тоже разные, милочка. Многие привыкают к рукам, понимаешь? Это как котята. Тихомиров – прикармливаемый. Он все время тебя ждет, даже если кто-то другой свободен и может ему грим нанести, или клыки подправить, или парик сдвинуть. Но сегодня перетерпит. Съезди. Чешские эти девчонки безалаберные.
Три девочки-ассистентки работали вместе с русскими гримерами, помогали с массовкой, подносили кисточки, но Даша была согласна с Марь Иванной: контингент не слишком сообразительный.
– Ладно. А машину студийную можно?
– Сходи к Лене, скажи, что я прошу…
А впрочем, вместе пойдем. Заодно денег тебе на покупку выбью. Только долго там не гуляй, в час мне этот крем нужен.
Так и вышло, что вместо того, чтоб рисовать суровые брови Галахову, Даша ехала на студийной машине в центр города. Магазин, где торговали чудодейственным кремом, располагался в Пражском Граде, на одной из узких улочек, вьющихся по склону холма. Водитель остановил машину довольно далеко от этого места – дальше движение было запрещено, – однако Даша сказала, что пройдется пешком, это ничего. У нее в запасе оставалась масса времени: была только половина десятого утра. Водитель покивал, достал из бардачка свежую газету, открыл окно и приготовился ждать.
Даша пошла по улицам к заветной цели, то и дело сверяясь с картой. Конечно, места туристические, везде указатели, но немудрено и заплутать. Магазин, судя по карте, располагался неподалеку от Лореты и костела Святого Яна Непомнуцкого; Даша нашла это место довольно быстро. Нашла – и уперлась в закрытую дверь.
– Вот черт.
Она произнесла это вслух и еще подергала ручку, чтобы убедиться: магазин заперт. Это было нужное место, без сомнений, вот и часы работы написаны на табличке… Ага, вот в чем дело: в узком окошке рядом с дверью красовалась записка: «Opens today at 10:30».
Поделиться книгой: