Помоги проекту - поделись книгой:
Их матерью, о которой нет ровным счётом никаких упоминаний в русских летописях, по утверждению некоторых генеалогов была дочь графа Этлера Дитмархенского, брак с которой, по тем же данным, был заключён Святославом в 1050 году. Жива ли она была в момент смерти Святослава, на много ли пережила его, какова её дальнейшая судьба — решительно ничего не известно.
С сыновьями Святослава тоже многое оставалось неясным. Относительно уверенно я мог говорить только о шести сыновьях. Игорь и Всеслав, по-видимому, были плодом каких-то недоразумений. Что касается Святослава Святославича, дело было сложнее. Упоминание его вместе с Олегом в «Слове…», казалось бы подтверждало его существование. Однако Святослав Святославович был решительно неизвестен никому из историков, кроме Татищева, упомянувшего его один раз в Тмуторокане под 1096 годом. Поэтому можно было предположить, что ссылку Олега разделил его сын, тоже Святослав, который умер в Чернигове в 1164 году. Прецедент таких ссылок в летописи отмечен: в XII веке Мстислав, внук Всеволода Ярославича, отправлял в ссылку в Византию русских князей с их сыновьями. Правда подозрение вызывала слишком долгая жизнь этого князя. Может быть с Олегом был другой, неизвестный нам его старший сын, тоже Святослав, умерший в молодости?
Но тут я обратил внимание на летописный текст под 1083 годом, где рассказывалось о возвращении Олега «из грек» в Тмуторокань и о том, что он казнил козар, бывших сообщников в покушении на жизнь его и его брата. Раньше я думал, что речь идёт о Романе. Но как могли тмутороканские козаре быть виновниками смерти Романа, убитого половцами неподалёку от Переяславля?
Стало быть, у Олега действительно был какой-то брат, который разделил с ним ссылку: во время отсутствия Олега в Тмуторокане сначала правил Ратибор, человек Всеволода, а потом схватившие его Давид Игоревич и Володарь Ростиславич, двоюродные братья Олега.
Был ли спутником Олега Святослав, упомянутый под 1096 годом?
Но где он был до этой даты и куда исчез потом? Где находились остальные братья Олега, о которых нам с достоверностью известно, что они были, — Давид и Ярослав?
Чем больше я размышлял над этим, тем вероятнее казалось, что здесь ещё одна ошибка, возникшая при переработке текста Бояна соответственно семейной ситуации Игоря новгород-северского, известной по более поздним источникам. Не Святослав, которого никогда, по-видимому, не было, (7, 198) а Ярослав Святославич, самый младший брат, «младая месяца», разделил заточение Олега в Византии! Вернувшись вместе с Олегом в Тмуторокан в 1083 году, он, как и другие Святославичи, оставшиеся в живых, появился на страницах летописи, только получив свой первый удел, — в том самом 1096 году, под которым В.Н. Татищев указал Святослава…
Что ж, всё сходилось, хотя кое-какие недоумения оставались. Так я не мог отделаться от мысли, что Роман выступил в один год с Борисом и Олегом. В противном случае нельзя было понять, почему Олег, бежавший в Тмуторокан к Роману после битвы на Нежатиной Ниве, не выступил вместе с ним в июле 1079 года? Потому что был схвачен козарами? Но тогда был бы схвачен вместе с ним и Роман. А Олега схватили уже после гибели Романа. Летопись особо подчёркивает, что именно в результате ареста Олега Всеволод посадил в Тмуторокан своего посадника Ратибора, чьи печати хорошо известны археологам.
С другой стороны, если предположить, что Роман выступил первым с задачей взять Переяславль в отсутствие Всеволода, то остаётся совершенно непонятным, как, где и почему произошла битва на Сожице (она же Оржица) 25 августа 1078 года, когда Всеволод понёс поражение от Бориса и Олега. Но тут уж я не видел никакого объяснения. Проще было верить каждой букве летописи, поскольку оказывалось невозможным проверить ни дату смерти Святослава, ни остальные события, от которых можно было вести отсчёт годам…
Единственное, что я мог ещё добавить в расшифровку сна Святослава, — своё толкование выражения «время бусово», оказавшееся в одной из строф Бояна.
Начиная с 1876 года, когда во Львове вышло обширное исследование профессора О.Огоновского о «Слове…», постепенно утвердилось мнение, что «бусово время» — «время Боза, или Боса, короля антов». Согласно сообщению готского историка Иордана во второй половине IV века нашей эры остроготы под руководством их короля Амала Винитария вторглись в земли антов-славян и распяли короля их Божа (Бооза) с сыновьями и семьюдесятью старейшинами. А.А. Шахматов поддержал мнение Огоновского; окончательно утвердил его в науке академик Б.А. Рыбаков. Получалось, что готские девы в песнях своих поминали имена не своих славных королей, того же Амала Винитария, а имя антского короля, которого вряд ли знали и по поводу которого филологи утверждали, что мнимое собственное имя Бож — всего лишь искажённое славянское «вождь», ибо никаких королей у антов в то время, естественно, не было. Но даже если Бож существовал, вряд ли о нём пели готы. Это всё равно, как если бы болгары в своих героических песнях воспевали не национальных героев, а тех турок, которые их покорили, на Руси пели бы «время Батыево», а немецкие псы-рыцари воспевали бы «время Александра Невского».
Несчастный Бож переходил из одной работы в другую и конца этому не было видно. Игорь шёл к Тмуторокану, а готы-тетракситы жили на южном берегу Крыма, они «звенели русским златом», потому что половцы именно им продавали драгоценности, награбленные на Руси, — и так далее, и тому подобное. Оссу громоздили на Пелион, и никто почему-то не вспомнил о готах, живших в южном Подунавье, куда в набеги на болгар и Византию постоянно ходили половцы. Никто не вспомнил и о том, что некогда готы были морским народом, а буса — название определённого типа военного судна, распространённого с древности вплоть до XVIII века.
В сочетании «время бусово» заключался один из тех типичных кеннингов скандинавской поэзии, на возможность нахождения которых в тексте «Слова…» указывал Д.М. Шарыпкин.
«Время бусово» означало всего лишь «время виков», эпоху морских набегов, когда морские пираты-готы грабили черноморские берега, Подунавье и совершали набеги на Русь. Об этих славных временах, временах побед, а не поражений, временах героев и королей, пели готские девы, звеня «русским златом», вероятно усматривая в смерти Романа, Изяслава и Бориса своеобразное отмщение за былое поражение Шарукана.
Объяснение было логичным, но очень уж неожиданным, тем более что подобный же кеннинг я видел и в «бусовых вранах», тех самых, которые «неслись к синему морю» во сне Святослава. «Ворон бусы» означал всего-навсего воина, то есть викинга, поскольку складывался он из образа «мужа битвы», воина, синонимом которого был ворон, и корабля — бусы. Всё это объясняет, почему я так обрадовался, прочитав несколько лет спустя великолепную по свежести мысли заметку М.А. Салминой в (7, 199) очередном томе «Трудов Отдела древнерусской литературы». Исследовательница давала точно такое же толкование кеннингу «время бусово» и приводила достаточное количество примеров, почерпнутых ею в новгородских летописях и документах XV–XVI веков. Разница была лишь в том, что она связывала термин «буса» с балтийскими готами, издревле торговавшими с Новгородом на Волхове, а не с южными.
«Русское злато» в руках «готских красных дев» натолкнуло меня на решение ещё одной загадки, ещё одного тёмного места, прямо примыкающего к сну Святослава в его панегирике.
С панегирика, как я уже писал, начинались все споры о «загадке Святослава». Вокруг панегирика ломались бумажные копья (современный кеннинг!), грохотали громы и сверкали молнии, испепелявшие научные репутации скептиков. А ведь если приглядеться, весь панегирик являл собой почти не разрушенные строфы Бояна!
Певец, возвеличивая Святослава, указывал, что тот кого-то «притрепал своими сильными плъкы и харалужными мечи; наступи на землю половецкую, притопта хлъми и яругы, взмути реки и озеры, иссуши потоки и болота. А поганого Кобяка из луку моря от железных великих плъков половецких, яко вихръ выторже: и падеся Кобяк в град Киеве, в гриднице Святъславли. Ту немци и венедици, ту греци и морава поют славу Святъславлю, кають князя Игоря, иже погрузи жир во дне Каялы рекы половецкыя, русского злата насыпаша».
И там и тут было «русское злато». В чём дело? Проходной образ? Своего рода идиома? Неясно. Разобраться с Кобяком было гораздо проще, поскольку он занял место Шарукана в гриднице Святослава — только не в Чернигове, а «в граде Киеве». Автор «Слова…» заменил Чернигов Киевом, но, по-видимому, не считал нужным уточнять, кто в действительности пленил Кобяка, поскольку поход 1184 года проходил под общим руководством Святослава Всеволодовича.
Расставить всё по своим первоначальным местам трудности особой не составляло. Загадка заключалась в том, кого же «немцы и венедици, греки и морава» (очень любопытный перечень народов, если учесть время и то, что «венедици» совсем не венецианцы, а венды — западные славяне) «кают» (проклинают) за то, что он утопил «жир» на дне Каялы, которая оказывается ещё и «половецкой рекой». И не только утопил «жир» — ещё и насыпал туда «русское злато»!
Опираясь на конструкцию и последовательность сна (а мне всегда казалось, что последовательность в этом отрывке от начала панегрика до конца ответа бояр в общих чертах сохранена), можно было думать, что указанное золото оказалось прямо в руках готских дев. Но такому толкованию мешало многое: признание Каялы мифической рекой скорби, стало быть, никак не принадлежащей половцам; грамматически неверным был оборот «в дне Каялы», поскольку речное дно требует совсем другого предлога не только в современном, но и в древнерусском языке; столь же грамматически невероятна была конструкция фразы «во дне Каялы, рекы половецкыя».
Если придерживаться событий 70-х годов XI века, можно полагать, что в интересующих нас словах скрыт намёк на обстоятельства смерти Романа Святославича. В этом случае антиподом Святослава, смирившего половцев, пленившего Шарукана, установившего мир в Русской земле, с неизбежностью должен был стать Всеволод Ярославич, всё это разрушивший. Он лишил Святославичей не только «отня стола злата», но и очерёдности княжений; он инспирировал убийство Глеба, заключил под стражу Олега, подвигнул половцев на измену Роману и его последующее убийство. Наконец, начав семейные усобицы, он «открыл Полю ворота»…
Догадку требовалось подтвердить грамматикой и палеографией: только так можно было выяснить, как выглядел отрывок, который автор «Слова…» смог использовать для своего ряда образов, а последующие переписчики заменой всего лишь нескольких букв исказили до неузнаваемости. И вот к чему я пришёл.
Переписчикам проще всего было спутать букву «м» с буквой «ж» в полууставе, превратив «мир» в «жир». Оборот «во дне Каялы» остался без изменения, потому что означал «в день Каялы», то есть в день битвы на Каяле. «Мир» оказывался не «потоплен» а уничтожен, нарушен: он исчез, погиб. В результате каких действий? На это следовал ответ, замаскированный автором «Слова…» (или одним из переписчиков) изменением всего одной буквы. Первоначально читалось «рукы», а не «рекы». Некая личность, которую проклинали сопредельные дружественные Святославу народы, в день Каялы погубил мир в Русской земле, насыпав в половецкие руки русское золото.
(7, 200) Такая личность историкам известна. Это Всеволод Ярославич, единственный, кто оказался в безусловном выигрыше, подкупив половцев, убивших… только ли Романа? А неизвестный всадник, ударивший Изяслава копьём в спину? Но если всё это оказывается связанным с «днём Каялы» — «днём Икс» современных военных детективов, — то не здесь ли подтверждение моей догадки, что битва на Нежатиной Ниве и поход Романа Святославича произошли в один год, а именно в 1079-й? Год, когда Всеволод решил отделаться от всех своих племянников со стороны среднего брата, а заодно и от старшего брата тоже…
Вот как представился мне теперь возрождённый отрывок из поэмы Бояна. Святослав Ярославич «грозный, великий, киевский»
Подобная реконструкция, конечно, несовершенна. Она может иметь лишь отдалённое сходство с когда-то написанными строками Бояна, а потому и не претендует на то, чтобы стать литературным или историческим документом. Поэтому везде, где это можно было сделать без ущерба для размера, я облегчил орфографию текста. Мне важно было другое — показать тот рисунок пути, которым я шёл, надеясь проникнуть в загадочные глубины «Слова…».
14
Кем был тот, кто первым ощутил магию дошедшего к нему из веков написанного слова?
Привыкнув спускаться в глубины тысячелетий, бродить по звериным тропам в лесах каменного века, ловить рыбу рядом с заколами, оставленными на ручьях и речках первобытными охотниками, разводить огонь на (7, 201) покинутых ими кострищах, я полагал, что Время и Прошлое хранят не так уж много тайн, способных заставить быстрее забиться сердце историка.
Но за эти годы что-то произошло во мне самом, что-то сдвинулось в понимании не только прошлого, но и современности, от которой никто из нас не может уйти даже в самую дальнюю даль. Шаг за шагом я спускался всё глубже в прошлое, чтобы вынести и рассмотреть в свете сегодняшнего солнца то, что было мною найдено среди опавшей листвы времени.
Настоящий, полнокровный, живой мир, тот, где происходили какие-то события с предками героев «Слова…», захватил меня с первых же шагов своей яркостью, силой характеров, страстей. Этот мир, отражённый в строфах Бояна, был полон молодости и силы, дерзости и страсти.
Я прислушивался к словам Бояна, учился узнавать его интонацию, угадывать возможный поворот его мысли. И, знакомясь, сближаясь с его героями, начиная всё лучше понимать их, я проникался всё большей симпатией к Олегу Святославичу.
Возможно, вначале он был не так смел и дерзок, как его братья. По-видимому, Олег всё же был моложе Бориса. Безусловно, старшим был Глеб, но кто следовал за ним? Борис, Роман или Давид? Летопись сообщает, что перед битвой на Нежатиной Ниве Олег убеждал Бориса помириться с дядьями — Изяславом и Всеволодом. Так это было или нет, мы никогда не узнаем, но одному из братьев должны принадлежать слова, автором «Слова…» вложенные в уста Игорю перед походом: «Братие и дружина! Луце ж бы потяту быти, неже полонену быти!…» Может быть, так сказал Борис, обращаясь к Олегу, может быть, то были слова Олега, обращённые к Борису и дружине. Не знаю. Знаю только, что вся последующая жизнь Олега подтвердила его верность этому девизу.
Силы Бориса и Олега по сравнению с полками Изяслава и Всеволода были ничтожны: пешие полки великого князя вообще не вступали в бой.
После разгрома Олегу удалось бежать в Тмуторокан. Где располагался этот город? На Таманском полуострове, где был найден камень с надписью? Мне казалось, что подобно Переяславлям, Новгородам, Киевам, Черниговам, Белгородам, Тмутороканей тоже было несколько. Чтобы не быть голословным, напомню о Переяславле южном, Переяславле рязанском, Переяславле Залесском, Великом Переяславле в Болгарии и Переяславле на Дунае. Ещё больше Новгородов — Новгород на Волхове, Новгород Северский, Новгородок на Остере и множество Новгородов (Новиодунов, Ногардов, Нейштадтов, Уйварошей) от Чёрного моря до Балтийского. Болгарский филолог Н.Ковачев обнаружил на территории Восточной Европы начиная с X века более шестидесяти поселений с названием Киев. То же самое относится и к Чернигову, Белгороду, Смоленску. Уже сейчас можно указать с достоверностью два Тмуторокана: один находившийся, по-видимому, на Таманском полуострове, а другой на Дунае, где он сохранил своё древнее имя в несколько другом написании — Тутракан. И надо сказать, что эта форма гораздо ближе к исходной — Тмуторокан, чем Матраха или Матрика византийских источников.
Пытаясь проследить судьбу Олега, я всё время чувствовал, что не знаменитый камень с надписью Глеба, а таманский город Тмуторокан оказывается для меня камнем преткновения. Уж очень далёк он был от Чернигова! То, что представляется простым и близким на крупномасштабной карте, в реальности оборачивается огромными пространствами степей, изрезанных речными поймами, бесчисленными балками и лощинами, грядами холмов — всем тем, что делает невозможным прямой путь и растягивает его на недели, обставляя множеством трудностей. А ведь надо было ещё огибать Азовское море! Бежать в таманский Тмуторокан было можно, но вот выбираться оттуда… Невероятность похода сыновей Святослава из таманского Тмуторокана становилась особенно наглядной, если сопоставить такой маршрут с обычным набегом половцев на южную Русь и с ответными операциями русских князей.
Между тем, если верить летописям, Тмуторокан всегда тянул к Чернигову. В 1064–1065 годах, когда в Тмуторокане княжил Глеб Святославич, этот город захватил его двоюродный брат Ростислав Владимирович, приведший новгородцев. Позднее один из них, Порей, погиб в 1078 году во время битвы на Сожице. Святослав тогда отправился в Тмуторокан и снова посадил Глеба, в то время как Ростислав «отступил из города, не желая воевать со своим дядей». Но когда Святослав ушёл, он снова выгнал Глеба, и тот вернулся к отцу в Чернигов. Другими словами, город этот оказывается в относительной близости от Чернигова, а его название можно понять как «город десяти тысяч торков», или «город хана десяти тысяч торков», (7, 202) расположенный где-то в бассейне Дона, может быть — в верховьях Донца, на границе степи и лесостепи, где обычно помещают этимологически схожий с ним «город Шарукана».
Была ещё одна возможность попытаться определить местоположение Тмуторокана.
В летописи сразу же за указанием, что козаре увезли Олега в заточение в Царьград, а Всеволод послал в Тмуторокан своего посадника Ратибора, следует фраза: «Заратишася торцы переяславьскии на Русь». Какие торки? Те самые, что дали имя этому загадочному городу, ставшему последним оплотом для сыновей Святослава? Во всяком случае, то были торки, восставшие против Всеволода, почему усмирять их он послал не кого-либо из сыновей покойного Изяслава, а своего сына Владимира Мономаха. Если исходить из принципа расселения торков, берендеев и прочих «чёрных клобуков» по пограничным городам для обороны от кочевников, искать переяславских торков следует на стыке восточных границ Черниговского и Переяславского княжеств. И это не всё.
Такой же загадкой, как «тьмутороканьский блъванъ», для исследователей «Слова…» оставались хины. Их искали среди прибалтийских язычников, находили в остатках гуннов на Дунае, среди неведомых народов, появлявшихся с востока из степей. Л.Н. Гумилёв утверждал, что «хиновъскыя стрелкы» — стрелы чжурчженей, а само название «хины» — название Китая, перешедшее на монголов…
Но теперь оказывалось, что хины упомянуты в одном из отрывков Бояна, другими словами идут из большей древности, чем конец XII века.
Хины — гунны?
Разгадку, достаточно обоснованно, нашёл И.Г. Добродомов, один из немногих филологов-ориенталистов, активно изучающий «Слово…». Специально проведённое исследование позволило ему выступить с утверждением, что хинами называли исключительно восточных половцев, занимавших степи Подонья и находившихся под властью Шаруканидов, потомков того самого Шарукана, которого пленил в своё время Святослав Ярославич. Определение востоковеда относилось к ситуации второй половины XII века. Если вспомнить, что после пленения Святославом Шарукана вплоть до 1079 года половцы не воевали с Русью, то столь прочный мир, как я уже говорил, может быть объяснён только крепкими родственными и дружескими связями. Для половцев-хинов Шарукана и его сыновей владения Святослава и его сыновей были, по-видимому, неприкосновенны. Вот почему смерть Романа от рук их собратьев и последующее заточение Олега должны были вызвать «буйство хинови».
Половцы возмутились. Теперь они считали себя свободными от обязательств перед русскими князьями, если их побратимы убиты или арестованы.
Впрочем, гораздо больше, чем местоположение Тмуторокана, меня интересовала судьба Олега.
Олег вернулся из Византии в 1083 году, пробыв там четыре года. Где именно он был, что с ним происходило — летопись не сообщала. Игумен Даниил, ходивший из Руси в Святую землю с 1106 по 1108 год, «во княжение русского великого князя Святополка Изяславича, внука Ярослава Владимировича Киевского», как полагают — уроженец Черниговского княжества, поскольку сравнивал в своих записках Иордан с рекой Сновь, в заметке об острове Родос писал: «В том бо острове был Олег, князь русский, два лета и две зимы». Когда? Какой Олег? Олегов, русских князей, было много.
И всё же есть ряд косвенных доказательств, позволяющих думать, что Даниил писал именно об Олеге Святославиче. Для него он был не просто русский князь, а свой, земляк, записанный Даниилом наряду с именами других князей в помянник лавры святого Саввы под двойным — христианским и языческим — именем Михайло-Олег.
Два года на Родосе. А где ещё два года? Между летом 1079 и 1083 годом, когда летопись отмечает возвращение Олега, прошло как минимум три с половиной года. Опять ошибка? Время заточения Олега определяется датой похода Романа, которая подтверждается солнечным затмением 1 июля 1079 года. Олега схватили во время правления византийского императора Никифора Вотаниата. Время для Византии было крайне неспокойное. С востока её теснили турки-сельджуки, доходившие чуть ли не до стен Константинополя. С севера, от Дуная, Византии постоянно угрожали кочевники — печенеги, давно уже поселившиеся на территории империи, узы и западные половцы, к которым для совместных набегов ежегодно присоединялись половцы (7, 203) восточные, «хинова». Но главной опасностью для империи и всего Балканского полуострова был король Сицилии, норманнский герцог Роберт Гвискар со своими норманнами.
Указание Даниила, что Олег находился на Родосе две зимы и два лета, а в 1083 году, как мы знаем, уже вернулся в Тмуторокан, хорошо согласуется с течением событий византийской истории. 4 апреля 1081 года, низвергнув Никифора, венчался императорским венцом Алексей Комнин. Последующие два года вплоть до осени 1083 года все свои силы Алексей Комнин отдал борьбе с норманнами, и остров Родос в качестве базы византийского флота стал аванпостом военных действий. Очень возможно, что при воцарении Алексея Комнина Олег Святославич сумел использовать благоприятный момент и не только оказался на свободе, но и принял участие в дальнейших событиях на средиземноморском театре военных действий. Осенью 1083 года внешнеполитическая ситуация резко изменилась в пользу Византии: на помощь грекам пришла венецианская эскадра и большой отряд норманнов перешёл на сторону Алексея Комнина. Теперь Олег мог подумать о себе и своём возвращении на родину.
Был ли он женат на Феофании Музалон, «архонтиссе Росии», как значится на свинцовой печати, известной уже в двух экземплярах, но найденных за пределами России, я не знаю. Специалисты по сфрагистике, изучавшие этот вопрос, считают такое утверждение бесспорным, поскольку в так называемом черниговском синодике, где перечисляются древние черниговские князья, указан «великий князь Михаил черниговский и княгиня его Феофания». Поскольку же паломник Даниил называл Олега Михаилом, то отсюда возникает якобы тождество, не требующее других доказательств.
В справедливости подобного отождествления я сомневаюсь. Когда-нибудь этот вопрос, так же как вопрос о Тмуторокане, будет решён. И если я его затронул, то лишь потому, что в тексте «Слова о полку Игореве» моё внимание было привлечено ещё одним местом, воспроизводящим своей ритмикой зачин Бояна о трубящих трубах в Новеграде, о стягах в Путивле и славе, звенящей в Киеве. Строки эти следуют за знаменитым плачем-заклинанием Ярославны, открывая нам картину бегства Игоря из плена:
При чём здесь море, если дальше говорится, что это «Игореви князю Бог путь кажет из земли половецкой на землю Русскую, к отню злату столу»?
Море в «Слове…» — очередная загадка. В поэме, действие которой происходит в степи, за сотни километров от морских берегов, море оказывается упомянутым… тринадцать раз!
К морю стремятся князья-соколы, с моря идут тучи, с моря веют стрелами ветры, лебедиными крылами плещет на синем море Дева-Обида; на берегу синего моря поют готские девы, Ярославна просит вернуть ей ладу, «а бых не слала к нему слез на море рано», через море до Киева доносятся голоса девиц, поющих на Дунае… К морю стремят свой полёт «бусовы враны», но даже несчастного Кобяка и того исторгают в гридницу Святослава «из луку моря», хотя известно, что пленён он у южного Лукомля. Случайно ли это?
Но море морю рознь. Из перечисленных тринадцати случаев шесть указывают на море как на сторону света (юг), три можно истолковать, как поэтический образ («восплескала лебедиными крылы на синем море», «лелеючи корабли на сине море», «вьются голоси через море до Киева»), одно — явной опиской («луку моря» вместо «Лукомъля»), и только три оставшихся связаны по своему содержанию с морем как с обстоятельством или местом действия («и в море погрузиста», «на брезе синему морю», «прысну море полунощи…»).
Последние три примера приходятся не просто на текст Бояна. Они оказываются связанными непосредственно с судьбой Олега, по меньшей мере два первых, соответствующих факту подкупа и отправки его за море. А третий, последний?
Сколько я в него не всматривался, я не мог найти в нём ни смыслового, ни ритмического соответствия продолжению, повествующему о бегстве Игоря из плена. Если бог и «кажет» путь на Русскую землю, то не Игорю, тем более «к отню злату столу», которого у него никогда не было. И это не всё. Заимствование текста Бояна и переработка второй части строфы привели автора «Слова…» к фактической ошибке, которую не смогли объяснить натуралисты. Суть её в том, что при традиционном толковании текста «идут смерчи в туманах» или «в облаках» приходится выбирать одно из двух: или «мьгла» — не туман, или (7, 204) «сморци» — не смерчи, поскольку подобного сочетания в природе быть не может. Автор «Слова…», далёкий от моря, этого не знал.
Между тем Боян, как мне казалось, вложил в эти стихи совсем иной смысл, отнюдь не противоречащий явлениям природы и её законам.
Я не настаиваю на безусловности предлагаемого мной толкования. Это всего лишь предположение. но оно представляется мне правдоподобным, тем более что здесь в тексте не надо ни заменять буквы, ни менять что-либо местами.
Дело в том, что наряду со словом «сморчь» (смерч), отмеченным в древнерусской письменности, существует схожее слово «смречь» — кедр. Если вспомнить, что в низовьях рек Северного Причерноморья до сих пор бытует судно, именуемое дубок — память о тех долблёных челнах, чайках запорожских казаков, на которых древние русы ходили под стены Царьграда, — то по аналогии можно предположить существование древнерусского термин «сморци» или «смерци», обозначавшего парусно-вёсельные суда, на которых Олег Святославич мог возвратиться из Византии. Указание морского «пути на землю Русскую» в подобной ситуации могло относиться только к нему.
Загадочную фразу, таким образом, можно с достаточным вероятием перевести так: «Разыгралось к полуночи море, идут во тьме (в тумане) суда». Подобное истолкование отвечает и смыслу и метрике отрывка, в котором цезура следует за словом «полунощи», а не предшествует ему.
Наконец, эта «туманная» осенняя ситуация хорошо согласуется с переломом внешнеполитической обстановки на Средиземном море для Византии как раз осенью 1083 года. Ну а если Олег Святославич и впрямь был женат на Феофании Музалон, то проход через проливы был ему облегчён, даже если он и бежал из Византии.
И тут я неожиданно для себя понял, что догадка даёт мне возможность сделать ещё один шаг — попытаться определить время, когда Бояном была написана поэма о борьбе Святославичей за отцовское наследство. Для этого следовало представить её содержание, а главное — завершение. Наиболее достоверными строками Бояна, указывающими на заключительную часть его поэмы, мне представлялись строки о «сморцах», идущих по морю на Русь. Изложение событий, таким образом, заканчивалось не поражением Святославичей, как это можно было ожидать, не ссылкой Олега в Царьград, а его возвращением на землю Русскую в конце 1083 года, почему и были «страны рады, грады веселы».
Но — Ярославна? Но Путивль? Как обойти эту жемчужину жемчужин древней русской поэзии, как объяснить её, кому отдать её авторство и какую Ярославну здесь видеть? Или, может быть, Путивль и есть тот ближайший Тмуторокан, отчина Святославичей? А Ярославна в плаче которой так много архаизмов, пришедших из эпохи Бояна, — жена Олега, дождавшаяся его на своей Итаке, наша древнерусская Пенелопа? Не знаю и до сих пор боюсь коснуться этой святая святых нашей поэзии, хотя и хочется приподнять покров тайны, чтобы услышать чистый, не искажённый временем голос…
Пенелопа дождалась своего Одиссея. Ярославна — своего Игоря. Дожидался ли кто-нибудь Олега Святославича, снова взявшего под свою руку Тмуторокан? Или, женившись на греческой аристократке, возведённый императором в сан «архонта Матрахи, Зихии и всей Хазарии», умудрённый опытом жизни, сражениями, укрепивший свои позиции в Византии, даже — а почему бы и нет? — облечённый какими-то полномочиями, он вскоре по возвращении отправился в Киев, чтобы урегулировать свои отношения с великим киевским князем Всеволодом Ярославичем? Насколько переговоры были успешны, можно видеть из того, что при жизни Всеволода, в течение десяти лет, никто не покушается на Тмуторокан, в свою очередь и Олег не пытается отвоевать Чернигов. Под стенами этого города он появляется с половцами только на следующий год после смерти Всеволода Ярославича — и изгоняет Владимира Мономаха в Переяславль.
Поскольку никаких других фактов биографии Олега сохранившиеся в «Слове…» тексты Бояна не содержат, можно думать, что окончательное завершение его поэмы приходится на конец 1084 или начало 1085 года, после вероятного приезда Олега в Киев и безусловного примирения с Всеволодом. Да и сам жанр героической поэмы допускает лишь два исхода — либо гибель героя, либо благополучное завершение его одиссеи. Если гибель Романа могла соответствовать первому варианту (7, 205) концовки, то возвращение Олега на родину неминуемо должно было вызвать к жизни её второй вариант.
Таким образом, 1085 год может с достаточным основанием считаться датой рождения древнейшего из достоверно известных нам художественных произведений светской литературы древней Руси. Имя его автора — Бояна — не вызывает сомнений, а сам текст сохранился в достаточно больших отрывках, чтобы дать представление не только о содержании целого, но и о стилистике, метрике, поэтической образности, строфике и всем прочем, в том числе и о времени написания — девятьсот лет назад.
От Бояна, от его поэм должны мы вести отсчёт своих литературных юбилеев!
15
…В сухие, солнечные, уже холодеющие последние дни сентября я бродил по детинцу древнего Чернигова.
В ржавом золоте стояли деревья. Под ногами шуршали листья, лёгкий ветерок шевелил их на дорожках. Лопались с лёгким треском шипастые оболочки каштанов, и по земле катились коричневые маслянисто-глянцевые плоды. Сверху — с петровских редутов, с крутого берега и оплывших, едва заметных теперь древних валов — открывалась осенняя лента Десны с катерами, лодками, речными трамвайчиками, городским пляжем и песчаными отмелями, с рощами, лугами и стогами на широкой пойме.
Прямая, проложенная словно по линейке, уходила в туманную даль под раскидистыми двухсотлетними вётлами дорога на Киев. Другая дорога изгибалась, ныряла вниз возле Елецкого монастыря, взбиралась на Болдины горы с их знаменитыми курганами, Троицким монастырём, пещерами схимников, начало которым в подражание Киево-Печерскому монастырю и его основателю Антонию положил один из сыновей Олега Святославича, и пропадала среди холмов.
Воздух по утрам был пронзительно свеж. Налетая из-за реки в город, пробегая по скверам и паркам, вырываясь на новые прямые улицы, он тянул за собой струйки едкого дыма от тлеющих куч палых листьев, словно бы напоминая, что почти девятьсот лет назад, в такие же осенние дни горел черниговский посад, «окольный город», подожжённый Владимиром Мономахом, а за дальними синеющими лесами неумолимо сближались войска Ярославичей и Святославичей…
Сколько раз я собирался сюда попасть, походить по этой русской земле, увидеть Чернигов, Киев, Новгород-Северский, прикоснуться к остаткам южной, изначальной Руси — Руси домонгольской, представление о которой до этого было только умозрительным.
Привыкнув к тесным, темноватым, приземистым храмам среднерусской полосы, к массивным, тяжёлым и громоздким столпам, подпирающим узкие арки сводов, глаз оказывался поражён огромным, пронизанным светом пространством, которое обнимала громада храма, изяществом тонких колонн, несущих на себе галереи хоров, остатками удивительной резьбы по камню, где в бесконечном кружеве линий, чудовищ, человеческих лиц, птиц и зверей были скрыты христианские символы. То была память о ещё большей древности, память о Восточной и Северной языческой Европе, шедшей некогда своим путём развития, к своим идеалам, к своей культуре, не подозревая о яростных спорах схоластов о двойственной или тройственной природе божества, о духе и плоти, которых следовало разделять, о боязни человеческого тела и о многом другом, что оказалось тяжелее камня и губительнее, чем сталь… Здесь была родина героев «Слова…» — родина Святослава Ярославича и его сыновей, а вместе с тем и земля Бояна, единственного известного нам по имени поэта XI века…
Время для меня как бы обращалось вспять в эти дни. Сами они были словно пронизаны свистящим ветром степей и, всматриваясь в далёкие синие горизонты с высокой крутизны Новгорода-Северского, я будто слышал, как из дали времён до меня доносится ржанье коней — там, далеко, за пограничной когда-то Сулой… Вокруг вставало и оживало всё то, что я пытался когда-то представить над пергаменными листами Остромирова Евангелия, Святославова Изборника, Лаврентьевской и Радзивиловской летописей, «Слова о полку Игореве»: реки, небо, просторы полей, перегороженные «червлёными щитами», стены и башни городов — величие и красота Русской земли, о которой вздохнул один из прекрасных (7, 206) и безымянных поэтов далёких времён: «О светло светлая и украсно украшенная земля Русская!»
И всё же ощутить всё это разом, в совокупности, почувствовать себя как бы в фокусе огромного параболического зеркала, проецирующего на тебя — внутрь тебя — весь этот мир, я смог, лишь переступив порог Софии киевской: неподвижным центром скользящих сфер и плоскостей времени для меня оказалась софийская Оранта.
Я не знаю другого произведения древнерусского искусства столь известного, воспроизведённого такое множество раз и всё же не передающего в репродукциях практически ничего, кроме внешних очертаний, как центральная мозаика Софии. Сейчас я понимаю, что её можно знать наизусть в деталях, в каждом кусочке драгоценной золотой византийской смальты. Но все фотографии, все её копии, как бы точны и хороши они ни были, не могут передать то сокровенное, что заложено в ней. Они даже не могут подготовить к тому шоку, который испытываешь, оставшись один на один с этим огромным чудом, парящим над тобой в таинственном, одновременно ослепительном и неярком, исходящем из самого себя золотистом свете…
И рядом со мной был Боян, связавший собою «тогда» и «сейчас».
Ступая по следам Бояна по каменным плитам Софии, я вместе с ним рассматривал бега на ипподроме, пляски мимов под игру трубачей и органиста, сцены кулачного боя и борьбы со зверем на арене — красочную летопись праздничной жизни и зрелищ, развёрнутую на стенах крутых башенных лестниц, ведущих на хоры собора. Вместе с Бояном я разбирал имена его героев и современников, процарапанные писалами или ножами — вот они «засапожники»! — прихожан прямо на фресках собора. Вместе с ним я разглядывал портреты детей Ярослава Мудрого на хорах. На одной стороне его дочерей, будущих королев: норвежской — Елизаветы, французской — Анны, венгерской — Анастасии. На противоположной стороне — сыновей, где словно с умыслом, пощажённые временем, остались портреты Святослава и Всеволода: старшего, ещё нескладного, худого рыжего подростка с длинными волосами, в котором уже закипает неукротимый боевой дух, и тихого «младшенького», чей расчёт и поступки на много веков вперёд определят судьбу Русской земли…
Воспевая «устроителей» Руси, её собирателей и охранителей, уже при жизни своей поэт мог видеть, как рыцарская доблесть обращается в ничто подкупами и предательствами, как белое объявляется чёрным, как встаёт «хула на хвалу» и ничтожество превозносят, словно великое… Какова была его собственная судьба? Где он похоронен? Когда и почему всё-таки купила «княгиня Всеволожаа» ту территорию, что именовалось «землёю Бояна»? Кем он был здесь в Киеве — боярином или отпрыском древнего княжеского рода, чьи родители бежали из Болгарии на Русь после гибели Первого Болгарского царства?
В конце концов, не так это важно. Главное, что Боян был Поэтом.
Среди поэтов того времени — скальдов, трубадуров — были воины, бароны, епископы, короли. Но свой поэтический дар, своё звание поэта все они ценили гораздо дороже духовного сана, титулов, бенефиций и сокровищ. Поэт всегда был вне рангов, сословий и установлений. Не случайно один из самых знаменитых трубадуров, знакомства которого домогались короли и императоры, сходившие ему навстречу с тронов, «король поэтов» Бернарт де Вентадорн, как свидетельствуют его биографы, был всего лишь сыном истопника какого-то замка…
…На востоке Крыма, в степях под Керчью, среди трав, цветущих по весне и остро пахнущих уже к середине лета, из чернозёма, соломенно-жёлтого лёсса и красноцветных меотских глин неожиданно поднимаются серые, покрытые золотом и красными брызгами лишайников известняковые холмы. Странно видеть их серо-белые, поднятые над степью головы, увенчанные курганом или руинами древних крепостей. Но ещё удивительнее их собственная история. Это мшанковые рифы, поднявшиеся со дна моря, пересохшего много миллионов лет назад. Их заносило илом, песком, навевало на них лёсс; на них давили тяжёлые слои красноцветных глин, захлёстывали волны других морей. О них никто не подозревал. Но настало время — и, свидетели других эпох, они подняли над степью свои древние округлые головы, чтобы напомнить о себе и дать подножие для крепостей скифов, греков, (7, 207) меотов, наконец, тех самых готов-тетракситов, которых застали в Крыму средневековые европейские путешественники.
Не так ли произошло и со стихами Бояна, хранившимися в тексте «Слова…», чтобы, поднявшись из его глубин, прорвать пласты незнания, предвзятости, быть однажды замеченными не в чистоте первозданности, а в заплатах поправок, изъянах толкований, в пёстрых пятнах догадок?
Я начинал свои занятия «Словом…», в общем-то, из любопытства, которое раззадорили споры и «которы» в современной науке. Вначале меня занимали не люди, а проблемы. И всё же путь, которым я шёл в науку, всякий раз оказывался «восхождением к человеку». Наложение системы исторических фактов XI века на систему поэтических иносказаний сна Святослава выявило их тождественность, но когда я к этому пришёл, меня уже гораздо больше, чем этот результат, занимала судьба живших некогда людей — Святослава Ярославича, его сыновей, первых издателей и толкователей «Слова…» и, конечно же, Бояна, который стал моим Вергилием на кругах нашей древней истории.
Тмуторокан, загадка Святослава, его сон, «блъванъ», «время бусово», «день Каялы», затмение 1 июля 1079 года, предшествовавшее смерти Романа, слитое потом с затмением 5 мая 1185 года, загадочное «море» в степи… В Чернигове у меня было время бродить, смотреть, сравнивать — и думать. Многое предстало тогда в новом свете.
Вспоминая ступени своих разысканий, я с удивлением замечал, что они всякий раз совпадали с тем или иным местом, вызывавшим нарекания скептиков, с фактами, которые они использовали, чтобы возбудить сомнение в подлинности «Слова…». Видит бог, занимаясь своей работой, я меньше всего думал о скептиках! Но так уж случилось: даже самый их серьёзный постулат — взаимоотношение «Слова…» и летописи, использование автором «Слова…» в своей работе тех или иных летописных сводов — оказалось возможным легко опровергнуть, показав обратное влияние «Слова…» на летопись. Спор был изначально бесплоден, поскольку нельзя приравнивать поэта к писцу-компилятору, подобно пчеле собирающему по слову, по фразе из разных текстов, чтобы создать «своё» произведение.
В самом деле, откуда же тогда обреталось то вдохновение, которым так восхищаются читатели «Слова…» без малого уже двести лет?! Влияние всегда шло одним путём — из поэзии в историческую литературу. Во времена Бояна и автора «Слова…» фраза поэта считалась достовернее свидетельства хрониста. Песни скальдов полагали самым надёжным источником информации.
«То, что говорится в этих песнях, исполнявшихся перед самими правителями или их сыновьями, — писал во вступлении к „Кругу Земному“ Снорри Стурлусон, — мы признаём за вполне достоверные свидетельства. Мы признаём за правду всё, что говорится в этих песнях об их походах или битвах. Ибо, хотя у скальдов в обычае всего больше хвалить того правителя, перед лицом которого они находятся, ни один скальд не решился бы приписать ему такие деяния, о которых все, кто слушает, да и сам правитель знают, что это явная ложь и небылицы. Это было бы насмешкой, а не хвалой».
Что же, если я был прав, рушились все построения скептиков — без споров с ними, обычно бесплодных, без подтягивания доказательств и аргументов, требующих собственной защиты, всегда весьма ненадёжной. Всё это становилось теперь ненужным, потому что не оказывалось самого предмета спора…
Перерабатывая поэму Бояна, автор «Слова…» вряд ли сознавал, что совершает подвиг — спасает от забвения имя и творение своего предшественника. И уж никак не мог он предвидеть, что именно Боян выступит за него ходатаем перед потомками, отметёт нападки скептиков, подтвердит древность и даже время написания «Слова…».
Спор о том, когда именно было написано «Слово…», подогревался расхождением текста с исторической реальностью эпохи похода Игоря и характеристиками действующих лиц. Чтобы нейтрализовать нападки скептиков, защитники «Слова…» вынуждены были эту дату отодвигать всё дальше от 1185 года — сначала в конец XII века, потом в начало XIII и даже ещё позднее, когда в литературе московской Руси появляются сочинения с исторической ретроспекцией, вызванные интересом россиян к своему прошлому. Противоречия сглаживались, но росло недоумение: почему много времени спустя возник интерес к неудачной вылазке третьестепенного князя? Обычные ссылки на «Песнь о Роланде» не помогали: смерть Роланда в Ронсевальском ущелье позволила Карлу восторжествовать (7, 208) над маврами, смысл песни сводился к прославлению христианского рыцарства.
Теперь с помощью Бояна история возникновения знакомого нам текста «Слова о полку Игореве» можно представить себе яснее. Поэма рождалась как отзвук ещё не затихших боёв, в огне пожаров лета 1185 года, когда требовалось, подвигнуть князей на совместные действия, чтобы «закрыть Полю ворота». Первым родился призыв к князьям, чуть позже к нему были присоединены описание похода и битвы Игоря, сон Святослава и плач Ярославны: князья оказались в плену и, несмотря на их вину, надо было вызвать у их «братии» сочувствие к пленникам. И только позднее, осенью, было приписано бегство из плена и апофеоз.
Трудно сказать, кем был автор «Слова…». Да и так ли уж это важно? Главное, что это был писатель — сам князь или отпрыск княжеского рода, первый понявший горестную судьбу Русской земли, раздираемой междоусобицами. Отсюда и этот настойчивый призыв забыть распри и счёты.
Ну а если бы сначала была открыта «Задонщина», а «Слово…» много позднее, лет сто спустя? — думал я. «Задонщину» было с чем сравнивать, происхождение её тёмных мест было видно невооружённым глазом, их смысл раскрывался через «Слово…». Вот почему в «Задонщине» сразу же увидели сплав знакомого и незнакомого. «Слово…» сравнивать было не с чем. Наука о литературной наследственности ещё не была создана, а когда она появилась, различные обстоятельства и более чем вековая традиция уже создали вокруг «Слова…» барьер, исключавший возможность появления сколько-нибудь новых точек зрения…
Поделиться книгой: