Помоги проекту - поделись книгой:
– Ни за что на свете, Дмитрий Павлович. Упыря сделаю.
– Романтичного только упыря! Поклонницы если спросят – что это вы, Дима, как оживший труп, глянуть не на что, – я на вас укажу, жизни вам не дадут потом!
Он всегда так себя вел: болтал с персоналом, шутил непрерывно, а взгляд был цепкий и прохладный: все ли в порядке вокруг, оценивают ли его по достоинству?
Дмитрия Галахова, блистательную звезду женских сериалов и фильмов о великой любви, Даша втайне недолюбливала.
Он был неразборчив в связях, из-за чего на площадке иногда возникала напряженность, и временами весел не в те моменты, когда нужно. Но замечали это немногие, а остальные подпадали под его очарование, словно их накрывало солнечным светом. Галахов умел быть обаятельным, и черт его разберет, сколько в этом было игры, а сколько природного чувства. Только самые близкие, наверное, знают подобные вещи. Если уж простые люди зачастую не те, кем кажутся, что говорить об актерах!
Свой вид в зеркале Галахов одобрил, позволил Лике себя сфотографировать и ушел на площадку: собирались снимать встречу Могильного Князя с Далимиром и их непростой разговор. Конечно, можно было бы возвести декорацию и в студии, воссоздав Карлов мост в четырех стенах, однако Юрьев придерживался позиции – если уж удалось заполучить разрешение, то нужно этим пользоваться! Живое, настоящее всегда смотрится в кадре лучше, а в половине четвертого утра на мосту прохожих все равно немного: ночь с понедельника на вторник – не время для массовых гуляний.
Какие-то запоздалые парочки, конечно, ходили, но ассистенты их вежливо заворачивали.
– Лика, помой кисточки.
– Хорошо, Дарья Игнатовна.
Когда у тебя есть личный ассистент – это очень приятно. Даша сама так работала: мыла кисти после грима, записывала всякие мелочи, делала фотографии, и тогда ей казалось, что вот однажды ей доверят гримировать звезд и начнется настоящая жизнь! Звезд доверили, жизнь началась, только спать очень хочется. Даша зевнула и отхлебнула кофе из пластикового стаканчика.
Гримеры вывозили на натурные съемки «походный штаб»: у каждого имелся столик, стул, зеркало, свет и «косметичка» – гримерный чемодан с несколькими отделениями, куда складывалось самое необходимое. Уйма добра, если подумать. На Карловом мосту еще условия отличные: местность ровная, дождь не идет, тент натягивать не нужно. Даша поежилась и застегнула куртку: лето, конечно, близко, однако предрассветная свежесть пробирала до костей.
– Да-аш, – протянула Юля, давно свою часть работы закончившая, – пойдем желания загадывать, пока не начали!
– Так сейчас начнут. – Дарья оглянулась на кусок моста, выбранный Юрьевым для съемки – там мощные прожекторы уже разогнали ночную тьму.
– Они еще минут через десять начнут, мы успеем, давай! А то днем невозможно, сплошные туристы.
Загадать желание ночью на Карловом мосту – это, пожалуй, приключение.
– Ладно, идем. Ты знаешь, где именно?
– Ага, еще вчера место приметила и в Интернете посмотрела, что делать нужно.
Они прошли вдоль перил по направлению к Староместской площади, обошли царство осветителей и оказались у загородки; Юля ее отодвинула и прошла еще несколько шагов.
– Вот здесь, смотри. Отсюда этого Яна Непомнуцкого и сбросили.
Даша передернула плечами: легенда все-таки была мрачновата. Святой Ян был придворным духовником, и король Вацлав повелел сбросить его в мешке с моста, так как Ян не открыл ему тайну исповеди супруги. Верность своим убеждениям зачастую карается очень жестоко – таков несправедливый мир. Однако святость Яна теперь неоспорима, а предприимчивый народ, как обычно, обратил ее себе на пользу.
Юля указала на перила, где отражал фонарный свет небольшой, похожий на бронзовый крестик.
– Вот смотри, сюда кладешь руку так, чтобы пальцы касались вот этих звездочек, и наступаешь вот сюда. Она ткнула в торчащий из мостовой подозрительный штырь. – Смотришь на воду и загадываешь желание. Потом вторая часть Марлезонского балета, но это у статуи. Давай, ты первая.
Даша встала в неудобную позу и рассмеялась.
– Эй, сосредоточься, – одернула ее Юля, – и деньги не загадывай. Загадывай духовное. Любви, там, или еще что-нибудь.
А ведь я не знаю, что загадать, подумала Даша.
Любовь? Но что такое любовь, она, по всей видимости, не знает, – иначе не стояла бы сейчас здесь. Просветление? Но как узнать, что оно снизошло и это не очередной всплеск немотивированного оптимизма, за которым все возвратится на круги своя?
Юля молчала, ждала, с уважением относясь к Дашиному праву подумать.
«Слушай, Ян, – мысленно обратилась к святому Даша, – я не знаю, был ли ты, и был ли ты таким, каким тебя сейчас описывают, и действительно ли ты исполняешь желания. Но если ты это делаешь… Помоги мне разобраться. Помоги мне не бояться. Дай мне ясность пути – мне кажется, я запуталась. Пожалуйста».
Она чуть погладила крестик и отошла; Юлька проделала все те же манипуляции, но гораздо быстрее: видимо, заранее заготовила желание.
– Пойдем, это еще не все.
Вернулись назад, к тому месту, где возвышалась статуя Яна с нимбом из пяти звездочек. Пара мест на постаменте блестела особенно отчетливо.
– Вот этот кусок барельефа, где Яна в воду сбрасывают, нужно потрогать левой рукой, – инструктировала Юля. – Трогаешь и повторяешь желание. А вот эту собачку погладь правой – у нее можно и денег попросить.
Даша засмеялась и попросила денег.
Все манипуляции заняли не больше пяти минут, поэтому, когда гримеры вернулись на позиции, съемка еще не началась, но все пребывали в стадии боевой готовности. Галахов и Тихомиров стояли у перил – там, где должен был состояться диалог, и Даша, прихватив из чемоданчика набор молодого бойца, подбежала к ним, чтобы в последний раз удостовериться в «исправности» грима. Во время съемки обязанности дежурного гримера сводились к тому, чтобы следить, не потекла ли у актрисы тушь и не выбилась ли прядь из-под парика у актера.
Грим и костюмы сразу меняют людей: в стоявших на мосту двух вампирах, жизнерадостно сверкавших друг на друга искусственными клыками, с трудом опознавались знакомые люди. Галахов, в роскошном черном, расшитом золотом костюме и белоснежном парике, смотрелся выходцем из иного мира, настоящим Князем Тьмы. В его жестах была величественность, властность, жесткость. Тихомиров – совершенно другой, хотя и костюм у него был похожий, только с серебром, и парик темный. Но двигался Матвей сейчас так, словно в нем натянулись стальные струнки, даже звон можно услыхать, если прислушаться. А, нет, это колокол звонит где-то в городе.
Даша мазнула кисточкой по лицам, чтобы, не дай бог, нос или лоб не заблестел, улыбнулась и ушла за периметр: предстояло оттуда наблюдать и, если что, кидаться на помощь. Мимо пронесся Юрьев, в излюбленной кожаной жилетке поверх клетчатой рубахи, сосредоточенный и суровый, как ковбой в погоне за стадом. При его появлении все заработало: камера нацелилась куда надо, свет дошел до нужной кондиции, и поднимающийся от Влтавы туман (не киношный, настоящий!) вновь стал таинственным, словно таящим неясную угрозу. Даша повернулась, чтобы посмотреть: небо на востоке уже побледнело, на нем смутными силуэтами выступали пражские башни. И от того, что она сейчас здесь, в самом сердце прохладного древнего города, в самом центре истории, только что начавшейся после слова: «Мотор!», – Даше стало очень хорошо. Прага не была враждебной – Прага была сказочной.
После того как солнце выкатилось из-за крыш и окончательно запороло всю туманную готику, переместились к Вышеграду. Эти места Светлана не показывала во время экскурсии, так как они находились в противоположной от Пражского Града стороне – а Пражский Град был важнее. Но кое-что все-таки поведала.
Старинная крепость здесь стояла уже с девятого века – и, естественно, места обросли легендами. Две скалы, торчавшие неподалеку от берега во Влтаве, назывались Двумя пастушками – вроде как не углядели дочери некоей вдовы за овцами, которые свалились в реку, а мать, вместо того чтобы отшлепать дурочек, крикнула: «Чтоб вы окаменели!» Брошенные в сердцах слова зачастую действительно нельзя вернуть – и проклятие тут же сбылось. Но съемочную группу привела сюда не эта легенда, а образ княгини Либуше, укачивавшей сына в золотой колыбели.
Либуше, дочка известного чешского правителя князя Крока, предсказавшая строительство прекрасного города на этих берегах, давным-давно покоилась в мире – но только не по сценарию. Здесь она являлась одним из проходных персонажей: бессмертным духом, с которым говорит Далимир, изгнанный Могильным Князем из славных рядов вампирской братии.
Призрачную княгиню, появлявшуюся только в двух сценах, играла прошедшая здешний кастинг чешская актриса. По-русски она говорила с сильным акцентом, и во время постпродакшна ее просто переозвучат; зато лицо у нее было такое, что даже сдержанная Таня не удержалась от восторженных комплиментов. В нем не было той красоты, что отличает глянцевых красоток с обложек модных журналов, но в тонких, нервных чертах читалось столько жизненной энергии, столько природного очарования, сколько у глупых куколок не будет никогда. Рядом с ней восходящая звезда Элеонора Шумкова, жена богатого спонсора, смотрелась… дешево. Наверное, Юрьев тоже это понимал, так что ни в один кадр их вместе не поставил.
А вот с божественной Флит, которую сегодня снимали в павильоне в пробных сценах, пока съемочная группа околачивалась на природе, актриса Катерина Тламка смотрелась бы потрясающе.
Впрочем, и Матвея с нее хватит.
Сцена должна была происходить в сумерках, которые дорисуют после; ветер очень удачно пригнал к Праге легкие облака, заслонившие веселое солнышко и выровнявшие свет, и главный оператор дядя Леша заорал, что надо снимать, пока хороший свет не упустили. Даша лихорадочно перегримировывала Матвея, присевшего на стул, в «дневной» вариант; за спиной у Тихомирова весело расстилалось Мемориальное кладбище. Рядом Таня наносила последние бледные штрихи на лицо Катерины, спрашивая с любопытством:
– А как по-чешски будет «я не понимаю»?
– Нерозумим, – отвечала Тламка, чуть заметно улыбаясь.
– А «как дела»?
– Як сэ матэ?
– Вот это на японский похоже, – пробормотал Матвей. Он косил темным глазом на Катерину, мешая тем самым Даше накладывать тени. Пришлось взять Тихомирова за ухо и повернуть. Он засмеялся. – Извините. Или – как здесь говорят – проминьтэ.
– Не боитесь на кладбище сниматься? – спросила Даша, чтобы его отвлечь.
– Я не суеверный.
– Актеры все суеверные.
– Я на сцене матом не ругаюсь, этого хватает.
Для съемок выпросили часть Мемориального кладбища, ту, что подальше и где поменьше туристов, интересовавшихся в основном могилами великих, а не старыми мшистыми крестами с полустершимися надписями. Непрошеные зрители, конечно, толпились за огороженным периметром, но особо работе не мешали. Наоборот: зрительские взгляды придавали процессу неосязаемой значимости, добавляли интереса. Даше кто-то из актеров когда-то сказал, что так лучше работается.
– Ну вот, все.
– А вы знаете, что под Вышеградской скалой тоже живет водяной? – спросил Матвей, мельком глянул в зеркало и принялся застегивать пуговицы: его переодели в современный костюм.
– Его зовут пан Пивода, – вдруг произнесла Катерина. – Он хороший, не надо его бояться. Он помогает лодкам плыть.
– И ходит в пивную. – Матвей ответил актрисе, но подмигнул почему-то Даше. Стоило начаться съемкам, и Тихомиров заметно переменился: чувствовалось, что его работа ему очень нравится, нравится история, в которой он исполняет далеко не последнюю роль, нравится этот серый день, мрачные надгробья и вообще все вокруг. В том числе и Лена, которая стояла рядом и нетерпеливо поглядывала на часы.
– Идемте, Матвей, Катерина. Иначе Сережа нас сейчас всех пустит на шашлык.
Даша искоса на нее посмотрела.
Для Лены Янаевой креативный и перспективный режиссер Юрьев всегда был просто – Сережа. Несмотря на его счастливую семейную жизнь, двоих детей и дело всей жизни, в котором Лена, без сомнения, являлась важной частью, но исключительно в рабочем смысле. Они даже не дружили вне студии – не потому, что кто-то этого боялся, а потому, что Юрьеву это и в голову не приходило. Лена была боевая подруга, верный товарищ, с которым можно в разведку. С Леной он делал свои прекрасные фильмы и, несомненно, сделает лучшие. Кинематограф, по мнению Даши, морально сильно Лене задолжал.
Человеческие истории, происходящие рядом, иногда казались гораздо запутаннее, чем сюжеты в кино.
6
На съемках работают двенадцатичасовыми сменами, которые по прихоти режиссеров и за дополнительную плату могут превращаться в четырнадцатичасовые, а то и побольше. Но Юрьев решил, что с первой смены на сегодня хватит. Сам он был похож на бессмертного пони – еще пахать и пахать. А потому после съемок на кладбище, которые завораживали даже при солнечном свете и без обработки, такою неземной и прекрасной оказалась Катерина, все переместились в студию, где Даша разгримировала мужчин и получила статус свободной женщины. Студийные съемки курировала Марь Иванна, не ездившая на Карлов мост и потому выспавшаяся. Предстояли съемки Флит, а те, кто уже отработал с утра, могли отправляться на все четыре стороны.
Действие кофе почти закончилось, и потому Даша добрела до своего номера в гостинице, разделась, быстро сбегала в душ и упала спать. Лика предпочла остаться на съемочной площадке: в первое время кажется, будто стоит уйти на минутку, и ты что-то упустишь. Эта иллюзия непрерывности утрачивается через некоторое время, когда хочется сохранить побольше сил для того, чтобы полноценно участвовать в процессе и получать все впечатления, какие только можно.
Проснулась Даша в девять вечера, с гудящей головой и ощущением тотального голода. Надо поужинать, прогуляться немного, подышать свежим воздухом, чтобы прошла головная боль, а потом снова спать – до пяти утра, когда наступит время выходить на новую смену.
Холодная вода смыла остатки сна; когда Даша вышла из ванной, то обнаружила Лику, все еще бодрую. Молодость, молодость.
– Ой, Дарья Игнатовна, хорошо, что вы не спите, – обрадовалась ассистентка. – Вы свой мобильник забыли в гримерке. Вы ушли, а он вибрировал постоянно. Я хотела его взять и вам принести, но тоже забыла, извините, пожалуйста!
Внутри похолодело.
– Спасибо, Лика, я сейчас за ним схожу. Ложись спать.
– Я сейчас, только с девчонками еще внизу посижу немного.
– Смотри, не засиживайся. Потом работать не сможешь.
– Хорошо, Дарья Игнатовна.
Анжелика умчалась, потряхивая собранными в хвост пушистыми волосами, а Даша поспешно натянула джинсы и майку, сунула ноги в кроссовки, захватила курточку и сумку и вышла из номера. Нехорошее чувство не оставляло, словно давило на ребра изнутри. Только бы не… только бы это просто кто-то из знакомых названивал.
От гостиницы до студии можно было дойти пешком за четверть часа; Даша преодолела этот путь трусцой, за семь минут. Охрана на воротах, увидев пропуск, тут же потеряла к девушке интерес: на киностудии жизнь не прекращается никогда. Даша дошла до АТВ-5 и обнаружила, что часть съемочной группы еще не разошлась: в углу возводили новую декорацию, режиссер Юрьев с оператором дядей Лешей что-то смотрели на мониторах и отчаянно спорили, а Лена сидела в ворохе бумаг и гоняла ассистентов.
В гримерке никого не было, хотя лампы горели; вкусно пахло дорогой косметикой, стояла чья-то чашка с недопитым чаем, валялась на диванчике вельветовая рубашка – Даша припомнила, что в ней сегодня был Матвей Тихомиров, накидывал поверх футболки, а когда разгримировывался, наверное, забыл. Но рубашка, чашка, аккуратно сложенные кисточки – за все это цеплялся взгляд, только бы не смотреть на мобильный телефон, лежащий у зеркала.
Ну, ладно. Все равно это придется сделать. Поздно праздновать труса.
Даша взяла мобильник и открыла историю вызовов: только один звонок от мамы, в обычное время, «профилактический», а остальные двадцать три вызова от…
«Все выяснилось, – тоскливо подумала Даша. – Он понял, что я улизнула. Черт, черт, черт».
Она уронила мобильный телефон обратно на стол, села и уставилась на свое отражение в подсвеченном зеркале. Отражение выглядело уныло, у него дрожали губы, что-то не так было с глазами, и вообще – безобразие! – зеркала стали поставлять некачественные, так как отраженная Даша начала расплываться.
Совсем отключить телефон – не вариант. Номер рабочий, на него звонят коллеги и мама. Заблокировать этот номер – всплывет другой, все не заблокируешь. А значит, придется терпеть и думать о том, что случится, когда блаженные недели работы закончатся и придется возвращаться в Москву.
Придется ведь, как ни крути.
Даша больше не могла смотреть на свое перекошенное лицо в зеркале. Она отвернулась, убрела на диванчик, свернулась там клубочком и горько, от души зарыдала.
Почему, почему ей так не везет? Почему она такая дурочка, которая вечно наступает на одни и те же грабли и ничему, совершенно ничему не учится?! Можно было бы остановить все это, распознать, а она вляпалась, и теперь никто, кроме нее самой, не разрешит сложившуюся ситуацию. А как ее можно разрешить?
Даша плакала и плакала; слезы лились из глаз, носового платка не было… Нащупав рядом что-то мягкое, похожее на полотенце, Даша уткнулась носом в эту мягкую, хорошо пахнущую тряпочку и зарыдала еще пуще.
Хорошо, что никого нет…
– Наверное, случилось что-то не слишком приятное, если вы рыдаете в мою рубашку?
Даша, всхлипнув, подняла голову: у диванчика стоял Матвей Тихомиров и смотрел сверху вниз. Стало стыдно, мгновенно заполыхали щеки, а пахучее полотенчико действительно оказалось вельветовой рубашкой Матвея, так неосмотрительно тут забытой. Вот позор – обмазать соплями одежду известного актера! Такое не забудут.
– Извините, – пробормотала Даша и села. – Извините, я… я постираю.
– Эй! – Он сбросил сумку с плеча на пол и присел, оказавшись таким образом даже ниже собеседницы. – Я не нападаю, ладно? Я спрашиваю. Что случилось, Дарья?
Матвей Тихомиров никогда не считал себя особенно мягким человеком.
Мягкий да добрый – это вон князь Мышкин, а он, Матвей, таких блаженных высот в жизни не достигнет. У него имелась собственная разновидность доброты, которую он успешно исповедовал всю свою жизнь и от которой либо страдал, либо обретал немыслимые блага. Матвей считал, что стоит видеть в людях, окружающих его, хорошее, пока они не соизволят доказать обратное. Однако садиться себе на шею он не позволял никому.
Стоит позволить – и душевное спокойствие, которое, конечно, у актера никакое не спокойствие, а вечное волнение, вечный зов – так вот, весь этот тщательно культивируемый личный пруд с драгоценной ряской всколыхнется, расплещется, лягушки брызнут во все стороны, и собирай их потом по кустам.
Матвей Тихомиров очень любил своих внутренних лягушек.
В самом деле, каждого к пруду не позовешь. Кто-то пластиковую бутылку кинет, кто-то ноги ополоснет, кто-то просто подойти побоится, так как ни плавать, ни любоваться природой не умеет. А значит, забор с красноречивой надписью «Achtung! Minen!»[2], колючая проволока по периметру, а надо всем этим пустить порхать бабочек и рядышком бегать пушистых котят, чтобы никто не заподозрил, как оно там внутри. На деле выходило по-другому. Мины ставились плохо, так как Матвей продолжал любить людей и видеть в них лучшее. Вот котята и бабочки получались удачно. А иногда хотелось плюнуть на все да и открыть калитку – заходите, люди добрые, мои лягушки вам рады, вон как слаженно хором поют. На деле это приводило обычно к тому, что он снова наталкивался на чужой непонимающий взгляд и калитку поспешно захлопывал.
А хуже взгляда – еще и стандартные варианты развития ситуации.
От этой, только что возникшей, он не ждал ничего хорошего.
Хотя вот обидно! Гримерша Дарья ему нравилась. Во-первых, она была неглупая и добрая, а может, тоже талантливо умела рисовать котят на заборах. Но невозможно, невозможно так удачно работать с людьми, если их не любишь. Во-вторых, она была симпатичная. Эти короткие волосы, выкрашенные в оттенки пепла и шоколада, и глаза – зелено-голубые, прозрачные, и полные губы. Она все время таскала что-то яркое – шарфик, браслет, подвеску; всплески цвета и света привлекали сорочий интерес Матвея, болезненно внимательного к мелочам. И в-третьих, что было немаловажным аргументом, – она перед ним не заискивала.
Поделиться книгой: