Помоги проекту - поделись книгой:
– Думаю, ты прекрасно понимаешь, что я делаю, – сказала я, глядя на него в упор.
Никогда еще я не видела его таким… напуганным и ошарашенным. Его губы подергивались; он медленно переводил взгляд с моего лица мой раскрытый чемодан.
– Постой, Зина… – он вытянул вперед руку в останавливающем жесте. – Ты… ты что же… ты от меня уходишь?
– Я уезжаю в Россию, – сказала я, и голос мой прозвучал удивительно твердо и даже воодушевленно. – Завтра утром я сяду на поезд и покину Францию… Там у меня дом, там моя Родина, там меня ждут сестры, письмам которых я не верила этих долгих четыре года…
– А… а как же я?
Эта его фраза неприятно царапнула меня. Все шло не так, как я надеялась. Мещанский драматизм уже накрыл происходящую между нами сцену. И вместе с острой жалостью к нему, своему супругу, вместе с любовью к нему, я вновь чувствовала раздражение… «Как же я?» – как глупо, пошло и как душераздирающе…
– Не нужно этого спектакля, Дмитрий, прошу тебя, – холодно сказала я ему, тоже выставляя вперед руку. – Мы все обсудили, и теперь не мешай мне.
– Но… но почему так резко… почему именно сейчас? – принялся он жалобно и растерянно бормотать, и глаза его подозрительно заблестели.
Он тяжело дышал и был бледен. Попыток приблизиться ко мне он не предпринимал, лишь оперся спиной о косяк, как если бы у него начали подгибаться ноги.
– Послушай, Дмитрий… – тихо произнесла я, – ты не желал услышать меня прежде – и вот настал тот момент, когда я больше не могу тут оставаться. Видишь ли, я не привыкла вот так, не трепыхаясь, идти ко дну. Пока ходят поезда, необходимо убираться из этого Парижа подобру-поздорову! Ты понимаешь, что уж завтра может начаться такое, что уходить придется пешком с котомкой в руках? Я пыталась убедить тебя уехать, но ты упорствовал. И вот теперь мне пришлось сделать выбор – быть может, важнейший в моей жизни. Мне очень жаль… Но я больше не стану настаивать и склонять тебя к своему решению. Ты свободен в своем выборе, и то, что я твоя жена, ничего не значит, ты прекрасно знаешь, как я отношусь к браку – это союз двух единомышленников. Но мы с тобой перестали быть единомышленниками – что ж, такое иногда случается. Комета ли тому виной? Да, она – но как символ происходящих перемен и в мире, и в сознании людей. И если ты после Кометы впал в еще больший фатализм, то мне это явление помогло многое переосмыслить, а то, что стало происходить после – позвало меня туда, где бьется самый пульс Жизни! Все блекло и уныло по сравнению с тем ярким рассветом, что горит нынче над Россией! Я уезжаю, Дмитрий. Давай обойдемся без всего этого… без соплей и пошлости.
Он судорожно потер шею. Кивнул. Отвел глаза и проговорил чужим, бесцветным голосом:
– Хорошо, Зина… Прости меня… Я действительно не готов вернуться в Россию… Ты во всем права. Я принимаю твой выбор и желаю тебе удачи. Думаю, более нет смысла отговаривать тебя… Но ты пиши мне. Ты пиши… – Последние слова он произнес каким-то сиплым шепотом и, резко развернувшись, едва ли не бегом бросился в зал.
Я села на край кровати и обхватила лицо руками. Нет, я по-прежнему не испытывала никаких сомнений. Но мне необходимо было мысленно, в одиночестве, попрощаться со всей своей прежней жизнью…
Утром он проводил меня на вокзал. Мы прощались словно добрые друзья, и он даже старался быть бодрым. Я была глубоко благодарна ему за это. Напоследок мы крепко обнялись и неловко поцеловались…
И вот – поезд несет меня туда, где вершатся судьбы мира, где расцветают культура, наука и ремесла, где творят тысячи молодых дарований, необычайно размножившиеся на моей обновляющейся Родине. Россия! Моя Россия! Отвергнутая родина, великодушная и всепрощающая! Я снова встречусь с тобой – и мы не расстанемся более!
Часть 34
22 июля 1908 года. Некогда франко-германская граница, а ныне Западный фронт.
Двадцать первого июля (то есть ровно через неделю с момента объявления войны), как и предусматривалось планом развертывания, французская армия, пополненная резервистами и подтянутая от линии крепостей непосредственно к границе, наконец-то начала свое «безудержное» наступление на восток. Впрочем, это действо больше было похоже на красно-синий прибой, волнами накатывающийся на неприметные, тщательно замаскированные линии германских траншей под грохот артиллерийской канонады и стрекот сотен пулеметов; разбиваясь об их неприступные твердыни, он со злобным шипением отступал прочь, чтобы через некоторое время вновь пойти на приступ. Сначала в течение часа или двух французы будут обстреливать шрапнельными снарядами предполагаемую линию германской обороны, а потом последует новая атака красно-синей живой волной, после которой на тщательно пристрелянном пространстве смерти добавится раненых и убитых солдат в красивых французских мундирах.
Германские пулеметчики, отерев со лба трудовой пот, будут писать в тыл заявки «пришлите еще патронов», а артиллеристы распечатают новые ящики со шрапнельными снарядами. Несмотря на то, что перед войной легкая артиллерия как бы считалась сильной стороной французской армии, в реальности дело обстояло наоборот. Германия на 1908 год в полтора раза превосходила Францию в количестве стволов современной легкой артиллерии. При почти одинаковой дальности стрельбы (5,5 км – шрапнелью; 8,5 км – осколочной гранатой), германская 77-мм пушка была легче своей французской одноклассницы и обладала более широким набором боеприпасов, так как могла стрелять как унитарными снарядами, так и выстрелами раздельного заряжания с переменным зарядом пороха. Так что пуалю, в своем боевом порыве стремящиеся во что бы то ни стало пробежать полтора-два километра по открытой местности, чтобы вцепиться в глотку ненавистным бошам, страдали не только от пулеметного огня, поражавшего их на дистанции до восьми сотен[15] метров. На исходных позициях, а может быть, даже и на подходе к рубежу развертывания (
Кроме всего прочего, к этому дню германская военная машина готовилась с самого момента подписания договора о Континентальном Альянсе. Германские военные наблюдатели, регулярно появлявшиеся в корпусе Бережного, стремились попасть на ротные и батальонные учения, а также присутствовали на ежегодных больших летник маневрах. И мотали, мотали, мотали мудрость будущего на загнутый вверх «вильгельмовский» ус. А перенимать правильную организацию военного дела немцы умеют и любят, поэтому их полевая оборона оказалась тщательно замаскированной, так что не разглядишь и в упор. Малозаметными в густой траве были даже проволочные заграждения, растянутые в несколько (
Наиболее острая ситуация сложилась на крайнем юге франко германского противостояния, напротив крепости Бельфор. В нашем прошлом там французам было позволено продвинуться вперед, поскольку все усилия были сосредоточены на обходе линии французских крепостей с севера, – но теперь планы поменялись. Вместо Льежа и Намюра германской армии предстояло штурмовать Бельфор. Поэтому одновременно с началом французского наступления на эту крепость обрушился огонь германского артиллерийского корпуса особого могущества, размещенного в окрестностях приграничной железнодорожной станции Альт-Мюнстерол (
И вот в то время, когда французские солдаты пошли на штурм пограничных германских траншей, в тылу у них будто начал извергаться вулкан, выбрасывая в небо клубы дыма, пыли и десятки тонн обломков. А ведь Бельфор – это не только крепость, но еще и транспортный узел (18 путей на железнодорожной станции), что диктует расположение поблизости от этого места корпусных и дивизионных складов, госпиталей и прочих тыловых учреждений, деятельность которых будет парализована этим обстрелом. И как раз для этой цели служили германские морские пятнадцатисантиметровки, не способные разрушать крепостные укрепления, но вполне справившиеся с задачей нарушить функционирование транспортного узла и пощипать тыловую инфраструктуру 7-го и 21-го армейских корпусов (4 дивизии) французской армии, штурмующих сейчас германскую границу.
Им противостоит седьмая германская армия, состоящая из четырех армейских корпусов, прочно перекрывших линию границы на южном направлении. Но французскому командованию кажется, что там только два корпуса, потому что в Германии два комплекта корпусов с одинаковыми номерами: действующие и резервные (ландвер). При этом резервистов ландвера на регулярных сборах и маневрах гоняют почти так же, как и солдат-призывников действующей армии, что ускоряет процесс мобилизации и последующего боевого слаживания. И этот неприятный сюрприз французскому командованию еще предстоит постичь во всем его многообразии в ходе предстоящего Приграничного сражения. Они самонадеянно объявили войну соседней державе, посчитав, что сумеют с ней справиться без особых хлопот – и вдруг оказалось, что сил у противника вдвое больше, чем считалось ранее.
Помимо всей этой мощи, во вторых эшелонах ожидает своего часа осадный артиллерийский корпус, имеющий на вооружении четыре сотни пятнадцатисантиметровых полевых короткоствольных гаубиц с дальностью стрельбы около восьми километров. Их время придет, когда германские войска, измотав противника упорной обороной, перейдут в наступление и приблизятся к крепости почти вплотную. Не зря же германские генералы говорили кайзеру, что они в щебень способны размолотить любую французскую крепость, как бы мощно она ни была укреплена. Вопрос только в том, сколько времени для этого потребуется, и в расходе боеприпасов для сверхкрупных калибров. Для разрушения одного крепостного форта, по расчетам германских генералов, по нему необходимо выпустить триста шестьдесят сверхтяжелых снарядов из пушки «Большая Берта». Как сказал кайзер на историческом совещании: «Для того, чтобы проникнуть на двор к соседу, не обязательно разносить в щепки весь забор, достаточно выломать в нем одну доску». И в самом ближайшем времени эта доска будет выломана.
На остальных участках фронта французскую армию планируется изнурять твердокаменной обороной с немедленным парированием отдельных вклинений, если таковые возникнут. Чем скорее в Париже поймут бесперспективность лобового штурма Эльзаса и Лотарингии, тем быстрее решатся на фланговый обход своими пятой и четвертой армиями через территории Бельгии и Люксембурга. Впрочем, пока в Париже ничего еще не поняли, для германцев все идет по плану, и командующий Западным фронтом генерал Альфред фон Шлиффен пишет кайзеру в Берлин успокаивающие реляции. Французский баран с азартом бодает внезапно возникшую на его пути стену – и может заниматься этим увлекательным занятием до тех пор, пока напрочь не расшибет себе лоб. Германские потери даже меньше плановых, так что пусть все идет как идет.
В то время как четвертая, пятая, шестая и седьмая германские армии ведут оборонительные бои, третья армия готовится войти в Люксембург, чтобы дать встречное сражение обходящей французской группировке, а первая и вторая армии, предназначенные для глубокого обходного маневра, продолжают получать подкрепления, перебрасываемые с несостоявшегося Восточного (Австрийского) фронта. Эта перегруппировка германских сил завершится как раз к тому моменту, когда генерал Пикар и его присные поймут, что бойня в Эльзасе и Лотарингии не приносит Франции ничего, кроме новых потерь, и от отчаяния решатся на удар через Бельгию и Люксембург, назвав это «частичным нарушением бельгийского нейтралитета». И вот тогда начнется все самое интересное – как выразился адмирал Фишер, «Завершающий этап великой европейской мебельной перестановки».
24 июля 1908 года. вечер. Словакия, город Трнава в 50 км. по дорогам от Братиславы, полевой КП корпуса морской пехоты и Армии Особого Назначения одновременно.
Генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной.
К сожалению, венгерское правительство отказалось последовать примеру Австрии и Богемии и добром выйти из войны, приняв условия победителей. Очевидно, территории, которые Венгрии предстояло потерять в результате реализации принципа «только все венгерское должно быть венгерским», господам из правящих в Будапеште националистически-либеральных партий оказались дороже собственных голов. И это при том, что австрийский ландвер и регулярные части имперского подчинения, повинуясь приказам из Вены, из войны вышли и готовятся к отправке на родину. Совершенное же безумие. У людей дом горит со всех четырех концов, а они думают о сохранении прически, то есть внутренних колоний. Как рапортуют нам сводки императорской Ставки, восстание сербов на территории бывшей Империи полыхает все сильнее, фронта в Трансильвании у венгров уже нет. Брусилов со своими головорезами делает там все что захочет, а за кавалерийской завесой на север сплошным валом катятся армейские корпуса пятой армии, сомкнувшиеся левым флангом с позициями сербов. А те, оставив черногорцев осаждать злосчастный Шкодер[18], неожиданно форсировали Саву и Дунай, начав наступление на север в Воеводину. Там в раскаленном от июльского зноя небе яростно сияет солнце нашей победы, там ротные, батальонные и полковые командиры русской армии вертят Землю в правильном направлении.
На Карпатах русская армия вышибла последние австрийские пробки на перевалах… Точнее, не так: австрийцы и богемцы ушли сами, словаки сдались братушкам, а оставшихся мадьяр оказалось слишком мало для того, чтобы сдержать рвущиеся на равнину русские армейские корпуса. А вчера пришла новость, что один за другим капитулировали Краковский и Лембергкий котлы. Краков, превращенный австрийцами в пограничный город-крепость, после воздействия на него русской осадной артиллерии представляет собой груды битого щебня и кирпича – примерно как Кенигсберг сорок пятого года нашей истории. Пушки времен русско-турецкой войны за освобождение Болгарии последний раз сказали свое веское слово в бою. Теперь меньшая их часть займет место в музеях, а большая – отправится на переплавку. Кроме армейской осадной артиллерии, по Кракову били железнодорожные артиллерийские транспортеры, вооруженные устаревшими двенадцатидюймовыми орудиями, снятыми с пошедших на слом допотопных броненосцев Черноморского и Балтийского флотов. При угле возвышения в сорок градусов фугасный снаряд образца седьмого года весом почти в полтонны улетает на семнадцать километров. Вот эти установки, несмотря на фатальное устаревание этих орудий для флота, еще долго будут находиться в строю, и в музеи им пока рановато.
Мы тоже продолжаем продвигаться к Братиславе с боями, больше похожими на стычки с арьергардами вражеской армии, которые, правда, почти не влияют на темп маршей. Скорее, еще скорее, еще скорее. Мы уже прошли горы и вышли на равнину; до Братиславы осталось всего пятьдесят километров – и тут перед нами выставили очередной, скорее всего, последний заслон: несколько батальонов торопливо окапывающегося гонведа и артиллерия, пушки, просто смешные в своей допотопности… На открытой местности это было бы несерьезно и против линейных частей русской армии, а уж против нас могло вызвать только издевательский смех: «И эти собрались с нами воевать?!». До этого момента приданная нам авиация оставалась почти неиспользованной. «Утята» вели разведку, предупреждая о разных неприятных сюрпризах по хода движения, и только. Но тут, пока артиллерия развертывалась с марша для нанесения огневого удара, я разрешил летунам немного порезвиться. Ничего особо страшного: у «утят» легкие бомбы под крыльями и ручной пулемет у наблюдателя-бомбардира. У «ишачков» – такие же легкие бомбы, только четыре, а не две, как у «утенка», и курсовой синхронный авиационный пулемет, стреляющий через диск винта.
Авиационный удар был нанесен по венгерским батареям, совершенно открыто развернувшимся за позициями своей пехоты, и произвел среди мадьяр просто необычайный фурор. Легкие этажерки, стрекочущие как швейные машинки, неожиданно для вчерашних крестьян стали метко кидаться полуторапудовыми бомбами и расстреливать из пулеметов мечущийся личный состав. Но особенно этим событием впечатлились артиллерийские лошади, с истошным ржанием разбежавшиеся по округе. Возможно, этот страх спас их лошадиные жизни, так как их не оказалось на венгерских позициях в тот момент, когда с тяжелым слитным ревом по ним ударили пяти- и шестидюймовые гаубицы. Артподготовка бушевала не больше получаса, а потом в атаку пошли бронегруппы, позади которых маячили одетые в камуфляж цепи морской пехоты. Схватка была коротка: уже к полудню враг был рассечен на две части, опрокинут и частью сдался, а частью беспорядочно отступил.
Как докладывает разведка, это было последнее препятствие на пути к Братиславе – через два дня мы будем там. И если к тому времени в Будапеште не одумаются, то мы умоем руки, выпустив кавалеристов генерала Келлера в рейд по мирным венгерским землям, где нет никаких войск, кроме мелких групп резервистов. А дальше – как в песне: «Пылают над Тисой фольварки, сверкают над лавой клинки, и грабят поместья магнатов чубатые казаки…»
В принципе, кавалерию можно было бы пускать в дело сразу после того, как мы вышли на равнину, но император Михаил свет Александрович понимает, что выпустить конную саранчу на цветущие земли значительно проще, чем потом отменить приказ и поставить «братцев» обратно в стойло. Так что пусть в Будапеште думают быстрее, а то граф Келлер всегда готов как пионер. После того как после капитуляции Австрии и Богемии стало ясно, что крупных пехотных соединений на своем пути мы уже не встретим, следующие за нами армейские корпуса на марше были отодвинуты в сторону, и вперед пошла кавалерия. Еще одно соображение, по которому не хочется пускать вперед конную вольницу, заключается в том, что после победы Словакия целиком отойдет в состав Российской империи, и разорять эти земли нам не следует. Зато Венгрия останется Венгрией, и ее правителям самим предстоит расхлебывать последствия своего тугодумия.
А вот и он сам – в компании с нашим сербским дарованием и его побратимками-телохранительницами, коих Федор Артурович на античный манер именует амазонками. Ранее генерал Келлер не был знаком с шебутным сербским принцем, но столкнулся с ним как-то у меня в штабе. Георгий задал ему вопрос по кавалерийским делам, в которых я ни в зуб ногой – Федор Артурович смерил молодого человека и его эскорт испытующим взглядом, но все же снизошел до ответа. Слово за слово – и вот они уже ведут себя вполне по-приятельски, соблюдая, правда, субординацию свойственную отношениям между старшим и младшим. Как раз в это время по армии пошли разговоры о том, как молодой Карагеоргиевич, совершенно в духе своего предка, геройствовал на перевалах – от чего у папы Петра, когда эта информация дойдет до Белграда, наверняка случится кондрашка. Во время приватной беседы, Анна с Феодорой нехотя признались, что во время той эпопеи скачек по горам им пришлось немало поработать иголкой и ниткой, чтобы чинить любезному Джорджи мундир, порванный об острые камни и колючий кустарник. И то, чтобы наш принц не выглядел королем оборванцев, на швальне для него два раза пришлось испрашивать новый комплект.
Но это того стоило. Помимо всех прочих случаев, наиболее заметным подвигом Георгия был тот, когда он, легкий и цепкий как кошка, перемазав лицом сажей, в утренних сумерках по гребню горы тихонько подобрался к наблюдательному гнезду мадьяр и без всяких сантиментов застрелил из табельного «федорова» офицера и троих солдат. А уже потом по тропе в тыл вражеских позиций просочилась вся рота, впоследствии в самый разгар боя устроившая врагу хорошую диверсию. Вот за эти-то подвиги, а отнюдь не за королевское происхождение, Федор Артурович и зауважал наше молодое дарование. Кроме того, Георгий – хорошо образованный человек: возможно, при других раскладах, не вовлекающих его в политику, он мог бы стать ученым-математиком…
– Добрый день, Вячеслав Николаевич, – поприветствовал меня генерал Келлер, – опять у нас победа, враг бежал, и опять вы не дали разрешения бросить моих казачков в преследование, поразвлечься рубкой бегущих. Ваши сухопутные броненосцы, не буду спорить, производят на незнающих людей ошеломляющее впечатление, но преследовать бегущего противника все же лучше кавалерией. На своих двух ногах от четырех лошадиных не убежать…
– Все бы вам, Федр Артурович маленьких обижать, – ответил я, – гоняться с шашкой за каждым гонведом – занятие дурацкое. Была бы тут другая война – на истребление, а не на принуждение соседа к приличному поведению – я бы первый отдал подобный приказ. А так, вы уж извините, применить столь сильное средство, как ваша армия, без непосредственного приказа государя-императора я не могу. Вы уж потерпите немного. Через два дня мы будем в Братиславе, то есть Прессбурге, и если на тот момент Будапешт еще не капитулирует, тогда вы и получите свой карт-бланш огнем и мечом пройтись по обоим берегам Дуная…
– Я вас понял, – кивнул генерал Келлер, – и, хоть мне и хочется спросить, что такое война на истребление, зная, кто вы и откуда, пока воздержусь. Боюсь услышать то, что ужаснет даже такого старого рубаку как я. Тут вот еще какое дело… – он кивнул в сторону Георгия, вместе со своими побратимками стоявшего чуть поодаль, – принц Джорджи хочет просить о своем переводе из вашего корпуса в мою армию. Если вы дадите на это добро, то я возьму их всех троих. И его самого, и обеих его амазонок. Обе они достаточно хороши в седле, чтобы не ударить в грязь лицом, метко стреляют, премного храбры, и в то же время хладнокровны…
– Георгий! – окликнул я молодое дарование, – ты слышал, что сказал генерал Келлер? Ты и в самом деле хочешь перевестись в кавалерию? И если ты скажешь «да», я не буду тебе препятствовать.
– Если конная армия все же пойдет в рейд, то я хотел бы быть с Федором Артуровичем, – ответил Георгий, – а если нет, то мое место в вашем корпусе. Ведь я догадываюсь, что после капитуляции Венгрии вместе со всеми высвободившимися силами вы отправитесь на юг к древним стенам Цареграда ставить точку в существовании зловредной Османской империи.
– Вот видите, Федор Артурович, – едва заметно пожал я плечами, – наш молодой человек еще не решил. Как и всем юношам, ему хочется всего и сразу, даже если для этого потребуется разорваться на две половины. – Дальше я продолжил, понизив голос: – Впрочем, если вы и в самом деле пойдете в рейд, я отпущу его с вами под вашу личную ответственность. Причем не передо мной, а перед государем императором, перед которым я сам отвечаю за его благополучие. На этом юноше сходится множество политических расчетов, и никому не хотелось бы, чтобы эти планы рухнули из-за шальной пули. И в то же время совершенно немыслимо держать Георгия в специально коробочке, окутанным ватой: прежде чем он воспримет престол, он должен узнать жизнь, встретить множество интересных людей и некоторых из них убить. Жизнь вообще есть удержание равновесия между двумя крайностями. Надеюсь, Федор Артурович, вы меня понимаете?
– Да, Вячеслав Николаевич, понимаю, – ответил граф Келлер, – и надеюсь, что если выдастся такой случай, то я сумею преподать ему свою часть жизненного опыта. К тому же хочу сказать, что мысль о Царьграде крайне интересна: я тоже хотел бы поучаствовать в этом славном деле, если оно будет.
– Поучаствуете, Федор Артурович, наверняка поучаствуете, – сказал я, – пусть даже и не в самом штурме османской столицы, где кавалерии не место, а только в операции обеспечения – но все равно дело будет весьма славным.
– Ну, Вячеслав Николаевич, – усмехнулся Келлер, – ваши бы слова да Богу в уши! А сейчас соизвольте откланяться, дела-с…
26 июля 1908 года, полдень. Транслейтания (Венгрия), Будапешт, Будайская крепость.
Две недели королевство Венгрия живет без короля – что на троне, что в голове. Разброд и шатания, революционеры и консерваторы, республиканцы и легитимисты – все смешалось в одну кучу. Положение осложнялось тем, что Венгрия вела тяжелую, заведомо проигранную войну, но никто не мог набраться смелости бросить карты на стол, потому что тогда конкуренты по политической борьбе накинутся на этого человека, чтобы сожрать его с потрохами. Тем более что на данный момент у власти в Будапеште находился так называемый «компромиссный кабинет», составленный из представителей национальных конституционалистов, радикальных сторонников независимости и клерикалов. А это еще тот террариум: загрызть тут могут по любому, даже самому незначащему вопросу. Национальная революция 1848 года, жестоко подавленная сатрапами царя Николая Первого, считалась в этих кругах эпохальным событием венгерской истории – и борцы за венгерскую независимость, примирившись в рамках личной унии с австрийским государством, ничего не забыли и не простили России, которая их жестко нагнула и оскорбила действием…
Все эти партии, как бы они ни назывались, представляли интересы аристократов, крупных помещиков и отчасти капиталистов, которые и составляли правящий класс в венгерском королевстве. Все свои надежды они связывали с молодым императором Францем Фердинандом, который намеревался расширить и углубить венгерскую автономию в составе единого государства и в то же самое время не отрывать Венгрию от имперской сиськи. Народ для этих деятелей, несмотря на заявляемую ими либеральность, демократичность и конституционность, являлся не более чем питательной средой, из которой они тянули свои соки. Это народ должен был гнуть спину на полях, фабриках и заводах, народ должен был умирать с винтовкой в руке на полях сражений, народ должен был со стоическим терпением переносить все, что взвалят на него господа из правительства. И при этом народ был лишен элементарных возможностей повлиять на происходящее, поскольку в Венгрии избирательное право даже для мужчин было далеко не всеобщим и отсекало от выборов самую многочисленную и малообеспеченную часть общества.
Но сам народ, до того безмолвствовавший, имел по этому вопросу свое, особое мнение, выражаемое через посредство непарламентской социал-демократической партии Венгрии. А непарламентской, хоть и не запрещенной, эта партия была потому, что основной ее электорат отсекался от избирательного процесса имущественным цензом. И хоть венгерские социал-демократы были весьма рептильной организацией, не ставящей никаких эпохальных задач и сосредоточившейся на завоевании того самого всеобщего избирательного права, внутри нее зрели зерна здорового радикализма, посеянные агентами Кремля (то есть, простите, Зимнего Дворца). Товарищи Ленин и Джугашвили, несмотря на то, что пошли на сотрудничество с царским режимом, имели в социал-демократической среде достаточно высокий авторитет, а некоторые круги этой самой социал-демократии так и вообще смотрели им в рот. Император Михаил, выступающий с приветственной речью перед участниками первомайской демонстрации, шибал по неокрепшим европейским мозгам не хуже стакана дешевой русской водки.
И сегодня пришло известие, что сербы неожиданно форсировали Дунай и взяли Неопланту (Нови-Сад), а русские армии почти на всем протяжении преодолели окружающие Венгрию горы и вышли на равнину, почти одновременно захватив Прессбург (Братиславу), Кошице, Ужгород Мукачево и Темешвар. Но это только полбеды: из разных мест доносятся слезные стоны, что русские казаки, разбившись на небольшие мобильные отряды, шалят уже под Дебреценом, Сегедом и Печем. Там, будто снова наступили дни Батыева нашествия, горят имения магнатов и железнодорожные станции, взлетают на воздух мосты и падают под откос поезда. Еще совсем немного – и то же самое начнется в окрестностях Будапешта, потому что на севере, в район Прессбурга-Братиславы, вслед за передовыми частями, именующимися почему-то морской пехотой, на равнину выходят большие массы русской кавалерии. Об этом, перед тем как прервалась телеграфная связь, успели сообщить из города Шаморин, находящегося в шестнадцати километрах юго-восточнее Прессбурга.
Пока компромиссно-коалиционное венгерское правительство думало, как им быть дальше по вопросу отношения к монархии, а также что делать с войной, которую венгерский гонвед уже проиграл русской армии, социал-демократы, побуждаемые к тому указаниями из Петербурга, тоже не сидели сложа руки. У них имелось такое неконвенциональное, но очень мощное оружие как всеобщая забастовка. Два дня назад их агитаторы начали распространять листовки с воззванием царя Михаила, обращенным к венгерскому народу – в них русский монарх обещал сохранение независимости послевоенной Венгрии, а также ее справедливое внутреннее устройство, основывающееся на всеобщем волеизъявлении граждан. Пачка дрожжей, вброшенная в сортир венгерской политики, почти мгновенно возымела свое действие, ибо со справедливостью и всеобщим волеизъявлением в Будапеште и окрестностях было плоховато, а прежняя государственная система, основанная на личной унии с Австрией, с переходом австрийской короны в руки кайзера Вильгельма оказалась разрушенной.
Сегодня, когда эта шипящая и пузырящаяся человеческая масса достигла точки кипения, на первый план вместо рептильного Эрнё Гарами, формально возглавлявшего венгерскую социал-демократию, неожиданно вышел радикальный лидер молодежного крыла этой организации и профсоюзный вожак Дьюла Альпари. Всеобщая забастовка по его команде громыхнула внезапно, когда этого никто не ожидал. Более того, лидеры протеста взбунтовали мобилизованных резервистов, уже подготовленных для отправки на разорванный в лоскуты фронт. Даже необразованные мужчины из рабочих кварталов и окрестных сельских поселений понимали, что штопать такую рвань бессмысленно, и все, что смогут сделать наспех сформированные роты гонведа – еще на день-два продлить агонию существующей государственной системы. А потом хоть трава не расти. Эти-то резервисты и стали основой формирующейся народной гвардии, группирующейся вокруг возглавляемого Дьюлой Альпари Всеобщего Союза Трудящихся венгерского аналога сталинского Общества Фабрично-Заводских Рабочих.
Ох как радовались лидеры умеренного крыла социал-демократической партии, когда их радикальный товарищ после поездки в Санкт-Петербург вдруг оставил свои завиральные революционные идеи и занялся профсоюзным движением! А ларчик открывался просто. ВСТ для радикальных левых был не культурно-массовой организацией (где люди повышают свою личную грамотность, овладевают иностранными языками, читают книжки, занимаются спортом и культурно отдыхают), а боевым резервом, независимым от прогнившего руководства партии, который можно будет поднять на дыбы в час решающих событий. Дисциплина в этом профсоюзе была почти военная, ведь помимо всеобщего избирательного права эти люди собирались сражаться за свои насущные интересы: восьмичасовой рабочий день, достойную оплату труда, бесплатную медицину и прочие достижения имперского социализма, отчасти уже воплощенные великим восточным соседом Венгрии. Император Франц Фердинанд, человек не злой и вполне солидарный с идеями императора Михаила, скорее всего, даровал бы им это и без всякой революции. Но и его смерть тоже не была катастрофой; теперь, чтобы добиться своего, этим людям надо всего лишь немного потрудиться. А трудиться они умели…
Так все и произошло. Рано утром по всему Будапешту отчаянными сиренами тревоги взвыли гудки заводов и фабрик, обозначая, что с этого часа начинается всеобщая забастовка и праздник непослушания. А некоторое время спустя на улицы вышли массы людей, и на устах у них было одно только требование к власти: «остановите войну, остановите, пока она не захлестнула нас всех!». В рядах демонстрантов, помимо рабочих и крестьян, было достаточно много интеллигентов и даже мелких буржуа. Никому из них не нравилась идея войны до последнего венгра с настолько превосходящей силой, что та без труда проглотит отчаянно сопротивляющийся осколок павшей империи и даже не поморщится.
В былые времена такое непозволительное сборище разогнали бы ружейными залпами, но сейчас кадровая армия отправилась на фронты, где почти полностью сгинула, а единственная находящаяся под рукой военная сила сама перешла на сторону демонстрантов. К тому же в отсутствие правящего монарха без провозглашения республики военный люд на критически долгое время оказался не связан условиями присяги, которую солдаты и офицеры должны приносить в начале каждого нового царствования. При этом армия должна хранить верность не стране, не премьер-министру и правительству, а именно личности правящего монарха. А раз его нет – так значит, и все можно.
В связи с происходящими событиями было созвано экстренное заседание правительства, на котором министр гонведа генерал-лейтенант Лайош Екельфалушши так и доложил премьер-министру Шандору Векерле: резервисты, временно размещенные в Будапеште и его окрестностях, вышли из повиновения, снимать с фронта для подавления беспорядков в столице некого, поскольку самого фронта тоже нет. Фактически с четырех сторон на беззащитную Венгрию надвигаются неприятельские армии, и даже робкие итальянцы сподобились перейти границу и двинуться на Триест…
Министр внутренних дел Дьюла Андраши-младший, сын того самого вождя венгерской революции 1848 года, сообщил собравшимся, что по линии министерства внутренних дел контроль за ситуацией утрачен полностью. Где-то полиция попросту разбежалась, а где-то и вовсе перешла на сторону восставших, нацепив на рукава вызывающе красные повязки. Мол, без такой повязки человеку в форме появляться в городе просто опасно, потому что он сразу будет восприниматься как сторонник старой власти.
– На мой непредвзятый взгляд, – сказал господин Андраши, – мы имеем дело не акциями протеста и даже не со стихийными беспорядками, а с попыткой вооруженного переворота, задуманного враждебной Венгрии державой и осуществленного руками самых низких и грязных наших собственных политических элементов.
Порядочные генералы и министры после таких сообщений должны стреляться, лишь для приличия уйдя в другое помещение – но так то порядочные… У порядочного правительства Венгрия вышла бы из войны одновременно с Австрией и Богемией, а не пыталась бы бессмысленно трепыхаться еще две недели. Тем более что господин Андраши, при поддержке генерала Екельфалушши, и был главным инициатором затягивания этого процесса. Мол, ни пяди венгерской земли злобным врагам.
Следом за министром гонведа выступил «министр помимо короля» (министр иностранных дел) Алдар Зичи и сообщил, что попытка дипломатическим путем получить помощь и защиту со стороны Германской империи закономерно провалилась. Ответ кайзера Вильгельма на слезную телеграмму о заступничестве состоял из непарламентских выражений, скорее свойственных обитателям прусской гвардейской казармы. Да и как могло быть иначе – ведь мысли германского императора в настоящий момент заняты только Францией. Только ее он сейчас любит и лелеет в своих мыслях, тем более что выдержавшая первый натиск французских войск германская армия перешла в наступление под Бельфором и уже молотит в его форты сотнями своих осадных гаубиц. Да и тяжелое уханье «Больших Берт», раскалывающих неприступные форты как орехи, слышно по всей Европе.
