Помоги проекту - поделись книгой:
В своих работах Вы постоянно подчёркиваете преобладающую роль церкви в развитии русской культуры, хотя она была всего лишь её частью, причём в эпоху домонгольской Руси частью весьма скромной. Полностью отрицая наличие какой-либо литературы в древней Руси, Вы утверждаете, что: «Литература возникла внезапно. Скачок в царство литературы произошёл одновременно с появлением на Руси христианства и церкви, потребовавших письменность и церковной литературы»[51]. А чуть позднее, в другой работе: «Христианство было первой областью духовной жизни человека, которая не могла обслуживаться традиционным фольклором»[52].
Утверждение, прямо скажу, смелое: как же тогда рассматривать все остальные литературы древнего мира, в том числе стран Азии и даже Америки, возникшие и развивавшиеся до появления христианства? И как древнерусское государство существовало до 988 года со всеми своими институтами — развитой городской цивилизацией, дипломатией, требовавшей письменности, международной торговлей, архитектурой, классовым обществом, товаро-денежными отношениями, развитым ремесленным производством и сельским хозяйством, рассчитанным на рынок? Всё это тоже обслуживал «фольклор»? Что же общего тогда имеют эти утверждения с наукой?
Но вернёмся к «Слову о полку Игореве».
Повторяю, я — историк, и древнерусский текст в данном случае интересует меня как исторический документ, облечённый в художественную форму. Именно так рассматривали «Слово…» Н.М. Карамзин, М.П. Погодин, С.М. Соловьёв, В.О. Ключевский, М.Д. Присёлков, А.Н. Насонов, М.Н. Тихомиров, А.В. Арциховский, А.В. Соловьёв, М.П. Алексеев, А.Г. Кузьмин, Б.А. Рыбаков, а вслед за ними и многие другие историки, которым я следовал в своих разысканиях и которых назвал на страницах повести. Вот почему Ваши упрёки носят «надуманный характер». Если для Вас «Слово…» — «прежде всего художественное, литературное произведение» (с.98), то для меня и моих предшественников это ещё и документ, подлежащий такому же анализу и толкованию, как статьи «Повести временных лет», как исторические повествования древней Руси, как скандинавские саги и эпические песни тюркских народов.
По тому, что Вы пишите о древней Руси, видно, как Вы далеки от истории. Вы или не знаете, или сознательно игнорируете такие работы последних лет Б.А. Рыбакова как «Киевская Русь и русские княжества XII–XIII веков»[53] и «Язычество древних славян»[54], или А.Н. Сахарова «Дипломатия древней Руси»[55]. В противном случае Вы не ссылались бы в качестве единственного авторитета на давно устаревшую работу В.Л. Комаровича[56] и не утверждали бы господство родового уклада в среде правящей верхушки развитого феодального государства (с.95–96), каким была Русь в XII веке. Утверждать, что в то время князь «был князем постольку, поскольку… следовал политике своего деда-родоначальника» (там же), — значит игнорировать всё, что достигнуто к настоящему моменту отечественной исторической наукой.
Как видите, мы с Вами не просто специалисты разных областей науки: мы принадлежим ещё к сторонникам разных методологических концепций в изучении и освещении истории и культуры России.
Может быть этим следует объяснить то раздражение и нетерпимость, которые звучат в Ваших статьях? Иначе почему такая неприязнь к литературному произведению, призванному пробудить интерес читателей к прошлому нашей страны, показать, что оно гораздо более интересно и богато, чем мы ещё недавно думали, подтолкнуть пытливую мысль к дальнейшим поискам и открытиям?
Я давно слежу за Вашими работами, многое в них мне представляется глубоко неверным и прямо порочным, но если это касается только науки, я считаю, что каждый исследователь имеет право на свою точку зрения. Иное дело, когда учёный со страниц массового издания начинает проповедовать обскурантизм и отстаивает своё исключительное право определять, кто и чем может заниматься в науке, разделяя людей на имеющих научные звания и на не имеющих их, «простых любителей», как выразились Вы за «круглым столом» «Литературной газеты». Это — оскорбительно. Кстати, разве кто-то из этих «простых любителей» поставил под сомнение подлинность «Слова о полку Игореве»? Нет, скептиками всегда выступали учёные высоких рангов, те самые «специалисты», которым только и разрешаете Вы заниматься историей и литературоведением! Так от кого же требуется «Слово…» защищать?
Я был бы искренне признателен Вам, господин Лихачёв, если бы в своей статье Вы указали на фактические ошибки, вкравшиеся в журнальный текст «Испытания „Словом…“», тем более, что, как автор, я знаю его слабые места, вопросы, на которые так и не удалось найти исчерпывающего ответа, сюжетные линии, не получившие нужного развития из-за ограниченности места в журнале… Для этого и нужна журнальная публикация, благодаря которой произведение проходит своего рода «обкатку», выносится на суд читателей. Вы же вообще уклонились от рассмотрения представленных мною фактов, подменив их Вашим «прочтением». И после этого поставили вопрос: «выдержал ли автор очерков это (т.е. „Словом…“ — А.Н.) испытание?» (с.99)
Что ж, мне кажется, я нашёл правильное название для своего произведения. Соприкасаясь с прошлым, с нашей историей и культурой, с её памятниками, со всем тем, чему «Слово о полку Игореве» стало своеобразным символом, каждый из нас проходит своего рода испытание — на зрелость, на подлинный патриотизм, который немыслим без интернационализма, на «национальную гордость великоросса» своим блистательным и суровым, только ещё открываемым прошлым. Выдержали ли это испытание мы с Вами — ответят наши читатели. Не замедлят ответить!
Я специально не заострял внимание на других статьях, подписанных Вами и Вашими сотрудниками и учениками (к чести последних, таких оказалось не много), поскольку они повторяют или развивают заданные Вами положения. Остановлюсь только на двух моментах Вашей статьи в «Литературной газете» от 28.08.1985 г. Там Вы утверждаете, что «А.Никитин считает, что в древней русской литературе вообще не было светских художественных произведений. Не менее слабы (? — А.Н.) „Моление Даниила Заточника“, „Поучение“ Владимира Мономаха… Основной принцип и художественный метод древней русской литературы, по Никитину — компилятивность».
Выше я привёл отрывок из своей повести, опровергающий первое утверждение, и цитату из Вашей работы — опровергающее второе. На всём протяжении повести я настойчиво говорю о существовании на Руси в X–XI веках развитой и богатой светской поэзии и литературы, тогда как Вы в своих работах утверждаете исключительно клерикальный характер древней письменности, например: «Любовная лирика, развлекательные жанры были на Руси до XVII в. только в фольклоре. Церковные же и различные сложные исторические жанры (как это понимать? — А.Н.) были только в литературе»[57].
Другой мишенью для Ваших нападок послужило предположение, что русский поэт XI века Боян был потомком болгарского поэта Бояна Симеоновича, переселившегося в Киев, возможно, во времена Святослава Игоревича, т.е. в 60–70-х гг. X века. «Откуда же началась в Древней Руси художественная литература? Оказывается, только из болгарской литературы. А.Никитин утверждает, что „Слово“ и своей художественной частью (? — А.Н.) обязано только Бояну, а Боян — переселенец из Болгарии, потомок царя Симеона», — пишете Вы. И опять выдаёте свои предположения — за мои.
Начну с того, что в урезанной Вами цитате из моей статьи в болгарском журнале «Обзор»[58] я писал о своём убеждении, что «Боян „Слова о полку Игореве“ — болгарин по происхождению, поэтому он сам и его творчество одинаково принадлежат Болгарии и Руси», потому как он «на своей новой родине мог сочетать поэтику древнерусского языка с богатейшей светской традицией Первого болгарского царства.» А это — не совсем то, что приписываете мне Вы, опять выдвигая и усваивая мне собственные Ваши положения.
Не я, а Вы постоянно утверждали «трансплантацию» византийской литературы на Русь через Болгарию: «Византийская литература не могла повлиять на русскую литературу, так как
Ну, а откуда же пришла литература на Русь?
Вы отвечаете однозначно: «Древнеболгарская литература, возникшая на век раньше других, легла в основу некоей общей для всех южных и восточных славянских народов литератур… До самого XVIII века у народов православного славянства существовали, как мы уже говорили, обширная общая литература и общий литературно-церковный язык» (там же, с.38).
Значит, в древней Болгарии литература могла возникнуть сама, а вот в древней Руси — нет? Выходит, что не я, а именно Вы, господин Лихачёв, настаиваете на экспорте литературы на Русь из Болгарии и Византии вместе с церковью; более того, отказываете нам до начала XVIII века в собственном литературном языке! Ну, а как же дошедшие до нас произведения светской литературы? Оказывается, в XI–XIII веках даже самые талантливые из них, в том числе и «Слово о полку Игореве», «отличаются младенческой незрелостью форм»[60]. А как же «совершенство»? Нет, это Вы утверждаете «гибридность» древнерусской поэзии[61], компилятивность работы автора «Слова…»[62], косвенно подтверждая мнение скептиков об источниках, послуживших основой для создания «Слова…»
Так кто же из нас «обедняет представление о культуре древней Руси»?!
В той же статье Вы бросаете мне обвинение: «А.Никитин объявляет „Слово о полку Игореве“ памятником болгарской литературы». Но где Вы могли это у меня прочесть? Нигде, потому что само по себе подобное утверждение абсурдно, а, стало быть, мне не свойственно, поскольку даже О.В. Творогов упрекает меня именно за «логику» и «здравый смысл»[63]. Наоборот, я утверждаю, что «Слово…» написано в летние месяцы 1185 года в одном из южнорусских городов «как отзвук ещё незатихших боёв» (7, 208). И даже более того: «Главным в наблюдениях филологов было то, что русский язык, которым написано „Слово…“ и который каждому неискушённому читателю представлялся „новым“ по своей близости к живому русскому языку, оказывался более древним, чем болгаризмы и церковнославянизмы, только производящие впечатление древности. Чистая русская речь лилась со страниц „Слова…“», — писал я в повести (6, 213). Вот почему, чтобы обмануть доверчивого читателя, Вы решили подсунуть ему цитату из моей болгарской статьи, где говорится о … 900-летии поэмы Бояна, которую, кстати сказать, я рассматриваю опять-таки в качестве произведения русской светской литературы, поскольку написана она была не на древнеболгарском, а на древнерусском языке, который Вы вообще отрицаете, была явлением русской поэзии и литературы (7, 208). А ведь Боян даже не был родственником автору «Слова…»! Зачем же выдавать белое за чёрное?
Но допустим на минуту, что человек, написавший «Слово о полку Игореве» именно в 1185 году, как я показал в статье, изъятой по Вашему настоянию из юбилейного сборника, оказался бы половцем, греком, болгарином, русином, хазарином или ещё кем-либо. Каждая из этих возможностей, кстати сказать, обсуждалась в науке. Что из этого следует? Только то, что перед нами безусловный факт русской литературы, созданный на превосходном русском литературном языке. А какие крови смешались в жилах его автора — вопрос никому не интересный.
Разве имеет какое-либо оценочное значение для поэзии А.С. Пушкина тот факт, что прадед великого русского поэта был эфиопом? Или то, что в жилах лучших представителей русской культуры XVIII–XIX веков неизменно оказывается татарская, польская, литовская, немецкая или французская кровь? Даже — шотландская!? В таком случае, из истории русской культуры следует исключить чуть ли не все имена её деятелей — митрополита Киприана за то, что он болгарин, Максима и Феофана за то, что они греки, Аристотеля Фиоравенти за то, что он итальянец, Феофана Прокоповича за то, что он белорус, Антиоха Кантемира за то, что он молдаванин, а с начала XVIII века — почти всех архитекторов, скульпторов, учёных, путешественников, не говоря уже о писателях, поэтах, государственных деятелях и так далее.
А знаете ли Вы, почему подобный националистический, если не сказать резче, подход к явления русской истории и культуры невозможен? Да потому, что с самых первых веков своего строительства Русь слагалась как многонациональное государство; слагалась на принципах интернационализма, разрушая племенные и языковые барьеры, стирая узкоместнические интересы, принимая в свою равноправную, дружную семью всех, кто приходил к ней с востока, запада, севера и юга. Даже — потомков тех ордынцев, которые её когда-то грабили и разрушали. И в противном Вы меня никогда не убедите! Не случайно и понятие «русь», «русский» с самых начальных времён распространялось — как принадлежность земле, обществу, государству — на всех жителей Русской земли…
Впрочем, не могу я разделить и другую излюбленную Вашу мысль, что литература древней Руси — «своеобразный средневековый собор, в строительстве которого принимали участие в течение нескольких веков тысячи „вольных каменщиков“ с их ложами и их подвижными, переезжавшими из страны в страну артелями».[64]
Как же Вы могли написать такое? Значит, всё — с чужого плеча? Полно! Не заезжие, не приезжие, — свои русские люди разных национальностей трудились над своим, кровным делом! Или не было на Руси, по Вашему, талантов, что надо было зазывать гастролёров? Да на каких же языках они писать могли, эти «вольные каменщики»? Что им было до радости и скорби земли Русской?! Нет, право слово, что-то это у Вас совсем неловко получилось…
И последнее. На с.92 своей статьи Вы обронили фразу, странность которой не оставляет меня в покое. Упрекая меня то в поэтической гиперболизации, то в «размывании текста», Вы написали, что «по его (т.е. моей. — А.Н.) воле мы (т.е. Вы „со товарищи“. — А.Н.) должны копаться (выделено мною. — А.Н.) в „Слове“.»
Почему — «должны»? Почему — «копаться»? Если Вам это неприятно, неинтересно, то зачем Вы этим занимаетесь? Оставьте эту радость другим, тем «простым любителям», о которых когда-то писал Е.В. Барсов, что они смотрели на изучение «Слова о полку Игореве» «не как на личное занятие, но как на дело историческое и как на подвиг своей жизни…»[65] Ведь «Слово…» действительно принадлежит всему народу, это не праздничный пирог, к которому можно допускать или не допускать желающих его отведать.
Почта «Нового мира» до сих пор приносит мне отклики людей разных профессий, любящих «Слово…» и понимающих его значение для нашей истории, культуры, нашего международного авторитета. Мне дороги эти письма, свидетельства признательности читателей, для которых, в отличие от Вас, мой детектив оказался не скучен и понятен. Я искренне благодарен им за обращённые ко мне слова поддержки и понимания, в особенности же за то, что, занятые своей работой и заботами, эти люди нашли время написать не деловое, а личное, совсем не обязательное для каждого из них письмо, чтобы высказать свои чувства и мысли. Впрочем, иного, по-видимому, и быть не могло.
«Слово о полку Игореве» всегда призывало к миру, к взаимопониманию между народами, к прекращению кровопролитий и междуусобиц, кстати сказать, следуя заветам Бояна, его «замышлению», то есть его идеям. Боян остаётся — пока — первым славянским поэтом, чьё имя дошло до нас, первым, кто поднял свой голос в защиту мира на земле. И я искренне горжусь, что ещё десять лет назад мне удалось во всеуслышание сказать об этом, вернув из небытия забвения замечательного поэта нашей древности, нашего соотечественника.
Поделиться книгой: