Колье Барбары

— На случай нештатных ситуаций Волочий должен сделать вызов на определённый номер. После звонка со спутника сразу включаются прослушка и запись всех разговоров в радиусе пятнадцати метров от места нахождения телефона.

— А если телефон по какой-то причине будет выключен?

— В этом случае аппаратура включится автоматически.

— Найдите способ и свяжитесь с нашим человеком в Термезе. Нужно сориентировать подполковника Волочия по ситуации с Ростовой. Будет лучше, если он будет в курсе последних событий. У меня пока всё. У тебя есть какие-нибудь дополнения, возражения?

— Товарищ генерал, я по-прежнему считаю, что без риска завалить операцию «Сандаловая шкатулка» вывезти Ростову практически невозможно. Нужно подождать, пока караван с наркотиками пересечёт афгано-таджикскую границу. Ещё день-два, плюс-минус. Это, конечно, сугубо моё мнение, но если от вас всё же поступит приказ…

— У Ростовой нет этого времени. Считайте, что приказ уже поступил, — отрезал генерал, — всю ответственность я беру на себя.

— В таком случае, в первую очередь необходимо будет надёжно залегендировать появление «Мансура» в кишлаке, где содержится Ростова. Расстояние до этого кишлака, по самым скромным подсчётам, около шестисот километров от границы с Пакистаном. А времени на подготовку нет. Кроме того, ещё раз повторюсь про человеческий фактор. Ростову желательно как-то предупредить о визите «Мансура». А это на данный момент невозможно. Следует обратить также самое серьёзное внимание на психоэмоциональное состояние майора Ростовой. Вы же сами понимаете, один неправильный взгляд, жест и всё. «Мансуру» — конец. А Ростова сейчас почти наверняка находится далеко не в лучшей форме. Ещё неизвестно, что там с ней сейчас вытворяют. Я думаю, что если без всякой подготовки за ней приедет Волочий, то стопроцентно гарантирован нервный срыв, который всё погубит.

Афганистан, Провинция Кунар

— Мансур, я надеюсь, коридор на границе с Таджикистаном готов? И никаких неожиданностей не будет?

— Я не понимаю тебя, Керим. Мы всё уже обговорили. Товар ждут. Или у тебя появились какие-то сомнения?

— Какие сомнения, дорогой? Просто есть некоторые моменты, которые меня серьёзно беспокоят.

— Какие моменты, брат? Я не понимаю тебя.

— Видишь ли, несмотря на то, что весь маршрут следования каравана по территории Афганистана согласован, я подстраховался и выставил в наиболее удобных для нападения на караван местах своих верных людей. Уж слишком лакомый кусок — наш караван.

— Я сам всегда перестраховываюсь. Это нормально. Сейчас верить никому нельзя. Ты скажи, Керим, прямо — что-то случилось?

— Да. Сегодня за три часа до выхода каравана, недалеко от кишлака Саайдак мои люди уничтожили группу русских. Судя по снаряжению — спецназ. Скажи, Мансур, что они могли делать в Куфабском ущелье? Как ты думаешь?

— Керим, я уверен, что к нашему каравану это не имеет никакого отношения. Сколько русских было в группе?

— Сначала уничтожили четверых. А потом поймали белую женщину. Судя по снаряжению, она из той же группы.

— Керим, раз она жива, то может говорить.

— Да. Сейчас с ней работают. Ты же знаешь, как трудно найти общий язык с этими мятежниками — талибами. Им бы только казнить кого-нибудь. Хорошо, что рядом вовремя оказались мои люди. Иначе женщину уже давно посадили бы на кол. Дикий народ.

Подполковник Волочий вдруг почувствовал, как сильно кольнуло под левой лопаткой и стало трудно дышать. Голова закружилась, и он с трудом удержался на ногах, вовремя ухватившись за дверь джипа.

— Тебе плохо, Мансур? — заботливо спросил Керим.

— Нет, всё в порядке. Старая рана снова даёт о себе знать. Уже отпустило. — Мансур облегчённо вздохнул. — Так эта женщина сказала что-нибудь? Что они делали в ущелье?

— Пока не знаю. Но мне сообщат, если будет информация, касающаяся каравана.

— Керим, насколько я знаю, мы будем рядом с Куфабским ущельем примерно через десять часов. У меня к тебе будет большая просьба. Я хотел бы взглянуть на эту неверную. Ты знаешь, я много лет жил с русскими бок об бок и знаю к ним подход. Мне нужно самому убедиться, что русские не имеют отношения к нашему каравану.

Москва, Лубянка, наши дни

— Телефон «Мансура» не отвечает. Возможно, аппарат находится не рядом с ним. Наш человек в Термезе пока не может связаться с ним.

— Сколько звонков он сделал? — спросил генерал.

— Пока два. С промежутком в четверть часа.

— Сколько времени понадобится каравану, чтобы преодолеть расстояние до Куфабского ущелья?

— Если брать в расчёт расстояние от границы с Пакистаном, то это примерно семьсот километров. Если двигаться по автодороге и без остановок, то караван будет в районе Мазари — Шариф через 10–12 часов. А кишлак, где содержится Ростова, находится в 17 километрах левее в сторону ущелья.

— Значит, время пока есть.

Афганистан, Куфабское ущелье, кишлак Саайдак

Мансур с Керимом на несколько десятков километров обогнали караван и, не снижая скорости, свернули с дороги на кишлак. Поднимая целые облака пыли, они миновали расстояние до кишлака и остановились на окраине. Керим позвонил по телефону и, выключив зажигание, повернулся к Мансуру:

— Пойдём, нас ждут.

Они вышли из машины и прошли по пыльной дороге несколько десятков метров. Пошёл дождь. Со стен, сложенных из глиняных кирпичей, сразу побежали шустрые грязные ручейки, которые собирались на дороге в целые потоки и грязевым селем быстро затопляли кривые улочки кишлака. На селение быстро опускались сумерки. У полуразрушенной стены дувала стояли с опущенными вниз стволами автоматов трое афганцев.

У тёмного, красноватого цвета, мокрого дувала, привалившись к его шершавой поверхности спиной и обессиленно уронив голову на сложенные на коленях руки, на корточках сидела девушка. Её фигура в густых сумерках, быстро опускающихся на кишлак, казалась призрачной и выделялась на фоне стены лишь белёсым размытым пятном. От мокрых, растрёпанных и свисающих до самой земли волос поднимался белый пар. Только подойдя ближе, Волочий увидел, что девушка полностью раздета, и в этой бесстыдности, с которой она будто присела по малой нужде, широко раздвинув исцарапанные и измазанные в рыжей глине белые голые ноги, совершенно не стесняясь присутствия незнакомых мужчин, читалось полное безразличие к окружающей её действительности. Волочий сделал ещё шаг и почувствовал, что сердце его через мгновение разорвётся на части. Он не поверил своим глазам. В сидящей перед ним девушке он внезапно узнал свою Наташу. Подполковник неимоверным усилием воли взял себя в руки. Обернулся. Керим стоял на прежнем месте и продолжал разговаривать с солдатами. Волочий подошёл к Наташе вплотную и осторожно дотронулся до мокрых волос девушки. Наташа медленно подняла голову и посмотрела на него. В её потухших глазах застыло полное равнодушие, которое постепенно таяло и, наконец, на родном и милом ему лице со следами жестоких побоев появилось огромное удивление. А через секунду он увидел, что в этих тёмных от перенесённых страданий глазах уже плещется целое море любви и мольбы о помощи. И у подполковника снова невыносимо защемило сердце. Он торопливо стащил с себя тёплую камуфлированную куртку и накинул её на вздрагивающие от холода плечи девушки.

— Егор? — еле слышно прошептала Наташа разбитыми в кровь и опухшими губами.

— Ничего не говори. Я приехал за тобой. Теперь всё будет хорошо, — тихо и быстро проговорил Волочий и повернулся к подошедшему Кериму:

— Керим, я хочу забрать эту женщину с собой. Ты сам видишь, сейчас с ней бесполезно говорить.

— Это невозможно. Эта женщина принадлежит мужчинам кишлака. Они дали нам для допроса всего десять минут, после чего её заберут.

— Керим, если русских интересовал наш караван, то, потеряв одну группу, они обязательно пошлют другую. Я должен знать об их планах всё. Понимаешь? На кону стоит слишком многое. Попробуй договориться со старейшинами. Скажи им, что я хорошо заплачу.

— Хорошо. Я попробую. Сколько ты готов заплатить за неё?

— Сто тысяч долларов, — торопливо проговорил Волочий, — пойми, мы можем потерять в сотни раз больше.

— Постой тут. Я сейчас. — сказал Керим и исчез в темноте…

Часть вторая

Восковая монахиня

Москва, Центральный клинический госпиталь ФСБ России

За окном падал густой снег. Большие белоснежные хлопья кружились в воздухе, исполняя свой извечный загадочный танец, и все время норовили залететь в приоткрытое окно палаты. Я лежала, бездумно глядя на то, как самые смелые снежинки садились на подоконник и мгновенно таяли, превращаясь в маленькие прозрачные капельки холодной воды. На душе было тяжело и муторно. Наверное, — думала я, — это от того, что, валяясь в госпитале уже вторую неделю, и несмотря на всевозможные успокоительные пилюли, мне так и не удалось ни разу выспаться по-человечески. Стоило закрыть глаза, и память сразу переносила меня за тысячи километров в Афганистан, в развалины старой крепости, где мы приняли свой последний бой. И снова передо мной, в дыму разрывов, поднявшийся в полный рост Пустой и его последний шаг со стены. И падение. Нет, наверное, всё же не падение, а полёт. Очень долгий, длиною в целую ночь, полёт подполковника в вечность. Его нелепо ломающаяся в воздухе, изрешечённая пулями фигура каждую ночь в моих снах летела вниз со стены разрушенной средневековой крепости мучительно долго, как бы заставляя меня запомнить каждый штрих, каждую чёрточку его израненного тела. Все до самых мельчайших подробностей. Но зачем он так мучает меня? Я и так помню всё. И каждую ночь всё равно вижу этот один и тот же страшный сон. Наконец, я заставила себя встать. Подошла к окну и закурила. Странно, почему во сне ко мне приходит именно Пустой? Может, я в чем-то очень сильно виновата перед ним? Но в чём? Почему мне ни разу не приснились ужасы афганского плена? Эта дикая воющая в предвкушении наслаждения толпа разъярённых грязных душманов, срывающих с меня одежду? Почему я не содрогаюсь от воспоминаний о том, как меня вывели на пустырь за кишлаком, где криво торчал из песка высокий и толстый деревянный кол, уже пропитанный до черноты чей-то чужой кровью и облепленный со всех сторон жирными зелёными мухами? А ведь на этом колу я должна была медленно и мучительно умирать несколько часов, корчась от невыносимой, просто нечеловеческой боли? Может, потому, что внутренне я была готова вынести всё это? И почему, наконец, мне никогда не снится Егор, мой спаситель и единственная любовь, опора и надежда всей моей никчёмной жизни? Не знаю. Я затушила сигарету и, запахнув поплотнее халат, повернулась к двери. Кто-то деликатно постучался в палату. Это точно не врач и не медсестра. Те после первого негромкого стука, а то и без него, сразу входят в палату, как к себе домой. А сейчас дверь всё ещё оставалась закрытой, там ждали разрешения войти. Честно говоря, сейчас мне видеть никого не хотелось, но я всё-таки собралась с силами и негромко сказала:

— Войдите.

Осторожно и бесшумно приоткрыв дверь, в палате возник генерал. В ослепительно белом, до хруста накрахмаленном халате, накинутом поверх парадного мундира и с огромным букетом цветов в руках. И широкой добродушной улыбкой на лице.

— Уж не свататься ли он ко мне заявился в таком виде, — мелькнула у меня совершенно шальная мысль.

— Привет, Наташа, — нерешительно поздоровался со мной начальник и виновато кивнул на цветы, — куда можно поставить?

— Здрасьте, — односложно и, возможно, не совсем вежливо, буркнула я и, взяв букет в руки, вышла в санузел, чтобы налить в трёхлитровую стеклянную банку воды. Водрузив импровизированную вазу с цветами на стол, я протянула начальнику руку.

— Ну ты как тут? — Ответил он на моё рукопожатие.

— Нормально, — пожала я плечами. — Жива вроде. Хотя ещё несколько дней назад врачи были в этом совершенно не уверены. Да и я тоже. А сейчас, как видите, прогресс налицо. Какие новости в отделе?

— Ну раз ты говоришь, что чувствуешь себя хорошо, то можно и новости сообщить, — издалека начал генерал.

— Да уж. После последних событий меня трудновато будет чем-либо удивить, — улыбнулась я, — так что давайте не стесняйтесь. Выкладывайте.

— И всё-таки я попробую, — генерал открыл портфель и протянул мне алого цвета кожаную папку, — думаю, это должно несколько поспособствовать твоему скорейшему выздоровлению.

Я без интереса открыла твёрдый переплёт и пробежала написанное глазами. Потом закрыла папку и положила на прикроватную тумбочку:

— Спасибо, — приказ о присвоении мне внеочередного звания «подполковник» не произвёл на меня должного впечатления, по крайней мере, такого, на которое явно рассчитывал мой начальник. — Товарищ генерал, разрешите, учитывая, как утверждают медики, «стабильно тяжёлое» состояние поощрённой, то есть меня, я не буду вскакивать с кровати, принимать стойку «смирно» и кричать на весь госпиталь: «Служу России»?

— Тебе можно, — улыбнулся генерал, — тем более это ещё не всё. — С этими словами он опять полез в свой портфель и, как Дед Мороз из новогоднего мешка с подарками, на этот раз извлёк оттуда бархатную коробочку красного цвета и тоже протянул мне.

— Надеюсь, это обручальные кольца? — Глупо пошутила я.

— У вас, у женщин, одно на уме. Открывай, открывай, — поторопил меня генерал.

Я чуть приоткрыла футляр. В крестообразном углублении на алом бархатном ложе тускло отливал серебром орден «Мужества», очень напоминающий по форме мальтийский крест. — Это тоже мне? — удивилась я.

— Тебе, Ростова, кому же ещё. Ты у нас одна такая в отделе оказалась стойкая и героическая.

— Товарищ генерал, а тем ребятам, которые были со мной… — голос у меня неожиданно сорвался, и я замолчала.

— Все сотрудники, — голос генерала неожиданно приобрёл торжественные интонации, — которые были в твоей группе, награждены посмертно. Родственникам ордена уже вручили. Подполковнику Пустому я хлопотал о присвоении звания Героя России, но, — развёл руками генерал, — утвердили тоже «Мужество» — посмертно. Так что вот так. Ещё могу тебе сообщить, что все обнаруженные тобой в развалинах крепости музейные экспонаты уже вернулись в Россию. Группа «Каскад» сработала. Высадились, забрали груз и вернулись без потерь. Как говорится, без шума и пыли. Конечно, во многом благодаря твоим инструкциям. Кстати, с ними летал и Суходольский. Я не хотел отпускать, но он настоял. Вот так.

— Вы сказали, что они забрали груз, а тело подполковника Пустого нашли?

— Тело подполковника Пустого ребятам тоже удалось эвакуировать. Вчера были похороны. Он погребён на своей родине в Петрозаводске. Я отправил туда, проводить его от всех нас в последний путь, Суходольского. И ещё, не знаю, интересно тебе или нет. Бывший генерал-майор Бондарь арестован и сейчас находится под следствием в Лефортовской тюрьме. Со вчерашнего дня он начал сотрудничать со следствием. Вовсю даёт показания.

— А из Белоруссии новостей нет? — с надеждой спросила я.

— Понимаю твоё беспокойство, — кивнул генерал. — Я попросил белорусских коллег докладывать мне о ходе следствия каждый день. Но пока порадовать мне тебя нечем. За время, пока ты бродила с автоматом наперевес в Афганских горах, ничего существенного им нарыть не удалось. Твоя подруга как в воду канула. Похитители так и не проявились. Мы со своей стороны тоже объявили гражданку Лурье в розыск. Поставили «сторожевик». Дали ориентировку в Интерпол. Пока глухо. — развёл руками генерал.

— А на квартиру к Томке ездили? — внезапно проснулся во мне инстинкт «опера».

— Пока нет, — растерялся генерал.

— Я думаю, необходимо послать к ней на квартиру оперов и экспертов. Посмотреть записные книжки, ежедневники. Компьютер, наконец. Возможно, какая-никакая зацепка, а появится. Пускай эксперты проверят её электронную почту и выяснят, откуда вёл с ней переписку Базиль. Возможно, удастся зацепиться именно с этой стороны.

— Сделаем, — кивнул генерал.

— Товарищ генерал, а скажите, — решила я воспользоваться моментом, — а мне после выписки из госпиталя отпуск полагается?

— Конечно, милая моя, ещё как полагается. Я тебе путёвку в такой санаторий устрою! Там и номера отдельные, и доктора самые лучшие, а кормят как… в лучших ресторанах мира так не готовят. Туда генералов-то не всех пускают. Так что отдохнёшь, как белый человек, наберёшься сил. Потом ещё спасибо старику скажешь.

— Товарищ генерал, а где этот ваш самый лучший санаторий находится?

— Под Сочи, конечно. Так что, только представь себе…

— А я слышала, что в Белоруссии сейчас самые лучшие санатории…

— Ростова, ты опять за своё? — нахмурился Тарасов, — Даже думать забудь! Запрещаю!

— Вы запрещаете мне лечиться и отдыхать? — ехидно поинтересовалась я.

— Не строй из себя дурочку. Тебе это абсолютно не идёт. Ты же прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— В таком случае мне не совсем понятно, как вы можете мне запретить заниматься тем, чем я хочу в свой законный отпуск? Хотите отправить меня в Сочи? Пожалуйста! Только я ведь всё равно оттуда уже на второй день сбегу. И вам это известно не хуже, чем мне самой. А устроив мне отдых и лечение в Белоруссии, вы всегда будете знать, где я и чем занимаюсь. Логично?

— Я над этим подумаю, — недовольно проворчал генерал и сразу засобирался, — ладно, выздоравливай, об этом всё равно пока что ещё рано говорить. Завтра должен вернуться из Петрозаводска Суходольский. Сразу пришлю его к тебе. Чего-нибудь с ним передать? Сока там или, может, фруктов?

— Суходольского? — А почему Егор ни разу ко мне не приехал? — я почувствовала, как нестерпимо запершило в горле.

— Видишь ли, какая петрушка, Егор сейчас не в Москве, — уклончиво ответил генерал, — ну ладно, не куксись. Тебе сейчас нельзя расстраиваться. Давай, держись, — оглянулся он уже у двери и торопливо вышел.

* * *

Суходольский, посетивший меня болезную на следующий день, заявился с самого утра с двумя огромными пластиковыми пакетами, до отказа набитыми соками и фруктами. Он, пыхтя под тяжестью своей ноши, прошёл в палату и с явным облегчением свалил продукты прямо на пол около гудящего и уже который день действующего мне на нервы своим тарахтением, пустого холодильника. Потом, кряхтя и усиленно изображая смертельную усталость, подошёл к кровати. Я же так и продолжала лежать, не потрудившись встать при его появлении. — Чай не генерал, пока, — решила я, — чтобы целый подполковник, то есть я, вскакивал с постели.

— Приветик, — Суходольский бесцеремонно плюхнулся на кровать рядом со мной, отчего пружины моего казённого спартанского ложа отчаянно скрипнули. — Я смотрю, ты уже вовсю идёшь на поправку? — я кивнула головой и протянула руку:

— Привет. Как слетал?

— Ну как, нормально. Проводил твоего погранца в последний путь. И сразу обратно. Тебя повидать.

— Я тебя не про Петрозаводск спрашиваю, — еле слышно прошептала я.

— Так ты про Афган? — сразу оживился Суходольский. — Слушай, мать, вот это была командировочка, доложу я тебе. Давно уже так не отрывался. Ребята попались мировые. Волкодавы мать их. И главное, всё прошло, не поверишь, прямо как по маслу. Но это всё исключительно благодаря тебе. Ты очень точно обозначила маршрут, поэтому не отвлекались. Единственное, но это строго между нами, — заговорщически понизил голос Суходольский, — я уговорил ребят заглянуть в тот кишлак, где тебя держали.

— Ну и как? Заглянули? — без интереса спросила я, и так зная наперёд всё, что произошло в этом несчастном кишлаке после того, как там прогулялись ребята из «Каскада».

— Прошлись гребёнкой, как учили. Я лично двоих завалил, — хвастливо заявил Суходольский. — Вот этими самыми руками! — от его слов мне сразу, не знаю почему, стало тошно. — Вообще-то, супротив нашего спецназа, — не унимался Суходольский, — все они там сявки голозадые. Даже выстрела ни одного сделать не успели.

— А вы?