Сердечные истории

Я ворвалась в квартиру, все еще подспудно ожидая вдохнуть сладкий гашишный дым, споткнуться о пустые бутылки и встретиться лицом к лицу с нахальной ухмылкой Гордона. Или столкнуться с одной из его случайных девиц. Но в первую секунду мне показалось, что квартира пустая. Тишина, затхлый запах, никакого движения. Пустой диван в гостиной, развороченная кровать в спальне… Может быть, уехал к родителям? Как-то воспользовался связями и вырвался из охваченного болезнью города? А я-то, дура, выломала дверь в его квартиру. Ну, теперь мне точно сидеть, он, не задумываясь, добавит этот факт в копилку моих подлежащих суду страшных прегрешений.

Не знаю, как я догадалась заглянуть в ванную. И, распахнув дверь, в ужасе замерла на пороге. Он лежал на полу, ничком, разбросав тонкие хрупкие руки. Чуть в стороне валялась открытая бутылка с водой. Поначалу мне показалось, что он умер, что я не успела… Вскрикнув, я рухнула на колени, прикоснулась к нему… И отдернула пальцы – такой жар исходил от его тела. Жив! Он жив! Только очень плох. Должно быть, пошел умыться и потерял сознание.

– Очнись, Гордон! Пожалуйста!

Я попыталась перевернуть его на спину, с трудом перевалила его вдруг ставшее очень тяжелым тело. Котенок высунул мордочку из ворота куртки, и я шикнула на него:

– Сиди тихо! Сейчас не до тебя! Давай же, Гордон! Ну?

Через несколько минут мне стало ясно, что в чувство привести его не удастся. Больше того, что я зря теряю время – нужно срочно звонить в «Скорую».

Я выскочила из ванной. Сосед, который помог мне попасть в квартиру, конечно, уже сбежал, не желая контактировать с зараженным. Я заметалась по комнате. Мне нужен был паспорт Гордона и его медицинская страховка. Каким-то образом я догадалась пошарить на полке и там нашла и документы, и страховку, вложенную в обложку паспорта. Оставалось лишь найти в ней номер, по которому можно вызвать «Скорую».

В машине он ненадолго пришел в себя. С трудом поднял голову, обвел мутными, будто затянутыми тем самым туманом, что окутывал улицы во время моего к нему пути, глазами салон. Затем увидел меня и попытался что-то сказать. Врач отвел от его лица кислородную маску, и он едва слышно просипел:

– Это ты?

Позади было мучительное ожидание врачей, растянувшееся, как мне казалось, на вечность, когда я сидела на полу и держала его за недвижимую, пылающую в моих ладонях руку. Позади разговор с врачом, в котором я трясла перед ним своей справкой с результатами анализа и требовала, чтобы меня тоже взяли в больницу, разрешили стать донором плазмы для Гордона.

– Я видела его страховку, я знаю, что у вас одна из самых передовых больниц. Ведь вы делаете такую процедуру? Делаете переливание?

– Делаем, но… Нужно еще, чтобы группы крови совпали.

– У нас совпадают.

Это я знала еще с тех недолгих времен, когда мы были вместе.

– Кто вы ему? Родственница? Жена? – спросил врач, разглядывая меня с легким изумлением.

И я, хмыкнув, ответила:

– Я женщина, с которой он судится.

Все это было позади, мы уже были на пути в больницу.

Через несколько минут Гордона должны были поместить в реанимацию, а меня отправить на срочные анализы на ВИЧ и еще какие-то инфекции. А после, убедившись, что я ничем не больна, взять кровь, антитела в которой могли спасти его. Теперь я могла почти спокойно разглядывать его осунувшееся от болезни прекрасное лицо, с которого внезапно сошел налет насмешливого высокомерия. Он будто бы помолодел от страданий и казался мне теперь хрупким, прекрасным юношей, еще не испорченным славой и разгульной жизнью. Мой бедный мальчик! Только живи, только живи…

– Это ты? – хрипло выговорил он.

– Нет, не я. Тебе показалось, – мягко ответила я.

Я знала, что, увидев меня рядом с собой, он не обрадуется, не поблагодарит меня за то, что пришла ему на помощь. В памяти еще живо было, как он кричал на меня в полицейском участке, где нам довелось вместе провести ночь, срываясь с великолепного баритона на визгливый контратенор. Да, в общем, и все другие события последних полутора лет никак не способствовали тому, чтобы я, русская писательница, оказалась в квартире турецкого актера, который подал на меня в суд. Более того, схваченная за руку буквально на месте преступления, я бы сама по себе явилась доказательством всех тех преступлений, которые Гордон мне приписывал: преследований, вторжения в частную жизнь и так далее. Нет, мне точно не место здесь, рядом с ним.

В больнице Гордона сразу же погрузили на каталку и спешно повезли по коридору в сторону палаты реанимации. Меня же отправили в другое отделение и в следующий час тыкали иглой в палец, в вену. Готовили мои анализы и, наконец, убедившись, что все в порядке и моя кровь подойдет, отправили на процедуру. Мне не хотелось оставлять о себе никаких данных, но, конечно же, медсестра обязана была все зафиксировать, и мне пришлось назвать себя и предъявить паспорт.

Когда все было кончено, медсестра предложила мне отдохнуть в палате до утра, но я покачала головой.

– Нет, извините. Мне пора.

– Но вам же может стать плохо! Не вставайте! – испуганно запричитала она, увидев, что я достаю из вены катетер и поднимаюсь с койки.

– Со мной все будет в порядке, – заверила я.

Вышла в коридор и подобрала с банкетки куртку.

Я знала, что к утру Гордон, скорее всего, придет в себя и ему скажут, чью плазму ему перелили. Представляла, как его лицо, бледное, осунувшееся, исказит гримаса отвращения. Как в его затуманенных болезнью аквамариновых глазах мелькнет страх, который, несомненно, руководил всеми его действиями последние полтора года. Я до сих пор не могла понять, какие чувства испытывала к этому надменному, избалованному женским вниманием турецкому мальчишке, но одно знала точно: я не хотела, чтобы он меня ненавидел.

Но он ненавидел меня и презирал. За тот животный ужас, что приходил к нему с мыслями обо мне, за то, что ему пока так и не удалось меня сломать, прилюдно унизить и осудить. Эта ненависть не давала ему спокойно выходить из дома, заставила забросить кино, и само это невозможное больное чувство, и страх, и ложь, в которой он запутался, передавались и мне. Я до сих пор чувствовала все, что он переживал, до сих пор знала его так же хорошо, как себя.

Он был близок мне, как никто другой. Враг, которого я давно простила, ради которого была готова рискнуть жизнью. Наверное, по неизвестной причине я чувствовала себя виноватой перед ним, хотя должна была бы ненавидеть еще страшнее и глубже, чем он меня. Но сегодня, видя его, больного, хрипло вдыхающего воздух, я не испытывала к нему больше ни злобы, ни ненависти, ни обиды. Единственное, чего бы я не хотела, это видеть на его лице гримасу злобного отвращения, когда он проснется. Я хотела забыть все это и, наконец, освободиться и от него, и от своей больной привязанности к нему. Оставить его здесь живым, здоровым и все еще очень молодым. Слышать его гневные выкрики в мой адрес – нет, это было бы слишком. Я хотела сохранить свое едва зажившее, переставшее кровоточить сердце. Для литературы, для творчества, для себя самой. В конце концов, я все еще была молода и у меня была впереди целая жизнь.

Я спустилась вниз. Молодая администратор из приемного покоя, с которой мы уже общались двумя часами раньше, улыбнулась мне:

– О, вы уже закончили? – спросила она по-английски. – Остались бы до утра, сейчас и до дому-то не добраться.

– Спасибо, я справлюсь, – поблагодарила я. – А как?..

– Прекрасно, – не дослушав, объявила она. – Выпил целое блюдце молока. Проголодался, бедняжка. Чувствую, вырастет огромным котярой.

Она нырнула куда-то во внутреннюю дверь и вынесла мне котенка, которого я оставила тут, внизу, когда прибыла в больницу, попросив присмотреть за ним.

Насытившийся и пригревшийся, тот сонно посмотрел на меня, но не стал возражать, когда я взяла его в руки и уже привычно шмыгнул под куртку.

Если полиция привяжется на улице, – решила я, – скажу им: «Кот сбежал, выходила искать. И вот нашла. Несу домой».

– Все хорошо, – сказала я котенку. – Теперь все хорошо. Я с тобой. Мы больше не одни.

Котенок заерзал у меня в руках, вскинул мордочку и посмотрел на меня глазами человека, с которым я сегодня попрощалась навсегда.

– Куда же вы с ним? – спросила администратор. – Ведь вы приезжая, тяжело, наверное, будет с животным. Может, оставите его здесь, при больнице? У нас тут еды много, не пропадет.

– Спасибо, – усмехнулась я ей в ответ. – Но мы своих не бросаем.

Алена Макеева

Лестничная клетка

В доме номер 48 по улице N в городе М на первом этаже старенькой хрущевки жила древняя старушка Степанна. Сколько ей лет, толком не знал никто, но то, как она смотрела в кухонное окно в неизменном белом в голубой цветочек платочке, сегодня уже изрядно потрепанном, как и сама хозяйка, помнила даже соседка Нина тридцати пяти лет.

– Опять дебил этот курит прямо в окно, – громко выругалась Нина, хлопнув форточкой, глядя на соседа на лавочке.

– Да пошла ты, – не менее зло выругался парень лет тридцати и специально выпустил облако дыма в окно первого этажа.

– Карантин! Гулять нельзя вообще-то, – еще больше разозлившись, через окно закричала Нина.

– Молодым этот ваш вирус не страшен. А вы передохнете – не жалко, – ругнулся Влад, раздраженно почиркал зажигалкой, которая не сработала, выкинул и лениво поплелся в сторону магазина.

– Нина, хватит орать, уши закладывает! – крикнула мать Людмила на дочку.

– Ой, ты еще со своими нравоучениями, достали все, – отмахнулась Нина от матери и с остервенением стала помешивать суп, – скорее бы на работу уже, сил нет дома сидеть, – бубнила она себе под нос.

– Так, посчитала? – сурово обратилась Нина к всхлипывавшей рядом восьмилетней дочке.

– Да, тринадцать минус восемь ровно пять, – промямлила та.

– А с первого раза нормально считать не можешь? Как же достало это дистанционное обучение, можно подумать, мне заняться больше нечем, как только стоять тут с тобой, уроки делать.

Девочка глубже вжала голову в плечи.

– Дальше считай, че затихла, – скомандовала мать и вернулась к плите.

– Хватит на Веру орать, посчитает, – вмешалась мать Нины, пенсионерка Людмила, родившаяся и выросшая в этом доме.

– Я смотрю, ты многому ее научила за первый класс, пока я горбачусь вам на пропитание, – швырнула та ложку. – Ни благодарности, ни черта от вас не дождешься.

– Я вообще-то и на свою пенсию проживу, заслужила как-никак, – заступилась за себя некогда красавица Людмила, – а ты б лучше за собой следила, а то мужа довела, что он сбежал от тебя, дочь вечно плачет. – Бабушка обняла девочку.

– Ах ну да, это ж я во всем всегда виновата! – вспылила Нина. – А может, у меня просто жизнь скотская, поэтому и характер такой?! Ты вон ни дня не работала, на папиной шее сидела, – кинула она матери обвинение. – А мне батрачить приходится с утра до вечера.

– Ой, – отмахнулась мать и вывела всхлипывающую внучку. – Все нервы ребенку измотала за две недели, пока дома сидишь.

– Ты мне тоже изматывала, и ничего, выросла, – крикнула Нина вдогонку матери и с отчаянием швырнула ложку в раковину. – О, явился не запылился, – пробубнила Нина, глядя в окно на соседа.

– Добрый день, Герасимов Валентин Вениаминович, – представился участковый. – Что делаете на улице? Почему без маски? – остановил молодого человека полицейский.

Нина с интересом подскочила к окну и с явно нескрываемым удовольствием наблюдала картину:

– Допрыгался, мажор!

– Знакомы, – буркнул Влад участковому. – Маски пусть больные носят, а я здоров, – без удовольствия протянул он и выкинул сигарету, – в магазин ходил.

– А без алкоголя никак? На вас и так куча жалоб в отделении, может, хоть карантин без происшествий и дебошей проведем? – глядя на торчащую из кармана худи бутылку, поинтересовался участковый, которому не раз жаловались соседи, в основном Нина, конечно, по поводу громких вечеринок дома у парня или шумных компаний под окнами.

– Валя, милок, – раздался в форточке голос старушки с первого этажа, – так это я попросила его хлебушка мне купить.

Участковый и Влад с одинаковым недоумением повернулись на старушку.

– Не было, наверное, моего, да? – подыграла Степанна парню.

Тот, обалдев, достал из-за пазухи батон белого хлеба и помахал в окно:

– Купил, – сдавленно выдал он.

– Вот спасибо, внучек, – улыбнулась почти беззубым ртом старушка.

– Степанна, – переключился участковый на старушку, – вам выходить нельзя, звоните, я кого-нибудь в магазин отправлю, ясно?

– Да что ж мне гонять-то тебя, милок?! Я сама уж потихоньку…

– Карантин, а заболеете, не дай бог, – не унимался участковый.

– Да меня никака зараза не берет, сто лет уж скоро, – усмехнулась старушка.

– Ну что за человек, а, – махнул рукой полицейский, – ни дети к ней не ездят, ни внуки, еле ходит, а все – сама. Тихо тут, понял? – грозно глянул он на парня с батоном в руке и пошел дальше.

Влад заглянул в окошко, Степанна лишь улыбнулась и, как всегда, уставилась куда-то в даль, как будто бы смотрела интересную передачу по ТВ, а не на пустую улицу. Парень сел на лавочку, отхлебнул из бутылки и чиркнул спичкой, чтобы зажечь очередную сигарету.

– Тьфу ты, – выругалась Нина, – опять курит, подонок малолетний. Жалко, тебя в ментовку не засадили, – крикнула он так, чтобы сосед точно услышал.

– Да пошла ты, – получила привычное в ответ.

– Живешь тут без году неделю, а достал уже как черт, – ругнулась Нина напоследок.

– Милок, – услышал парень голос старушки, – если не жалко, дай пару спичек, а то коробок пустой, второй день даже чаю попить не могу. Давление скачет, в магазин не дойду никак.

Влад завис, но отказывать не стал. Пока старушка еле открыла окно, он успел докурить сигарету. В кухне со старым ремонтом, но чистой, что удивило Влада, обстановка была бедная: древний холодильник, такой стоял когда-то и у его стариков, кажется, «Саратов», плита, шкаф, разделочный стол и столик на хлипких ножках под протертой клеенкой. На столе стояла банка кильки, ломтик хлеба, судя по всему последний, и чашка с водой.

– Вот спасибо, внучек, – протянула старушка дрожащую, сморщенную руку в окошко, чтобы взять коробок, который Влад достал из целой упаковки. – Будет мне на ужин, – кивнула она на стол, – чай, а не водичка. Красота, – улыбнулась она довольно. – Спасибо.

Влад кивнул и с неприятным чувством то ли от столкновения со старостью, то ли от ее жуткой бедности поскорее пошел к двери.

– Спички-то, спички, – засуетилась старушка.

– Оставьте себе, бабуль, у меня пачка, – отмахнулся Влад и скорее скрылся в подъезде.

* * *

Зайдя в свою роскошную трешку, особенно по меркам бабкиной халупы, Влад поспешил на кухню, где его ждал заказанный в ресторане ужин, бросил спички и хлеб на стол. Плеснул в бокал коньяк, распаковал еще дымящееся жаркое из баранины, плов, три хачапури, лобио, цыпленка табака и пхали. По кухне разнеслись аппетитные ароматы. Пообедать Влад не успел, много работал, а от кофе уже кишки сводило. Предвкушая пиршество, он достал из пакета свежую зелень и овощи – комплимент от ресторана.

– Лучше б вина дали, – недовольно сел он за стол, крутанул бокал с коньяком, глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом, сделал большой глоток и, прокатив по рту, просмаковал обжигающий напиток. Влад сделал медленный выдох, наслаждаясь растекающимся по горлу теплом, и, уже довольный, потянулся за цыпленком. Неловким движением он задел брошенную упаковку спичек, уронив на пол, и, недовольно выругавшись, нагнулся, чтобы поднять. Влад всегда держал несколько коробков про запас, зажигалки для плиты имели свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, да и дед Влада – заядлый грибник – учил, что с собой всегда должны спички – мало ли.

Правду говоря, коньяк Влада научил пить тоже дедушка, у которого тот гостил каждое лето на даче. Иваныч, как звали деда в садоводстве, был рукастый мужик, вечно всем помогал, что-то чинил. Сам построил дом, баню и Владика приучал работать и руками, и головой. Благодаря связям деда внук поступил в МИФИ – престижнейший вуз и занимался кибербезопасностью, открыл собственный бизнес еще в институте и неплохо устроился в жизни. Планировал вот в Черногорию лететь, там у него дом, да застрял в Москве на карантине, в окружении соседок-кукушек.

Дед всегда учил Влада уважать старость, помогать тем, кто слабее, не кичиться достижениями, но признавать свои успехи. В 18 лет на день рождения, который традиционно праздновали на даче, потому как Влад родился в начале августа, дед налил внуку мужской напиток:

– Что ты за мужик, коли выпить не умеешь! – строго высказался он на протесты сына – отца Влада.

Следующей зимой деда не стало, поскользнулся на морозе, сломал шейку бедра и операции не перенес.

– Ну зачем он пошел в метель в магазин этот, – сокрушалась мама Влада на похоронах. Внук знал ответ, но молчал – в тот вечер дед попросил Влада приехать, сходить за продуктами:

– Даже спичек дома нет, чаю согреть, – сокрушался дед.

Но Влад, сославшись на срочный зачет, укатил с друзьями в клуб, пообещав заехать завтра.

Рассыпанные спички напомнили ему и скудный обед старушки. Влад недовольно покачал головой, он всегда считал, что о стариках должны дети заботиться. Он залпом допил коньяк, чтобы заглушить воспоминания. С тех пор как умер дед, алкоголь и вечеринки стали для Влада привычным способом «прятаться» от преследовавшего его чувства вины, хотя особо и не помогало.

Жадно оторвав ножку, Влад откусил сочный кусок курицы со специями из любимого грузинского ресторана, облизнув стекающий сок с нижней губы. Правда, вместо привычного наслаждения, почувствовал укол совести. Бабка с килькой никак не шли из головы.

– Да е-мае! – выругался Влад.