Девятая жизнь

Если я ушел, а ты осталась, твоя жизнь переменится. Невозможно носить фамилию Литке и оставаться в стороне от того, что природа тебе отмерила. Она тебя щедро одарила, Кисточка, в твоих жилах – огненная кровь. Ты потомок драконов, что бы там ни думала об этом сама. Я знаю, какие мысли бродят в твоей голове: о том, на что ты имеешь право или нет, и сейчас я со всей определенностью говорю тебе – да, имеешь. Ты не слушала меня раньше и, боюсь, не услышишь сейчас, ибо ты упряма как тысяча чертей. Но есть способ тебе объяснить: именно им я и воспользуюсь.

Почти все, что я накопил и создал за свою жизнь, должно быть твоим. Ты достойна и сможешь этим владеть, и никого, кроме тебя, я не вижу своей наследницей. Если ты откажешься, меня ты не предашь, но подумай о том, как предашь себя. Уж этот-то факт должен быть тебе очевиден!

Кроме тебя, у меня есть Фред и Джордж. И теперь ты должна о них позаботиться. Не Валентин, не Маша, а именно ты. Никому другому я их не доверю. Ну а остальное…

Мой последний заказ связан как раз с Джорджем и Фредом. Валентин тебя просветит насчет стиля и размаха, покажет мои наброски и наработки. Это девять объектов в разных районах Москвы и Подмосковья. Спонсору тебя представят, суть дела объяснят. Ты должна выполнить эту работу за меня. Тогда и только тогда ты вступишь во владение наследством.

Почему? Во-первых, потому, что так надо. Просто поверь мне. Во-вторых, я обещал, а обещания я привык держать. Кое-какие работы мои неизбежно останутся незаконченными, но эта должна быть завершена. Возможно, ты поймешь почему. Возможно, нет. Это уже будет только твое – что ты надумаешь в процессе и что решишь сделать.

Мне бесконечно жаль, Кисточка, что мы не вечны. Не всем на этой земле я бы раздал бессмертие, но сам бы отхлебнул и с тобой поделился. Как жаль, что в одну человеческую жизнь влезает так мало… и вместе с тем – бесконечно много. Все зависит от того, откуда смотреть. Я надеюсь, ты отыщешь в себе именно то, что тебе нужно, и твоя жизнь будет столь же длинной и прекрасной, как моя. Или еще длиннее.

Бесконечно люблю тебя.

Филипп».

Катька стояла, глядя на аккуратную подпись деда, и пылинки летели вокруг.

Потребовалось несколько минут, чтобы осознать, уложить, осмыслить. Потом она вернулась к столу и сунула письмо в рюкзачок. Нужно будет перечитать, но не сразу.

– Ладно, – сказала Катька хрипло. – Что и где мне нужно подписать? И что надо нарисовать? Я ни черта не поняла.

– Котов, Катерина Филипповна, – сказал Климанский. – Вы будете рисовать котов.

Глава 4

По мнению деда, на закате жизни он наконец начал заниматься только тем, чем действительно хочет.

По мнению Катьки, дед съехал с катушек.

Он рисовал котов.

За свою долгую творческую карьеру дед собрал немало наград. Он был отличным портретистом и сносным пейзажистом; в советские годы изображал членов партбюро и горя не знал. Когда Катька однажды в период подросткового бунта попробовала обвинить деда в том, что он подстраивается под сильных мира сего и душит собственные творческие порывы, дед долго хохотал.

– Откуда ты знаешь, милая моя, что вот эта картина – не мой истинный творческий порыв? А может, я хотел нарисовать вице-премьера, ночами бредил, думая, какой фон положить и какие краски брать? Знаешь, как много романов о целине, колхозниках и доярках написали люди, душой горевшие за идею? Скажем, не все эти произведения были шедеврами, ну так и я не Брюллов!

Тут дед, конечно, немного лукавил. Он умел видеть людей – видеть их так, как они сами себя в зеркале не видали, отображать их суть, причем всегда выбирал, на чем поставить акцент. Когда Союз распался и можно уже было не опасаться лишения партбилета и творческих репрессий, дед начал позволять себе выделять на портретах не только положительные черты. До этого смотришь: вот секретарь обкома, может, немного занудный, зато надежный и последовательный человек. А после – дед и хитрость мог нарисовать, и злобу, и даже глупость, хотя вроде бы ничего особенного не было на картине. Сидит человек в антураже, смотрит на тебя или вдаль, но ты сразу понимаешь, каков он, хотя иногда даже словами выразить не можешь. Просто чувствуешь – и все.

Катька видела путь художника иначе, чем изображение тех, кто может за свои портреты отвалить кучу денег, а дед не гнушался эти деньги брать. И награды брал, и грамоты, и любил, когда его восхваляли, и вообще своей славой пользовался на полную катушку. Катька же полагала, что тщеславие – грех, а прогибаться под изменчивый мир – самое последнее дело. Дед полагал, будто мир прогибается под него, но Катька чувствовала по-другому.

Если уж тебе повезло быть проводником цветов, образов, форм, если тебя поцеловал в макушку ангел или достался набор генов, которые помогают тебе делать что-то не так, как другие, творчество твое должно идти прежде всего от души и делаться для народа. Ведь если есть у тебя талант, то народ в твоих произведениях как бы отдыхает душой, задумывается, тревожится – в общем, испытывает целый спектр эмоций, от которых делается лучше. В этом суть художника, писателя, певца. Таланты меняют мир, а презренное злато…

– Ты так говоришь, потому что живешь сейчас и горя не знаешь, – говорил дед.

Катька после училища взбрыкнула и отчалила в жестокий мир зарабатывать свои собственные деньги. Дед не препятствовал. Он справедливо считал, что некоторые вещи должны оставить шрамы на нежной шкурке, иначе человек никогда ничего не поймет.

За несколько лет Катька сумела кое-как построить фундамент своего будущего величия (или просто хорошей работы, что вовсе не зазорно), купить квартиру-студию, повстречаться с подходящими и неподходящими парнями и остановить свой выбор на спокойном и надежном Игоре. Дружба с женщинами у Катьки как-то не складывалась, а вот мужчины охотно и друзьями становились, и возлюбленными.

Дед отмяк и принялся звать Катьку обратно, а она не шла. Филипп Литке любил привлечь внучку к своим проектам, утверждая, что это на пользу идет, но та слишком уж не любила «заказную» тусовку и не желала в нее вливаться.

– В кого ты такая упрямая? – задумчиво говаривал дед. Катька молчала. – А впрочем, чего я спрашиваю. Был у нас такой предок, Федор Иванович, знатный путешественник и исследователь Арктики. Мог бы стать совершеннейшей тряпкой, ибо детство его было безрадостным, однако же прогрыз себе путь, прогрыз… Или вот прадед твой, Николай Александрович! Хорошим был художником, уважаемым, и даже поехал на похороны Ленина в Москву в составе областной делегации. Сфотографировали их всей компанией на Красной площади. Представляешь, какое событие по тем временам? Прадед фото это повесил на стену и очень им гордился. А потом одного из тех, кто ездил в Москву тогда, взяли и расстреляли. Предатель родины, что с него взять. И всем остальным участникам той поездки было велено со стен фото снять и уничтожить. Да только не таков был твой прадед. Рассердился он знатно, взял фото, перевернул и на обратной стороне написал пейзаж. Так и висела эта картина в доме… И сейчас в Переделкине висит. И я еще спрашиваю, в кого ты удалась…

Катька снова молчала. У нее было что возразить деду, однако он очень не любил, когда внучка ему об этом напоминала. Зачем ворошить былое? Ничего не изменишь ведь…

А потом в жизни деда появились коты.

Катька так и не поняла, откуда взялись эти фантастические твари и где они обитали до того, как оказались в гигантской квартире на Солянке. То ли дед их нашел на какой-то выставке, то ли подарили ему, то ли вообще приволок с помойки, с него сталось бы. Просто однажды Катька, придя в гости, обнаружила два жирненьких рыжих комочка в коробке и над ними – умиляющегося деда.

– Это что? – спросила Катька, заглянув в коробку и узрев розовые пятки и хвостики-огрызки.

– Это коты, – сказал дед и осторожно заскорузлым пальцем погладил одну из теплых спинок. – Рыжие.

– Капитан Очевидность! Зачем тебе коты?

– Затем, – отрезал дед. – Внучка родная ко мне редко заглядывает, а тут сразу две живых души.

– Назвал уже? – Катька уселась по-турецки рядом с коробкой и тоже погладила котенка. Сопит, смешной.

– Да вот как раз обдумывал. Кирилл и Мефодий, Маккартни и Леннон… Все не то, все не то.

– Они рыжие. Может, от цвета плясать? Ты же художник.

– Рыжие… рыжие… Фред и Джордж! – Дед аж загорелся. Катька вылупилась на него.

– Ты еще помнишь эту книгу?!

«Гарри Поттера» они одолели в Катькином отрочестве. Седьмую книгу дед читал неохотно и потом долго ворчал на Роулинг, считая, что она испоганила милую детскую сказку. А рыжие близнецы Уизли были одними из любимых персонажей.

– Прекрасная идея, Кисточка, – сказал дед. – Я же говорю, ты гениальна.

Через некоторое время умиление прошло, а коты остались.

Выяснилось, что они практически идентичны: одинаковая расцветка, одинаковый белый узор на груди и пузе. Только на хвосте у Фреда имелось крохотное белое пятнышко, и лишь по нему котов можно было различить. Дед баловал питомцев, и наглые твари, быстро сообразив, что попали сразу в рай, в прямом и переносном смысле сели людям на головы. Коты спали где хотели, жрали что хотели, и их никогда не ругали за опрокинутые цветы и испорченную мебель. Дед говорил, что заработал достаточно, чтобы не обращать внимания на такие мелочи. Пусть котики живут да радуются!

Катька и тут имела свое мнение. Она считала, что главный в доме все-таки дед, а не два жиртреста, хоть и ласковые, но шкодные. Поэтому котов при случае воспитывала и не забывала выписать волшебный пендель за особо тяжкие прегрешения. Фред и Джордж относились к внучке хозяина настороженно, однако пакостить ей не решались. Один раз попробовали надкусить тапок… долго помнили, в общем.

Когда котам исполнился год, деда перемкнуло, и он начал их рисовать. Сначала, закрывшись в студии на неделю, сделал миллион набросков, а потом выдал одну за другой несколько картин красоты небывалой. Написаны они были сочно, ярко, крупно, словно тебе отломили арбузный ломоть лета и щедро присыпали осколками июльского солнца. Эти первые картины Катьке очень понравились. Тут подоспела очередная выставка, дед вывез свои творения, и внезапно нарисовались клиенты. Дед не отказывался, чего ж выпендриваться, когда деньги и слава снова валятся в руки?

Он написал известную балерину с Джорджем на руках, а Фред устроился на спинке кресла. Потом был еще политик, знаменитый своими провокационными высказываниями: тут коты сидели рядом, вытянувшись по струнке. Политик выложил фото картины в «Твиттере», балерина – в «Инстаграме»…

После этого в народных умах случилось массовое помешательство.

Внезапно оказалось, что иметь портрет от Литке «с котиками» – это хит сезона, писк моды и черт знает что еще. К деду выстроилась гигантская очередь, Валентин Петрович по секрету поведал Катьке, что двух жизней не хватит, чтобы всех желающих нарисовать. А ведь дед не только на портретах с людьми котов изображал, он еще и отдельно рисовал животных, и эти картины стоили баснословных денег.

– Коты правят миром, – посмеивался дед, наглаживая двух рыжих лоботрясов, а Катька мрачно смотрела на это и… да, немного завидовала, пожалуй.

Несмотря на то что дед твердил о ее гениальности, Катька совсем не была в ней уверена. То, что ей хотелось писать, она пока не выпустила наружу – все ей казалось, что это будет глупо и смешно. Хотя что может быть смешнее и глупее китчевых котиков, нарисованных заслуженным художником? Деду вообще было плевать, что о нем скажут недоброжелатели, как отзовутся критики об очередном творении и будет новая выставка или нет. Дед уже всего достиг, а Катька еще не начинала.

Может, поэтому, а быть может, по какой-то иной причине (самокопательством Катька не страдала от слова совсем), чем больше проходило времени, тем негативнее становилось отношение внучки к выбранной дедом генеральной линии партии. Его новый пейзаж – маленькая церковь Покрова на Нерли, и вокруг осыпающееся осеннее золото, и сырость в воздухе – стоял незаконченным, серия акварелей по впечатлениям с Лазурного Берега пылилась по углам, а повсюду были только бесконечные наброски котов. И сами коты. Однажды, обнаружив кошачий ус в супе, Катька окончательно взбеленилась и высказала деду все, что думает по поводу его придури.

Дед, против ожиданий, не разозлился. Выслушал внучкину тираду, покивал и сказал, что ей еще предстоит дожить до тех лет, когда увлечение станет выше работы.

– Мне нравится, – сказал он, глядя на Катьку яркими голубыми глазами, как у викинга. – Ты можешь не верить, можешь сомневаться и осуждать, но мне нравится рисовать этих, как ты их называешь, лоботрясов. Я всю жизнь животных обходил стороной, все мне некогда было да неохота с ними связываться; это ж ответственность! Куда там детям и внукам! – Он усмехнулся, глядя на Катьку. – А тут – сразу два кота, и оба меня любят, а я их люблю. Вот и рисую.

Катька тогда покачала головой. Можно было бы обидеться – котов рисуешь, а меня нет! – только вот это была неправда. Дед постоянно рисовал внучку, и эти наброски карандашом, акварели и картины были для нее дороже всего на свете. С того самого первого дня, когда он несколькими штрихами изобразил ее профиль на листке в клеточку и показал Катьке, а она в ответ нарисовала его…

Теперь деда нет. А коты есть. И с этим предстоит что-то делать.

Глава 5

Визит к нотариусу вымотал Катьку так, что по возвращении домой она упала на кровать и проспала до самого вечера. Разбудил ее приехавший с работы Игорь – нежным поцелуем, как в кино.

– Привет. – Он сел рядом и погладил Катьку по плечам. – Как все прошло?

– Странно. – Она потерла глаза, зевнула и села, подтянув к груди острые коленки. Не женщина, а птица после голодной зимы… – Дед поставил условие. Мне предстоит закончить его заказ, и после этого я вступлю в права наследования.

«Права наследования». Как по-взрослому уныло, как по-бытовому это звучит. Бытовуху Катька тоже терпеть не могла. Бесконечное обеспечение собственного существования, создание относительного порядка вокруг, чтобы плесенью не зарасти, уборка, стирка, хождение в супермаркет за продуктами… Она выплескивала недовольство короткими злыми скетчами, однако бытовая жизнь валилась со всех сторон, одолевала. Катька знала, что так живет большинство. И дед так жил, пока не заработал много денег. Она сама проходила этот путь, чтобы осознать и прочувствовать; можно было бы жить на Солянке и горя не знать под крылышком у Марии Михайловны. Но разве тогда удалось бы прорасти сквозь асфальт упорным растрепанным одуванчиком?..

– Мне, наверное, придется пожить там несколько дней. У деда, – пояснила Катька. – Надо разобрать его бумаги, понять, чего он от меня хотел. В общих чертах я и так знаю: он взял какой-то заказ на изображение Фреда и Джорджа, но про все Валентин Петрович мне расскажет в понедельник. Коты тоже достались мне. – Она оглядела студию. – Пока не знаю, что буду делать…

– Надо – поживем. – Игорь кивнул. – От Солянки мне до работы ближе.

Катька замешкалась. Все равно придется сказать.

– Тут такое дело, Игорек… Пока не получу наследство, правила строгие. Я могу там жить, ты – нет. Такое распоряжение. Был бы ты моим мужем, дело другое…

– Ну так давай поженимся, – предложил Игорь. – Чего тянуть? Мы с тобой уже два года вместе, уживаемся неплохо, можем и в загс сгонять.

Катька вытаращилась на него.

– Это ты мне так предложение делаешь?

– Ну, – слегка засмущался тот, – вроде как. Я тебе по всем правилам могу сделать! – заторопился он. – Романтично! Хочешь? Просто ты говорила, что романтику не очень уважаешь. Что ты циничная, эмансипированная и современная девушка. Я вот и… я давно подумывал…

Катька захохотала.

Она смеялась впервые с того момента, как позвонил Валентин Петрович и сказал, что деда больше нет. Смех был злой, нервный, однако нес странное облегчение – даже слезы на глазах выступили. Хорошо, что в истерику не перешло. Катька вытерла глаза тыльной стороной ладони и сказала Игорю:

– Спасибо, конечно. Очень вовремя.

– Это я не подумал, – сконфуженно протянул Игорь и взлохматил светлые волосы, аккуратно уложенные. За своей внешностью он следил. – Только-только твоего деда схоронили… Прости. Неуместно.

– Все в порядке. – Катька погладила его по щеке. – Жизнь продолжается. Я над твоим предложением подумаю, потом дам ответ.

– Ладно… – Игорь вздохнул. – А как мы тогда… дальше?

Катька пожала плечами.

– Живи тут, не на съем же тебе ехать. Я просто часть вещей соберу на первое время, но это же моя квартира, вернее, наша. Как там разберусь и выясню, чего дед хотел, станет яснее. Переночую на Солянке несколько раз. Хочешь, завтра вместе туда поедем?

Игорь кивнул.

– Помогу тебе с вещами.

Ночью, лежа с ним в обнимку, Катька ни о чем не думала. Это было одно из самых ценных качеств Игоря: когда он прижимал ее к себе, все размышления исчезали и наступала блаженная мысленная тишина. Просто существуешь, нет ни прошлого, ни будущего, только настоящее: теплое дыхание, теплый человек рядом и шум города где-то вдалеке.

Вещи Катька собрала быстро. Походный набор художника у нее всегда с собой, ноутбук тоже, планшет упаковали на раз-два, а потом она покидала одежду в спортивную сумку. У сумки трещал один шов, но Катька надеялась, до дедовой квартиры багаж выдержит.

В метро народу было немного: утренний поток, стремящийся прочь из города на выходные, уже иссяк. Игорь читал что-то на смартфоне (кажется, очередную книгу по личностному росту – самосовершенствовался), Катька же смотрела на свое отражение в вагонном окне и лениво, привычно размышляла: как так случилось, что у деда появилась именно она? Не белокурая красавица с зелеными глазами, не синеглазая Снежная королева, а она, Катька, тощая ворона, вечно встрепанная, будто проиграла битву с дворовыми котами. Дед был стильным, «в тренде», как принято говорить, она же… У нее свой стиль – его отсутствие. Интересно, не было ли стыдно деду, когда внучка сопровождала его на светских мероприятиях? Хотя туда Катька одевалась сообразно случаю. Дед никогда не сказал бы, но вдруг внутри он стыдился ее? Теперь и не спросишь.

Как многого не узнать теперь.

Вышли на «Китай-городе» и побрели по залитой солнцем улице; мимо пронеслись мальчишки на электросамокатах, за ними важно прошествовала модная бабулька. Мальчишки хохотали, бабулька ела мороженое. Исторический центр жил своей жизнью.

«Дом с грифонами», где дед купил квартиру несколько лет назад, после реставрации, сверкал чистыми стеклами. Валентин Петрович поджидал у подъезда; Катьке он приветливо кивнул, с Игорем вежливо поздоровался.

– Хорошо, что вы приехали, Катерина Филипповна. Коты истосковались. Они ни ко мне, ни к Марии Михайловне не подходят, едят мало, мяукают много. Может, с вами общий язык найдут…

– Посмотрим. – Катька сомневалась, что Фред и Джордж кинутся ей в объятия – для них богом был дед, и вот бог исчез, а вместо него непонятные прислужники.

Подъезд сверкал, словно алмаз «Орлов», переливался оттенками серебра и стали, хрома и гагата. Клубный дом, построенный еще в конце девятнадцатого века, отреставрировали так, чтобы нынешним элитным жильцам существовать тут было незазорно. Катька сначала, когда переехали сюда из другой, меньшей квартиры на Солянке, пугалась чистых сияющих пространств, потом попривыкла, а потом сбежала. Теперь снова придется привыкать.

Она усмехнулась про себя. «Придется!» Мятежная принцесса, сбежавшая, чтобы поиграть в нищенку. Многие девушки бы полжизни отдали за возможность жить в таких условиях, а она нос воротит. Ну, не воротит, конечно, нет… тут другое. Просто Катька с восьми лет считала себя той самой нищенкой, которой подарили платье принцессы, и ждала, когда разоблачат. Хотя никто не стремился.

Квартира – двухуровневый пентхаус с собственной террасой на крыше – располагалась на четвертом этаже. У Катьки были ключи, она и открыла дверь. Сразу за дверью простирался холл, а за ним – необозримые пространства, королевские чертоги. Откуда-то из их глубины пахло коричной выпечкой, доносилась еле различимая мелодия: Мария Михайловна за работой всегда слушала радио. Свет лился вроде бы ниоткуда и со всех сторон одновременно: дед, как и Катька, терпеть не мог полутьму, всегда ему было нужно поярче и повиднее. Художник, что тут скажешь.

Катька хотела крикнуть: «Дед, привет, я пришла!» И осеклась.

Игорь, немного потоптавшись у порога, сказал вдруг:

– Катя, я пойду, пожалуй. У тебя много дел, я буду только мешать.

– Ничего ты не помешаешь!

– Помешаю. – Он поцеловал ее в щеку и отстранился. – Тебе будет не до меня. К тому же небольшая аллергия на кошек у меня есть, так что…

Валентин Петрович с интересом слушал диалог, но не вмешивался.

– Ладно, – рассеянно согласилась Катька. Ей было немного не до Игоря и его внезапного разворота. – Давай так. Я позвоню.

– Хорошо. До свидания, Валентин Петрович.

– До свидания, Игорь Маркович.

Дверь закрылась, сумка с поврежденным боком осталась стоять у порога. Катька подхватила ее, ощущая с сумкой непонятное родство.

– Ну что, пойдем? Дел и правда много.