Мысли, высказанные кайзером в этой телеграмме, помимо стиля их изложения, не блистали ни оригинальностью, ни новизной. Мол, сначала вы сдайтесь на милость победителя, а потом поговорим, тем более что вы сами изначально хотели, чтобы австрийская корона была отдельно, а венгерская отдельно. И вообще, нечего так орать: дележ лоскутов, выпоротых из единого австро-венгерского одеяла, был осуществлен уже давно, так что прекратите трепыхаться и скажите спасибо за то, что вас решили оставить независимыми. В противном случае, если вы еще немного потянете время с капитуляцией, ваша Венгрия рискует подобно Румынии оказаться вассалом Российской империи, если не хуже. Просто и понятно, куда уж еще дальше…
Последним выступил министр без портфеля по хорватским делам Геза Йосипович. Он сказал, что на Балканах дела обстоят хуже некуда. Все воюют со всеми, и после эвакуации австрийских частей на родину самой влиятельной и могущественной политической силой стали сербы. Кроме того, в парламенте Хорватии (есть и такой) нарастают настроение на независимость от Венгрии, тем более что победители тоже не против провозглашения Хорватской независимости – и неважно, что для этого придется поступиться территориями, где большинство представляют сербы. Политики в Аграме (Загребе) настроены как можно скорее примириться с местными сербами, а то после прихода русской армии делать это уже будет поздно.
Премьер-министр Шандор Векерле хотел уже было выступить с завершающей речью, полной упреков к партнерам по коалиции, доведшим ситуацию до состояния полного нестояния, но тут прямо под окнами дворца раздалось несколько сильных взрывов: стекла жалобно зазвенели. Вслед за тем стал слышен гомон, свойственный возбужденной толпе, заполняющей ограниченное пространство, и резкие щелчки выстрелов, которые вскоре сошли на нет. Немногочисленные отряды гвардейцев ничего не смогли сделать с ворвавшейся толпой, тем более что восставшим изнутри помогли рабочие, трудившиеся на достройке Большого дворца (в нашей истории работы завершились в 1912 году). До исторических слов в стиле «которые тут временные – слазь» оставалось лишь несколько минут.
28 июля 1908 года, полдень. Российская империя, Петербургская губерния, Гатчина, Большой Гатчинский Дворец, рабочий кабинет императора Всероссийского.
Присутствуют:
Император Всероссийский Михаил II;
Министр труда – действительный статский советник Владимир Ильич Ульянов, он же товарищ Ленин;
Председатель Союза фабрично-заводских рабочих – Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же товарищ Коба;
Начальник ГУГБ – тайный советник Александр Васильевич Тамбовцев;
Замначальника ГУГБ – генерал-лейтенант Нина Викторовна Антонова.
– Итак, товарищи, – произнес император, начиная встречу, – хочу вас, так сказать, обрадовать. Позавчера днем в Будапеште произошла социалистическая революция, во главе которой оказался ученик товарища Кобы – некто Дьюла Альпари. Товарищи большевики, как вы можете объяснить нам таковую коллизию? Это что, второе издание Парижской коммуны?
Коба с Лениным переглянулись и синхронно кивнули.
– Ничего архиэкстраординарного в венгерской революции нет! – в своем стиле взмахнув рукой, воскликнул Ильич. – Вы, товарищ Михаил, правильно провели аналогии с Парижской коммуной. Когда государство рушится под тяжестью военных поражений, верхи теряют возможность управлять прежними методами, а низы получают возможность высказаться о том, как они не хотят жить прежней жизнью. А дальше дело только за организацией, имеющей возможность осуществить переворот, и лидером, способным его возглавить.
Антонова добавила:
– Тем более что цели этой революции отнюдь не социалистические, а вполне буржуазно-демократические: прекращение никому не нужной войны, введение всеобщего избирательного права и прогрессивного трудового законодательства. Всех прочих, социалистических целей, товарищи революционеры рассчитывают добиться эволюционным путем в ходе парламентских дебатов.
– Вот именно, товарищ Антонова! – воскликнул Ильич, – демократические изменения в венгерском обществе назрели, и даже перезрели. К тому же смею напомнить, что товарищ Михаил также приложил свою руку к формированию в Венгрии революционной ситуации. Война, развязанная по его приказу, произвела все необходимые для этого тектонические сдвиги, и нашим товарищам оставалось только подобрать валяющуюся на земле власть. Да-да, власть в Будапеште валялась на земле: как иначе можно понять поведение тамошнего правительства, когда их страну едят сразу со всех сторон, а они две недели не могут принять вменяемого решения?
– А вот тут, товарищ Ленин, мы переходим к роли личности в истории, – сказала Антонова, – точнее к оценке того момента, когда эта личность востребована для принятия важных решений, а ее по какой-то причине на месте не оказывается. В Австрии роль такой личности сыграл генерал Конрад фон Хётцендорф: командуя действующей армией, он взял на себя обязанности регента и душеприказчика трагически погибшего императора Франца Фердинанда и свел период неопределенности к минимуму, передав австрийскую корону милейшему германскому кайзеру. Что ему претензии выродившихся Габсбургов: он думал только об интересах страны, волею случая оказавшейся на его попечении. В результате в Австрии, да и в Богемии с Моравией, в этой войне не было разбито ни одного оконного стекла. А вот в Венгрии такой личности не оказалось – и демократически избранные пауки в банке не могли принять никакого решения. Они не учредили регентство – для этого среди них не нашлось достаточно сильной личности, и не провозгласили республику – против этого и двадцать лет спустя будет подавляющая часть венгерского правящего класса. И даже в рамках имеющихся у них полномочий они не признали поражения в войне и не подписали акт о капитуляции. А все оттого, что любое из этих решений давало их оппонентам возможность для критики с возможным обвинением в измене и отстранении от власти. Господин Векерле, конечно, неплохой человек и благими намерениями обвешан как рождественская елка игрушками – но это не вождь своего народа и не боец за его счастье. Потолок его должности – министр финансов, сводящий в государственных финансах дебет с кредитом, и на этом его функция заканчивается… Коллегиальное правление может показаться неплохим способом в политически спокойной обстановке, но едва начинается эпоха перемен, без сильной личности у руля государства не обойтись.
– У французов тоже есть сильная личность – господин Клемансо, – неожиданно заметил глубокомысленно молчавший до того момента Коба, – но не думаю, что им это поможет, потому что решения, принятые этим человеком, основывались на непроверенной поверхностной информации. Ошибочное решение в критический момент может подкосить государство ничуть не хуже, а может, даже и лучше, чем отсутствие каких-либо решений вообще.
– И это тоже верно, – ответила Антонова, – но совершенно не подходит к Венгерской ситуации. Если кайзер Вильгельм преднамеренно запутывал французские власти, вынуждая их объявить войну Германии, то мы, напротив, максимально четко довели до венгерского правительства положение дел и последствия принятия тех или иных решений. И пусть революция не входила в предложенный нами список мер, это по большому счету ничего не меняет…
– Так, значит, «роль личности в истории»… – с задумчивой интонацией произнес император Михаил и посмотрел на статского советника Тамбовцева. – А вы, Александр Васильевич, что можете сказать по этому вопросу?
Огладив свою короткую бородку, начальник ГУГБ произнес:
– Если яйца разбиты, пришло время делать из них яичницу – не то окажется, что ценный продукт был потрачен напрасно. Венгерскую революцию необходимо использовать в государственных интересах Российской империи, несмотря на весь тот визг, который неизбежно поднимется в либеральных кругах нашего общества.
– Браво, браво, брависсимо, товарищ Тамбовцев! – воскликнул Ленин, захлопав в ладоши, – ничего другого я от вас не ожидал!
Император Михаил тихо спросил:
– Выходит, я не должен уподобляться своему прапрадеду и подавлять, разгонять и каким-то образом враждебно относиться к венгерскому революционному движению?
– Разумеется, нет, – ответил Тамбовцев. – Эти люди помогли нам закончить ненужное кровопролитие и позволили непосредственно перейти к вопросу Черноморских проливов – так за что же их разгонять? Напротив, следует сохранять и тщательно оберегать молодую будапештскую революцию, использовав ее порыв для того, чтобы привести венгерское государство в более человекообразный, то есть социально-дружелюбный, вид.
– Меня беспокоит то, что ваши революционеры могут объявить республику, – сказал император Михаил, – а также их возможные репрессии по отношению к представителям старой власти, буржуазии и дворянству. Мы прекрасно помним, с каким шиком их французские коллеги, всего лишь желающие свободы равенства и братства, рубили на гильотине головы всем тем, кого считали подозрительными.
– На Будапешт в настоящий момент движется корпус морской пехоты, – сказала Антонова. – Вячеслав Николаевич совсем не тот человек, который с налитыми кровью глазами бросится подавлять революционное движение, и все же для него необходимо выработать конкретные инструкции, что он может делать, а что нет.
– Мы бы хотели, чтобы Венгрия стала нормальной, с нашей точки зрения, социально ответственной монархией, – ответил император Михаил. – Вы сами прекрасно понимаете, что если ваши революционеры уйдут влево дальше некоей красной черты и начнут бороться со всеми подряд, их затея обречена. Это сейчас там все устали от шестидесятилетнего правления старого маразматика Франца-Иосифа и ошеломлены кровавой яростью внезапно вспыхнувшей войны. Но рано или поздно эта усталость пройдет, сменившись озлоблением на людей, которые действуют подобно слону в посудной лавке, и тогда поднимется волна реакции, которая сметет этих деятелей к чертовой матери – и тогда еще лет пятьдесят в Венгрии нельзя будет даже заикнуться о социализме.
– В таком случае, – сказал Тамбовцев, – именно вы, товарищ Михаил, должны стать гарантом венгерских преобразований и в то же время даровать Венгрии кандидата в социально-ответственные монархи. Ну а товарищ Коба объяснит своему молодому коллеге, что он может и должен сделать во время этой своей революции, а от чего ему лучше воздержаться во избежание негативных нюансов. Товарищ Альпари должен понимать, что если его революционное правительство не признает Россия, то его не признает никто.
– И кого же вы, товарищ Михаил, собираетесь подсунуть нашим венгерским товарищам в качестве нового короля? – с ехидцей спросил Ильич. – Говорите, не стесняйтесь, ведь мы знаем, что у вас есть много безработных родственничков, которым очень хочется поцарствовать.
Михаил ответил с некоторым раздражением:
– Вы же знаете, господин Ульянов, что Мы никогда не занимались трудоустройством Великих князей на пустующие престолы. И даже, более того, осаживали некоторых особо ретивых, претендующих на чужие места. Кроме всего прочего, никто из моей родни не согласится переходить в католичество, а это – необходимое условие для занятия венгерского престола.
– И кто же тогда, по вашему мнению, должен быть новым королем Венгрии? – взъерепенился Ильич. – Имя, товарищ Михаил, назовите имя!
– Я предлагаю Софью Гогенберг-младшую, – неожиданно сказала Антонова, – и неважно, что девочке всего семь лет. Пока она не подрастет, править за нее будет регентский совет. А чтобы она выросла правильным человеком, воспитываться она должна в России. Сначала в Смольном институте, а потом и у нас в кадетском корпусе ГУГБ, на факультете прикладной политики, в одном потоке с вашей племянницей Анастасией…
– Уважаемая Нина Викторовна… – с некоторой оторопью произнес Михаил, – вы предлагаете, чтобы этот факультет, помимо прочих специалистов, выпускал, так сказать, дипломированных монархов?
– Не только монархов, – ответила Антонова, – но для них диплом факультета прикладной политики должен стать обязательным. Если ты не смог закончить курс обучения, то как будешь править своей страной? К тому же высшее образование – это хорошая школа жизни и социализирующий фактор для подрастающего поколения. А то прежде запирали будущего монарха в коробочку с ватой, а потом из тепличных условий – сразу корону на голову и марш в политический террариум, где императоры, цари, короли, президенты и премьер-министры жрут друг друга и первых встречных заживо и без всяких сантиментов. Думаю, нам потом венгры за такую королеву еще спасибо скажут.
Поделиться книгой: