Испытание „Словом…“

А. Л. Никитин

Испытание „Словом…“

1

(5, 182)[1] Скандал разразился сразу же после выхода книги, и в течение полугода до меня доносились его отдалённые раскаты. Впрочем, причины для этого были, и достаточно веские. А поскольку и сам я не оставался в стороне, меня не удивило, когда в один из серых и мокрых дней марта в коридоре института я увидел стремительно идущего навстречу академика с предгрозовыми интонациями в первых же словах:

— А мы с вами, оказывается, разошлись во мнениях!

В голосе звучали одновременно раздражение, досада, даже упрёк, хотя до сих пор не знаю, почему у нас должно быть одинаковое мнение. Кстати, именно тогда я мог думать, что наши мнения сошлись. Разница заключалась только в способе их выражения.

(5, 183) Всё это в течение двух-трёх последующих минут мне пришлось пояснять взволнованному академику, наблюдая, как постепенно проясняется его нахмуренное лицо, и в довершение я не упустил возможности заметить:

— И всё-таки на вашем месте я бы так писать не стал. Уж очень резко, право слово, нехорошо! Полностью разделяю ваше удивление, сам не принимаю то, что утверждает автор по части русской истории, но зачем же так его пинать?

— Да, да, — академик уже успокаивался, — согласен, можно было сдержанней. Но он вывел меня из себя! Что касается Востока, то тут у меня претензий нет: он востоковед, пусть его судят ориенталисты. И с ландшафтом интересно. Но зачем он берётся за «Слово…»? Он говорит о событиях в Галиче, перепутав всё, и не на год-другой, а на шестнадцать лет! Он же не знает ни русскую историю, ни летописей! А его утверждения, что до 1241 года никакой опасности для Руси от степняков не было? А четыре предшествующие года, за время которых татаро-монголы обратили всю Русь за исключением Новгорода в развалины, когда погибла вся наша культура?! Это какое-то чудовищное недомыслие…

Академик снова начинал волноваться, но я постарался увести разговор в сторону от этой темы, потому что в тот день меня занимало его мнение о предметах более интересных, чем книга, вышедшая полгода назад.

Впрочем, она стоила внимания. Автора её, Л.Н. Гумилёва, я встречал раза два на научных сессиях Эрмитажа, знал, что он ориенталист, занимался немного археологией, но интересы наши не пересекались. Вероятно, и эта книга — «Поиски вымышленного царства», — жанр которой автор предисловия определил как «научный трактат», прошла бы мимо меня, если бы не слова в подзаголовке: «Легенда о „государстве пресвитера Иоанна“».

Средневековая легенда об этом таинственном царстве, существовавшем где-то на Востоке, оказалась удивительно долговечной. «Письмо пресвитера Иоанна», адресованное византийскому императору Мануилу Комнину, а позднее переведённое для папы Александра III и для императора Фридриха Барбароссы, питало чаяния одинаково Ватикана и крестоносцев. Легенда о пресвитере Иоанне и святом Граале вдохновляла храмовников и розенкрейцеров, жила в кругах масонов и подвигла Р.Вагнера на создание «Парсифаля». Легенда передавалась из уст в уста на протяжении столетий. Она меняла окраску, фабулу, но зерно оставалось и пускало новые и новые ростки.

Разгадка оказалась проще, чем можно было ожидать.

К тому времени, когда средневековую Европу всколыхнуло известие о восточных христианах в «государстве» пресвитера Иоанна, даже церковные историки успели забыть о судьбе двух крупных ересей, осуждённых на Вселенских соборах, несторианстве и манихействе. В 431 году на соборе в Эфесе анафеме было предано учение константинопольского патриарха Нестория, который сам был жестоким гонителем всех ересей и сект. Он считал, что богородица была всего лишь «человекородицей», поскольку Христос был отнюдь не воплощением бога, а человеком. Когда гонения на несториан в Византии усилились, они бежали на восток, вплоть до Китая, распространив своё учение среди кочевых тюркских племён.

Книга Л.Н. Гумилёва возвращала к не до конца разгаданной тайне. Но трактат оказался ярче, шире, важнее и названия и подзаголовка. Понятен был восторг читателей — так свежи были страницы, рассказывающие о зарождении и образовании империи монголов, их отношениях с окружающими народами, о кодексе чести степных народов, о дисциплине их войск, непревзойдённом порядке их империи, служившей образцом справедливости, о той великой миссии, которую несли монгольские орды в своём движении на запад, чтобы помочь русским княжествам выстоять в борьбе с Литвой и Орденом… Стоп! Здесь было уже что-то не так.

Всё казалось хорошо, пока автор из восточных степей, для меня остававшихся «землёй незнаемой», не шагнул на Русь. Как археолог я не единожды пережил угольные слои пожарищ, оставленные монгольским нашествием в наших городах, — слои угля, золы, обгорелых костей жителей города и его защитников. В каменных заплатах городских стен и соборов глаз различал следы руин, оставленных таранами Батыя и его военачальников. А сколько раз ещё после этого их жгли золотоордынские и крымские ханы! И, может быть, с особенной остротой я ощущал невосполнимость утраты той древней, рукописной удивительной литературы, которая, вопреки Воланду, всё же почти полностью исчезла в огне этих пожаров…

Пожаров — «во благо»?

(5, 184) С подобным утверждением я согласиться не мог. Ни с постулатами, которые оказывались выводами, ни с истолкованием фактов. И уж конечно я не мог согласиться с объяснениями Гумилёва «Слова о полку Игореве».

Здесь всё было поставлено с ног на голову, начиная от постулата, что «любое литературное произведение… адресовано к читателям, которых оно должно в чём-то убедить», и вплоть до утверждения, что под каждым князем XII века, названным в тексте «Слова…», подразумевался совсем другой князь, живший в середине XIII века. Что за маскарад? Дальше — больше. Оказалось, что враждебность потомков Владимира Мономаха к потомкам Олега Святославича и к нему самому объясняется тем, что Олег… уклонился в несторианство, а потому стал врагом Богородицы, покровительницы Русской земли. Способствовал ему в этом Боян, по словам Гумилёва — монгольский шаман, посланник Олега на Кавказ и Тянь-Шань, где жили несториане. Знаменитые «хиновскыя стрелкы» оказывались стрелами, захваченными монголами в чжурчженьских арсеналах. Половцы же вообще не имели к сюжету отношения: это монголы, против которых автор призывал объединиться русских князей. Однако главный выпад «Слова…», по мнению Л.Н. Гумилёва, содержался не против монголов, а против несториан в их войске. Вот почему после побега из плена Игорь едет к «Богородице Пирогощей» для того, чтобы показать своё неприятие ереси. По Л.Н. Гумилёву, «Слово о полку Игореве» оказывалось не героической поэмой, а политическим памфлетом.

Получалось, что не только вся история домонгольской Руси, междоусобицы, войны с половцами, ляхами, болгарами, печенегами, но и отношения с монголами объясняются не более, чем спорами о тонкостях вероисповедных вопросов! Интересно? Нет, пожалуй, неинтересно… Яркая, сочная книга, при чтении которой перехватывало дыхание от ожидания горизонтов, которые вот-вот откроются перед тобой, вдруг стала вянуть на глазах, пожухла, посерела…

Система доказательств оказывалась несостоятельной, потому что системы-то как раз и не было. Невольно на память приходил печальный опыт шлиссельбуржца Н.А. Морозова, посвятившего многие годы жизни стремлению доказать, что античности как таковой не существовало, а выдумали её учёные в средние века.

В рецензии я решил ограничиться сожалением, что раздел, посвящённый русской истории, получился у Гумилёва… тут я сделал небольшое усилие над собой — значительно слабее, чем другие.

Теперь-то я знаю, что ошибся. Заговаривая с палеогеографами и востоковедами о книге «Поиски вымышленного царства», я неизменно попадал впросак. Каждый из собеседников не скупился на похвалы смелости мысли и эрудиции Гумилёва, но… только в том, что касалось не его области науки! Относительно же своей он бывал беспощаден в оценках, потому что вымыслы, как оказалось, соседствовали с ошибками, факты не соответствовали действительности, а выводы получались столь же невероятны, как и толкование «Слова о полку Игореве».

И всё же, даже выяснив точку зрения, мы восхищались этой книгой. Секрет заключался в том, что она была больше явлением искусства, чем науки. С дерзостью и изяществом, не побоявшись яда насмешек и справедливых нареканий, автор словно бы раздернул священные завесы, скрывавшие тайное тайных, показав, какой должна быть история — не канцелярски-академической, доступной лишь облачённым в научные звания авторам, а понятной и близкой каждому. Он смог показать в ней восторг научного исследования, трагедии и фарсы прошедших времён, кипение страстей и судьбы давно умерших людей, которые, оказывается, могут волновать нас так же, как беды и радости наших близких. Вот истинная удача для писателя!

А разве сам я не попал под обаяние книги? Что ж, царство оказалось вымышленным, но поиски и всё, что с ними связано, были самыми что ни на есть подлинными, как те переживания, которые испытал каждый из нас, следуя за автором. Прислушиваясь к толкам, пересудам, восторженным откликам и прямо к брани в адрес нового «несторианца», как я про себя окрестил Л.Н. Гумилёва, соглашаясь с обличавшими его специалистами, я размышлял над его словами о творчестве, истории, времени и пространстве, которые он щедрой рукой рассыпал по страницам книги, и чувствовал, как во мне растёт и копошится незнакомый раньше червячок интереса к древнерусской поэме. Да что же представляет собой «Слово о полку Игореве», о котором можно так по-разному писать и говорить? Откуда такие споры, такие страсти? Как может учёный — востоковед, историк, наконец археолог — так неожиданно толковать классический текст, (5, 185) вот уже более полутораста лет изучаемый не только в академической науке, но и в школах?…

И наступил день, когда, подойдя к полке, я снял давно стоявший на ней томик «Слова о полку Игореве».

Предчувствовал ли я, что меня ждёт, когда пробегал глазами первые строчки: «Не лепо ли ны бяшет, братие, начяти старыми словесы трудных повестий о пълку Игореве…»?[2] Древние греки были мудры, утверждая, что боги даровали смертным два блага — способность забывать и неведение будущего. О боги, боги! Они всегда заняты только собой, положившись на то, что ни один человек не избежит назначенной ему судьбы.

«Слово о полку Игореве» в тот раз я читал, по существу, впервые. Не потому только, что я его забыл. Всплывали в памяти отдельные фразы, строчки, образы; слова вызывали картины боя, затмения, совещания киевских бояр; причитала на стене Ярославна, бежал из плена князь Игорь… Память не помогала, наоборот, вызывала раздражение и недоумение: «Слово о полку Игореве» оказалось совсем не таким, каким я его представлял! Мы проходили его в школе по переводам, отрывки которых заучивали наизусть. Они были понятны и не вызывали вопросов. Теперь же я читал именно оригинал, по фотокопии, без последующих конъектур, правок, перестановок, в той абсолютной исторической наготе, которая предстаёт перед читателем во всех своих ошибках, тёмных местах, бессмыслице словосочетаний и непоследовательности повествования.

Что такое «старые словеса» и «трудные» повести? Повесть это всё же или песнь? При чём здесь «замышление Бояна», если Боян никакого отношения к походу Игоря не имел? «Мысль» или «мысь» — белка — растекается по древу? К каким «братиям» обращается автор? Каким образом Игорь свои полки наводит «за землю Руськую»? Почему перед походом он оказывается перед выбором: попасть в плен или быть убитым? Что такое «мысленно древо»? Какие «галици стада» бегут к Дону? Откуда здесь «земля Трояна»? Глава военного предприятия Игорь, но почему-то сражается один Всеволод. И почему именно Всеволод толкает Игоря на выступление, говоря, что его «куряне» уже готовы? Кто такие «див» и «тьмутороканьский болван»? Откуда в степи море? Какие «уши» закладывает Владимир в Чернигове? Почему на одной и той же речке Каяле проходит бой Игоря с половцами и что-то делает Святополк? Какие полки заворачивает Игорь, когда его «стязи» уже пали?…

Дальше я не стал записывать возникавшие у меня вопросы, потому что окончательно перестал понимать текст. Иногда слова складывались в относительно ясные — грамматически ясные — фразы, но ускользал реальный их смысл. Были и просто непонятные куски текста. Проявляющийся кое-где ритм так же внезапно обрывался, как и возникал. В другом месте он оказывался иным. Порой мне казалось, что передо мной ритмизованная проза, но потом она превращалась в нагромождение фраз, плохо связанных между собой смыслом. Мешала и явственная двуязычность: древний текст, хранивший все признаки благородной патины прошедших столетий, сменялся современной русской речью без каких-либо признаков старины. Право, тут можно было потерять голову!

Сейчас я вижу, что мой путь к «Слову…» начался много раньше. Он вёл меня через библиотеки, проводил по залам и запасникам музеев, где лежали вещи, освобождённые от земляного плена или дошедшие до нас через тысячи человеческих рук: браслеты, ожерелья, изъеденные ржавчиной мечи, височные кольца, гребни, монеты — всё то разнообразие житейского обихода, которое помогает понять и почувствовать эпоху. Негнущиеся пергаменные листы, лоснящиеся от череды прокатившихся по ним веков, с буквами, полусмытыми бесчисленными взглядами читателей, несли в себе странные запахи давно погибших времён, отпечатки пальцев, которые их листали…

Были и другие странствия — по просторам Русской земли, когда я пытался сопоставить зримые остатки прошлого с озарением некогда живых — и ещё живущих — историков, филологов, искусствоведов, Иногда этот путь продолжался бессонными ночами у письменного стола, отмечая те праздничные моменты бытия, когда мысль наконец связывала несвязуемое, а в лепившихся друг к другу строчках, казалось, вырисовывается ключ к заветной тайне.

(5, 186) Бессменными спутниками в этих странствиях были летописи. они хранили на своих страницах то краткие, то пространные рассказы неведомых припоминателей и очевидцев о событиях настолько далёкого прошлого, что действительная его отдалённость как-то не воспринималось сознанием, У каждого из них был свой взгляд на мир, на жизнь, своя судьба, свой характер, своя интонация, свои пристрастия и антипатии. «Бесстрастный летописец» был создан лишь игрой воображения великого поэта. Да и существовали ли на самом деле эти профессионалы, хроникёры своей эпохи, о которых мы рассуждаем с такой уверенностью, приписывая им сиюминутную тенденциозность и прочие неблаговидные поступки, вызванные заботой о хлебе насущном? Тенденциозность определял заказчик. Одно дело, если список предназначался для сугубо личного пользования человека книжного, грамотного и любознательного. И совсем иной подход к летописи требовался от её редактора и сводчика, если заказчик был владетельный человек, скажем, князь или митрополит. В таком случае текст летописи становился собранием исторических документов и прецедентов, позволявших ему в спорных случаях отстаивать свои династические, территориальные и юридические притязания. Тут заказчики могли давать прямые указания переписчикам, направляя перо и руку, переменяя имена, опуская компрометирующие сведения, умалчивая о правах противников, внося нужные им изменения в описание событий прошлого. Единое повествование разрывали вставки. Эпизоды одного и того же события разносились под разные годы, даты оказывались произвольными, события противоречили друг другу…

На широких полотнах русской истории, которую раскрывали передо мной летописцы во множестве сцен, иногда дополнявших, иногда противоречащих друг другу, неудачный поход новгород-северского князя оказывается незначительным эпизодом, заслужившим от современников не похвалу, а порицание. Причины были достаточно веские, летописцы их не скрывали. Не высокие идеи защиты Русской земли от половцев двигали Игорем и Всеволодом, а желание ухватить побольше добычи, упредив объединённые выступления русских князей. Подростки, женщины и дети половцев — вот за чем отправились в степь «молодшие князья», уверенные в безнаказанности своего набега: их княжества не подвергались нападениям степняков, а остальные силы половцев должны были быть в тот момент далеко на юге.

Менялся масштаб, менялись точки зрения, иным оказывался конечный результат. Вместо самоотверженности и патриотизма на первое место выступала алчность мелких князьков, обуянных завистью к старшим, тщеславие и жажда лёгкой поживы. Всё это рисовало Игоря отнюдь не с лучшей стороны. Как показал академик Б.А. Рыбаков, в результате грабительского набега Игоря вся тяжесть ответного удара половцев должна была упасть на южнорусские княжества. Вина князя усугублялась и тем, что он напал на союзных ему половцев. Можно только удивляться, почему после грабежа и забав с «красными девками половецкими» взятые в плен князья и остатки их дружин не были порублены разъярёнными половцами на куски.

Но это была не главная загадка.

Загадка, на которую так или иначе обращали внимание исследователи «Слова о полку Игореве», заключалась в несоответствии историко-поэтической системы поэмы с той действительностью XII века, которую рисуют нам русские летописцы. Автор «Слова…» в ряде случаев решительно расходился с летописцами в оценке действующих лиц, в передаче взаимоотношений князей, даже в реальной географии южнорусских земель, что было уж совсем необъяснимо.

Мысль металась в поисках выхода из всех противоречий. Выписки из летописей, словарей, научных работ перемежалась в блокнотах тех лет с попытками исправить текст новыми, порой фантастическими его прочтениями, от которых приходилось тут же отказываться. Наверное, так мучились и другие исследователи этого удивительного памятника. Он вызывал одновременно восхищение — и раздражение, потрясал внутренней поэтичностью своих образов — и повергал в недоумение явно бессмысленным сочетанием букв… Это было похоже на решение уравнения со множеством неизвестных.

«Для „Слова…“ характерно чередование ритмизованных, действительно поэтических кусков с прозаическим пересказом, глоссами, сокращениями, — записывал я в тетради. — То же самое мы находим в песнях „Старшей Эдды“. Может быть, это указывает на сложную, так сказать, устно-письменную историю памятника, где пересказы забытых строф чередовались с цитированием?»

(5, 187) Через несколько месяцев: «Любопытно сказочно-былинное построение сна Святослава: князь как будто задаёт боярам загадки, а те их отгадывают… правда, ничуть не меньшими загадками! Но вот на что стоит обратить внимание: и во сне, и в его толкованиях какое-то важное место занимает море. Откуда оно здесь? Откуда море вообще в „Слове…“? Дойти до моря — только похвальба князей. А тут и по летописи получается, что часть Игорева войска „в море истопоша“. Чудеса, да и только!»

Ещё одна запись: «Вот уже не первый год копаюсь в „Слове…“. И с внутренним трепетом начинаю смотреть на огромную работу, которая ещё предстоит, чтобы разобраться во всех тупиках, лестницах, комнатах, переходах и закоулках того огромнейшего, сложнейшего здания, что возвели за два почти века исследователи „Слова…“! Начинать было просто. Вначале была дерзость, ирония, задор и досада на разноречивость аргументов, которыми манипулировали разные авторы. Прозрение собственного невежества — так я могу назвать это теперь. В чём заключается главный вопрос „Слова…“, его тайна, над отгадкой которой бьётся столько людей?»

Скептическое отношение к «Слову о полку Игореве», возникшее с первых же дней его выхода из печати, — ко времени его написания, к древности сгоревшей в пожаре 1812 года рукописи, к самому А.И. Мусину-Пушкину и его сотрудникам по изданию «Слова…», к появлению рукописи «Слова…» в библиотеке обер-прокурора святейшего синода — оказалось столь же живучим, как и интерес к нему. Скептиками были не досужие острословы, а действительные знатоки русских древностей, ревнители отечественной истории. Их сомнения были результатом изучения текста, сравнения его с летописными известиями, со всем комплексом современного им знания о прошлом.

В этом смысле разницы между скептиками и их противниками не было. Те и другие задавали вопросы и пытались на эти вопросы найти ответ. И те и другие часто ошибались — и когда находили мнимые ошибки в «Слове…» (а кто мог гарантировать истину?), и когда выстраивали систему своих доказательств. И всё же разница была. Исконный водораздел между скептиками и ортодоксами проходил по зыбкой условной черте — их разделяли не факты, а представления о древней Руси. Объём знаний о прошлом у них оказывался одинаков, но использовали они его по-разному.

Взгляд, брошенный скептиками в глубины русской истории, тонул в темноте допетровской Руси. Казалось невероятным, что там, за этой темнотой и невежеством, могло лежать что-либо иное, хотя бы в малой степени сопоставимое с великолепным европейским средневековьем, предстающим перед нами во всей величественности своих дворцов, замков, городов, живописи, скульптуры и, конечно же, многочисленных памятников литературной и философской мысли. Час открытия киевской Руси ещё не пробил, а драгоценные её обломки, которые уже понемногу начали выносить из пучин забвения на берег «колумбы российских древностей», легче было объяснить уже известным, заимствованным со стороны, привнесённым откуда-то, чем своим, родным, выстраданным и достигнутым.

Своеобразное двуязычие «Слова…», разностильность его частей, непохожесть на стилистику и образность других памятников древнерусской литературы, фрагментарность повествования, тёмные места — всё это для скептиков представлялось достаточным, чтобы заподозрить «Слово…» в позднем происхождении и, как последний вывод, в подделке.

2

Войти в новую тему — всё равно что открыть для себя новый мир. В применении к «Слову о полку Игореве» такое утверждение оказалось вдвойне справедливым. Я открывал для себя не только XII век, в котором происходили события, описанные в «Слове…», и в котором жили его герои, — открывал для себя конец XVIII и начало XIX века, когда жили люди, нашедшие, прочитавшие и впервые истолковавшие этот неповторимый по своеобразию памятник нашей древней литературы.

Впервые «Слово…» было напечатано осенью 1800 года, и в ноябре его экземпляры поступили в продажу. В предисловии к поэме было отмечено, что «подлинная рукопись, по своему почерку весьма древняя, принадлежит издателю, действительному тайному советнику и кавалеру графу Алексею Ивановичу Мусину-Пушкину».

Итак, Мусин-Пушкин.

(5, 188) О его жизни мы почти ничего не знаем. Оставшиеся его письма опубликованы только в малой степени. Его собственные записки, записки его друзей и единомышленников, вместе с их архивами и коллекциями хранившиеся в доме Мусина-Пушкина на Разгуляе, разделили судьбу собранных им сокровищ, погибнув в печально знаменитом пожаре 1812 года, хотя сам дом, по всем данным, не горел. Сохранилась лишь краткая, им самим под конец жизни составленная справка, как бы «статейный список» прохождения службы, уместившийся на восьмушке листа.

Баловень судьбы, любимец фортуны? Внешне — похоже. Он был записан в службу с тринадцати лет и к двадцати семи годам был уже генерал-адьютантом у знаменитого Г.Г. Орлова, возглавившего переворот 1762 года, основателя Вольного экономического общества, в своё время много сделавшего для облегчения жизни крестьян в России и для славы русского оружия на театре военных действий. Пробыв три года в заграничных поездках, Мусин-Пушкин к тридцати годам вернулся в Россию и, как тогда говорили, «был взят ко Двору».

При дворе Екатерины II Мусин-Пушкин не был в больших чинах, не занимал высоких постов, не примыкал ни к одной из придворных партий, сохраняя по возможности нейтралитет и независимость. Его интересовали искусство и науки, он никому не перебегал дорогу, а потому и не нажил врагов среди честолюбцев, сохранив репутацию человека, не боящегося отстаивать справедливость. Именно таким его рисует в своих записках Г.Р. Державин, как можно понять, друживший с Мусиным-Пушкиным. Оценку эту подтверждает и тот факт, что даже при Павле I, который с особой неприязнью относился к Орловым и ко всем, кто был с ними связан, Мусин-Пушкин не попал в немилость. Он удалился от дел уже в конце царствования Павла, получив перед отставкой графский титул, чин действительного статского советника и звание сенатора. Через два года после пожалования, пятидесяти пяти лет от роду, он навсегда переехал в Москву, чтобы полностью отдаться собирательству и изучению русских древностей.

По его словам, подлинный перелом в его жизни произошёл в 1791 году, когда уже немолодым человеком, увлёкшись русской историей, он приобрёл у петербургского книгопродавца В.С. Сопикова множество старинных бумаг и документов, оставшихся после известного историка первой половины XVIII века П.Н. Крекшина. Покупка, по всей видимости, была сделана не без содействия друзей, «любителей отечественной истории», как будут они называть себя в дальнейшем, — генерал-майора И.Н. Болтина, «искуснейшего в русской истории среди русских» по характеристике А.Шлёцера, и И.П. Елагина, удивительно многостороннего и талантливого человека, одного из первых славянофилов, неизменно пользовавшегося уважением и симпатией Екатерины II.

1791 год, таким образом, можно считать поворотной вехой в изучении русской истории. Сошлись вместе не только её любители и ревнители — сошлись обстоятельства, благоприятствовавшие обращению на неё внимания общества. Уже были изданы летописи и многие исторические документы, выходила многотомная «История Российская» М.М. Щербатова, появились два объёмистых тома И.Н. Болтина с его критикой изложения русской истории Леклерком. Историей России и её защитой от нападок иностранцев, тогдашних скептиков, занималась сама императрица. В довершение ко всему в том же году А.И. Мусин-Пушкин был назначен обер-прокурором святейшего синода, а в августе последовал указ, требующий присылать в синод из монастырских книгохранилищ летописи, рукописные книги и сборники, касающиеся русской истории. Трём друзьям была предоставлена возможность знакомиться с рукописями, читать их, сличать, выписывать из них и — издавать!

Результаты не замедлили сказаться. В следующем 1792 году из печати вышла «Правда Руская» — первый критически изданный текст; в 1793 году — «Духовная великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха», найденная в единственном, да и то дефектном списке в составе пергаменной Лаврентьевской летописи, теперь обычно называемая «Поучением». В 1794 году А.И. Мусин-Пушкин — Болтин и Елагин к этому времени скончались — издал своё сочинение «Исторические исследования о местоположении древнего росийского Тмутараканского княжения», а в 1797 году повторил первое издание «Правды Руской». И наконец, 1800 год, открывший новое столетие, новую эпоху, был ознаменован появлением печатного издания «Слова о полку Игореве», которое вызвало не только поэтический, но и патриотический восторг всего русского общества.

Сейчас нам трудно представить, насколько злободневным было открытие в самом конце XVIII века «Песни Игоревых воинов», как тогда называли «Слово…». (5, 189) О нём говорили в литературных салонах, рассуждали в научных заседаниях. Друг за другом выходили «подражания Бояну», который вдохновлял поэтов и художников на прославление русского оружия. Россия, как явственно виделось каждому, стояла тогда на пороге схватки с Наполеоном. Поражение русских войск при Аустерлице отвечало призыву «Слова…» встать «за землю Руськую», а последовавшее вскоре нашествие «двунадесяти языков», потрясшее до основания Россию, вызвало исключительный по силе и единодушию патриотический подъём во всех слоях тогдашнего общества.

Позднее, пережив глубочайшие потрясения 1812 и 1813 годов, потеряв всё своё собрание коллекций, рукописей и документов, когда несчастья и невзгоды окончательно сломили и без того старого человека (ему было уже под семьдесят), граф А.И. Мусин-Пушкин, отвечая на настойчивые вопросы молодого историка К.Ф. Калайдовича о рукописи «Слова…», писал в письме от 31 декабря 1813 года:

До обращения Спасо-Ярославского монастыря в архиерейский дом управлял оным архимандрит Иоиль, муж с просвещением и любитель словесности; по уничтожении штата остался он в том монастыре … до смерти своей. В последние годы находился он в недостатке, и по тому случаю комиссионер мой купил у него все русские книги, в числе коих в одной под №322, под названием Хронограф, в конце найдено «Слово о полку Игореве». [Рукопись эта] писана на лощёной бумаге, в конце летописи, довольно чистым письмом. По почерку письма и по бумаге должно отнести оную переписку к концу XIV или к началу XV века… Во время службы моей в С.-Петербурге несколько лет занимался я разбором и переложением оной песни на нынешний язык, которая в подлиннике хотя довольно ясным характером была писана, но разобрать её было весьма трудно, потому что не было ни правописания, ни строчных знаков, ни разделения слов, в числе коих множество находилось неизвестных и вышедших из употребления; прежде всего должно было её разделить на периоды и потом добираться до смысла, что крайне затрудняло…

В этом письме много любопытного. Впервые здесь упомянуто имя бывшего владельца «Хронографа» со «Словом о полку Игореве» Иоиля (в миру Ивана) Быковского. Тогда оно никого не заинтересовало. Монастырь был упразднён в июле 1787 года, а скончался Иоиль в августе 1797 года, так что времени для покупки было достаточно. Пристальное внимание к личности Иоиля Быковского возникнет только в начале 60-х годов нашего века, когда исследователи «Слово…» станут горячо обсуждать, сам ли Иоиль выкрал «Хронограф» из библиотеки Спасо-Ярославского монастыря или его понудил к этому Мусин-Пушкин; купил ли Мусин-Пушкин рукописную книгу у Иоиля или, пользуясь своей властью как обер-прокурор святейшего синода, «заимствовал» её из монастырской библиотеки, а после смерти Иоиля в ответе Калайдовичу как бы взвалил вину на него; действительно ли была эта книга у Иоиля… Скептики, наоборот, станут спорить, кто написал «Слово…»: Иоиль Быковский, который передал Мусину-Пушкину рукопись, а последний только дополнил её вставками, или «Слово…» написано кем-либо из друзей Мусина-Пушкина.

Нет, не был Алексей Иванович Мусин-Пушкин баловнем судьбы! Жизнь посмеялась над его надеждами, в мгновение ока разрушив — не благополучие, нет — всё то, ради чего он жил последнюю четверть века.

Огромное наследие древней русской словесности, последние остатки его, чудом собранные комиссионерами графа на всём пространстве Российской империи, в самых глухих её уголках, свезённые в Москву, готовые раскрыть свои тайны историкам, были обращены в пепел и дым. Владелец не успел осуществить своё намерение — передать эти бесценные сокровища в Государственный архив. Страшно было сознание, что он сам, собрав в свой московский дом эти редкости, своими руками подготовил их гибель. Но и это не было главным ударом для старого графа. Меньше чем через полгода после разорения московского дома в сражении при Люнебурге был смертельно ранен его любимый сын, ушедший на войну вместе с ярославским ополчением. Все надежды сходились у графа на его среднем сыне. Перед самой войной с французами Александр Алексеевич Мусин-Пушкин был принят действительным членом в Общество истории и древностей российских. Казалось, на горизонте российской исторической науки восходит новая звезда, для света которой и создавался этот бесценный архив: сын должен был стать продолжателем дела отца.

Со смертью сына для Мусина-Пушкина жизнь потеряла интерес и цену. Листая выписки протоколов Общества, видишь, что после 1812 года граф уже ни разу не появился на его заседаниях. (5, 190) Умер он в Москве 1 февраля 1817 года и погребён в ярославском имении Иломна, над которой теперь ходят волны Рыбинского моря…

1812 год, а ещё в большей степени 1814-й, всколыхнувший весь мир победами русского оружия, вызвал острый и жадный интерес к родной истории. Русские войска прошли почти всю Европу. Русский император перекраивал её карту. История делалась сейчас, сию минуту, и каждый образованный россиянин чувствовал свою к ней причастность. Гибель множества частных библиотек и архивов, государственных хранилищ заставила броситься на поиски сокровищ, ещё оставшихся в монастырских и церковных библиотеках, в архиерейских домах, консисториях и семинариях. Уже в 1813 году в пергаменном псковском Апостоле, переписанном в 1307 году писцом Диомидом и хранившимся в московской синодальной библиотеке, К.Ф. Калайдович обнаружил следующую приписку: «При сих князех сеяшется и ростяше усобицами, гыняше жизнь наша в князех которы, и вецы скоротишася человеком». Она сразу же вызывала в памяти соответствующее место текста «Слова…»: «Тогда при Олзе Гориславличи сеяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждьбожа внука; в княжих крамолах веци человеком скратишась».

Открытие приписки к Апостолу 1307 года вызвало в учёных кругах бурю восторга. Как же! То было безусловное свидетельство существования «Слова…» в самом начале XIV века и его, по-видимому, достаточно широкое распространение между читающей публикой.

Второе открытие произошло на следующий год. Профессор Р.Ф. Тимковский обнаружил сочинение, которое наконец-то можно было поставить в один ряд со «Словом…», — «Песнь о победе Дмитрия Донского над Мамаем». Сейчас трудно сказать, что за текст был в руках Тимковского. Калайдович писал в своём дневнике, что эта песнь во многих местах так похожа на «Слово о полку Игореве», что вряд ли можно сомневаться в подражании древнему памятнику. Всё в этом новом памятнике древней словесности находило соответствие в «Слове…», только вместо курян тут оказывались суздальцы, вместо Ярославны в златоверхом тереме над Москвою-рекой плакала жена князя Дмитрия Ивановича, горюя о разлуке с мужем. И далее исследователь замечал: «Встречаются выражения: „и трубы трубят звонко с поволокою“ и многие слова — „харалужный“, „стязи“, „галицы“, „лисицы“, как и в песне Игоревой. В сей же книге помещена с арабского переведённая сказка: „Синагрип царь Адоров Иналивския страны“, как и в песне Игоревой».

Что нашёл Тимковский? Мы не знаем. Весь его архив погиб, а опубликовать свою находку он собирался вместе с полным истолкованием «Слова о полку Игореве». Но само его открытие послужило толчком ещё к одному.

«Сказание о Мамаевом побоище» было известно историкам и раньше, но только теперь, после находки «Песни о победе Дмитрия Донского над Мамаем», было замечено, что отдельные места «Сказания…» тоже напоминают соответствующий текст в «Слове о полку Игореве». Значение находки было понято лишь через сорок лет, в 1852 году, когда в своём собрании В.М. Ундольский обнаружил «Задонщину» — поэтическое произведение, повествующее о Куликовской битве и созданное не просто в подражание «Слову…», но прямо по его образцу и плану, включая целые заимствованные абзацы и выражения, более или менее приспособленные для нового сюжета.

«Задонщина» оказалась таким же недостающим звеном в поэтическом влиянии «Слова…» на позднейшие памятники, как находка черепа неандертальца или питекантропа в эволюционном ряду человека. Теперь всё стало на место. Отголоски «Слова о полку Игореве», которые слышались читателям «Сказания о Мамаевом побоище», возникли не в результате прямого воздействия «Слова…» на «Сказание», а опосредствованно, через «Задонщину», в которой можно найти почти прямые цитаты из «Слова…» вроде: «князь великий Дмитрий Иванович и брат его князь Володимер Ондреевич поостриша сердце свои мужеству», «кони ржуть на Москве, бубны бьют на Коломне, трубы трубят в Серпухове, звенит слава по всей земле Руськой, чюдно стязи стоять у Дона великаго», «сторожевыя полкы на щите рожены, под трубами поють, под шеломами възлелеаны, конецъ копия вскормлены, с востраго меча поены», «сядемь, брате, на свои борзи комони, испиемь, брате, шеломомь своимь воды быстрого Дону».

(5, 191) Примеры напоминали соответствующие места текста «Слова…»: «иже истягну умь крепостию своею и поостри сердца своего мужеством», «комони ржуть за Сулою, звенит слава в Киеве; трубы трубять в Новеграде, стоять стязи в Путивле!», «сведоми къмети, под трубами повити, под шеломы възлелеяни, конець копия въскормлени», «а всядем, братие, на свои бръзыя комони, да позрим синего Дону». Соответствий было много. Но вот что удивляет и сейчас: «Сказание» известно в десятках списков, повторяющих друг друга, тогда как «Задонщина» — только в шести и каждый отличается от другого не только объёмом, но и переработкой соответствующих мест «Слова…». Почему? Разве у них были разные авторы? Или автор каждый раз записывал своё произведение по-новому и перед нами остатки шести вариантов?

И это не всё. Загадки «Задонщины» не легче загадок «Слова…». Вот, например. Неведомый автор «Слова…» начинал своё произведение с упоминания Бояна, своего предшественника, который пел «старому Ярославу, храброму Мстиславу, иже зареза Редедю предъ пьлкы касожьскыми, красному Роману Святъславличю. Боян… своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше; они же сами княземъ славу рокотаху». Здесь всё понятно: древний певец, перечень князей, умелые пальцы. Автор «Задонщины» переделал Бояна «Слова…» в «вещанного боярина, горазна гудца в Киеве», который «воскладаша горазная своя персты на живыя струны». Но вот пел он, если верить «Задонщине», совсем не тем князьям: «…первому князю киевскому Игорю Бяриковичю (по другим вариантам — Игорю Рюриковичю, Рурику), и великому князю Владимеру Всеславьевичю (по другим вариантам — Владимеру Святославичю, Святославу Ярославичю) киевскому, и великому князю Ярославу Владимеровичю».

Как возник этот перечень князей? Откуда он попал в «Задонщину», если его не было в «Слове…»? А может быть, в каком-то списке «Слова…» был именно этот перечень? И тот список, что мы знаем по изданию 1800 года, кем-то в свою очередь правлен? Именно так считает, например, Н.И. Гаген-Торн.

Другой вопрос, сразу же встававший перед исследователями «Задонщины»,— вопрос о её авторе — в свою очередь возбудил интерес и попытки определить автора «Слова…». Если «Сказание о Мамаевом побоище» считалось творением рязанского архиерея Софония, жившего в конце XV века, то «Задонщина» и здесь внесла свои поправки. В заголовках двух её списков прямо указывалось, что сочинение это принадлежит «Софонию старцу рязанцу» или же просто «Сафону резанцу», а не «иерею Софонию». Так исправлялось имя и подтверждалось рязанское происхождение автора.

Однако был ли Софоний автором «Задонщины»? В трёх из пяти списков этого произведения автор почему-то заявлял, что он в противоположность Бояну (или продолжая его традицию) помянет… этого самого «резанца Софония»! Зачем? Утверждая преемственность? Тогда получалось, что Софоний написал совсем не «Задонщину», а какое-то другое произведение, вероятнее всего то, которому «Задонщина» подражает, — «Слово о полку Игореве»! Может быть, автор «Задонщины» имел в своём распоряжении какой-то более полный текст «Слова…», чем тот, что был издан в 1800 году, и там сохранилось имя его автора — рязанца Софония?

Ситуация ещё более усложнилась, когда один из исследователей древнерусской литературы, В.Ф. Ржига, попытался собрать все имеющиеся сведения о Софонии. Готовя к изданию тексты «Задонщины», «Сказания о Мамаевом побоище» и летописной повести о битве на Дону, учёный отметил любопытную деталь. Великий князь рязанский Олег Иванович, наделяемый летописцем самыми бранными эпитетами, именуемый постоянно изменником за сношения с Мамаем и великим князем литовским Ольгердом, обо всех этих переговорах и подготовке Мамая к походу извещал… московского князя Дмитрия Ивановича Донского! Больше того, он прямо указывал, где именно стоят татары и куда они пойдут далее. Известие это передал кто-то, прибывший от Олега. Но кого мог послать Олег с известием, которое могло стоить ему не только княжества, но и головы?

Ответ В.Ф. Ржига обнаружил в единственном списке Тверской летописи. Под 6888 (1380) годом значилось следующее: «А се писание Софониа рязанца… на похвалу великому князю Дмитрию Ивановичю и брату его Володимеру Андреевичю. Ведомо ли вам, рускым государям, царь Мамай пришёл из Заволжиа, стал на Воронеже, а всем своим улусом не велел хлеба пахать, а ведомо мое таково, что хощет ити на Русь, и вы бы, государи, послали его пообыскать, тут ли он стоит, где его мне поведали».

Вывод мог быть только один. Рязанец Софоний не был автором ни «Задонщины», ни, конечно же, «Слова о полку Игореве». (5, 192) Упоминание имени Софония в «Задонщине» было данью признательности автора и всего русского народа за своевременную весть и, главное, конечно же, за его мужество. Тем более что Ржига установил и положение вестника при дворе Олега Ивановича. В грамоте 1372 года, выданной Олегом рязанским за восемь лет до Куликовской битвы известному Ольгову монастырю, сохранился перечень рязанских бояр, подтверждающих юридический акт своего князя. Первым, на самом почётном месте, был назван Софоний Алтыкулачевич, по-видимому тот самый доверенный человек великого князя рязанского, который в известной мере предопределил исход трагического столкновения Орды и Москвы возле «Дона великого»…

Открытие приписки к псковскому Апостолу 1307 года и «Задонщины» со всеми её списками и отголосками в тексте «Сказания о Мамаевом побоище» показало наглядно, что «Слово о полку Игореве» не просто существовало в русской письменности задолго до своего опубликования на рубеже XVIII–XIX веков; оно существовало, как можно думать, в разных редакциях, или, как говорили в старину, изводах, оказывало влияние на литературный процесс, прямо или косвенно цитировалось. Были найдены и другие памятники русской письменности, своим слогом, образностью, ритмикой, древностью составившие достойное окружение «Слову…», — «Моление Даниила Заточника», «Повесть об убиении Андрея Боголюбского», «Слово о князьях», «Слово о погибели Русской земли», некоторые апокрифы, в которых, как например, в «Слове Адама во аде к Лазарю» или в «Слове о правде и неправде», происходящем из сборника Кирилло-Белозерского монастыря, можно видеть стилистические обороты, схожие с языком древней поэмы.

Теперь уже нельзя было вслед за А.С. Пушкиным сказать, что «за нами тёмная степь, и на ней возвышается единственный памятник: „Песнь о полку Игореве“…». Открытия следовали за открытиями, и в 1883 году Е.В. Барсов, подводя итоги изучению «Слова…», мог с достоинством отметить, что «теперь никому и в голову не приходит заподозревать в нём (то есть в „Слове…“. — А.Н.) новейшую подделку или же позднейшую компиляцию из старинных преданий. Изучение его стремится или к тому, чтобы восстановить текст рукописного оригинала, напечатанного в первом издании, в его палеографической точности, исправить испорченные места и восстановить истинный смысл их, или же к тому, чтобы понять его в частях и целом в связи с эпохой западновизантийской образованности XII века».

3

Впрочем, так ли уж серьёзны были сомнения в подлинности «Слова о полку Игореве»? Знакомясь с литературой о «Слове…», вникая в полемику по поводу истолкования того или иного выражения, прочтения отдельных слов и тёмных мест, можно заметить, что серьёзной оппозиции, отрицающей древность, или, как стали потом говорить, подлинность «Слова…», на первых порах не было. Познакомившись с текстом поэмы А.Шлёцер признал его безусловную древность. Е.Болховитинов возражал всего лишь против отнесения сочинения к XII веку, считая, что поэма о походе Игоря была написана в конце XIV или в XV веке, — мнение, до сих пор разделяемое некоторыми учёными.

Первые голоса скептиков раздались, когда подлинник рукописи исчез в огне пожара, и сравнивать печатный текст оказалось не с чем. Но сгорел ли он?

Уже в наше время П.Н. Берков, крупнейший знаток культуры и литературы XVIII века, обратил внимание на рассказ о гибели коллекции А.И. Мусина-Пушкина, сообщённой княгиней С.В. Мещерской. Она родилась в январе 1822 года, так что быть свидетельницей нашествия французов в 1812 году не могла. Но она была внучкой А.И. Мусина-Пушкина, дочерью князя В.П. Оболенского и княгини Е.А. Оболенской, урождённой Мусиной-Пушкиной, и обстоятельства гибели коллекции деда были ей известны чуть ли не со слов очевидцев.

По её словам, летом 1812 года, когда вторжение наполеоновской армии стало уже возможным, А.И. Мусин-Пушкин, уезжая в ярославское имение, из предосторожности убрал самые ценные рукописи в подвальные кладовые и замуровал в них вход. Позднее, когда неприятель подошёл к Москве, граф послал подводы, чтобы всё вывезти в деревню. Сняты и отправлены в деревню были все картины, серебро, статуи, но до замурованных кладовых не решились дотронуться. В деревню выехала почти вся дворня: для охраны дома осталось лишь несколько семей.

(5, 193) Обширный и прекрасный дом, стоявший за Земляным валом, был сразу занят французами. Скоро они сумели подружиться с оставшимися дворовыми людьми, охотно принимавшими участие в попойках. Как-то, по словам этих людей, французы стали хвастаться своим оружием, утверждая, что ни у кого такого больше нет. Но тут у слуг взыграл патриотизм: «Ружья? Какие это ружья! Вот у нашего графа ружья!» «Где же они?» «А вот тут, за стеной!…» Стена была разобрана, коллекции растащены, а остальное, как говорит семейное предание, погибло в огне…

Но дом-то ведь не горел!

Интересно и другое. По словам княгини С.В. Мещерской, некоторые рукописи, в том числе и подлинное «Слово о полку Игореве» и часть Несторовой летописи, были спасены от погибели тем, что находились в то время у историографа Карамзина. Какая часть Несторовой летописи? Пергаменная Лаврентьевская? Но её Мусин-Пушкин успел подарить императору Александру I, а тот передал летопись как национальное достояние в Публичную библиотеку. Другая летопись? О ней мы ничего не знаем. Во всяком случае, у Карамзина ничего уцелеть не могло. Его собственная библиотека полностью сгорела, а сам он в письме И.И. Дмитриеву уподоблял себя знаменитому Камоэнсу — он уходил из Москвы пешком, унося на плечах черновые рукописи «Истории государства Российского».

«Ошибка ли это памяти или семейная традиция, сказать трудно, — писал П.Н. Берков.— Во всяком случае, забыть эту версию о спасении „Слова…“ едва ли следует».

Здесь стоит подчеркнуть другое: если предание справедливо, рукопись «Слова…» могла не погибнуть. Ведь не случайно же время от времени объявлялись очевидцы, державшие какую-то рукопись «Слова…» в руках, — то в Петрозаводске перед революцией и в первые годы после неё, то в Астрахани, где какой-то мужик продавал оптом воз старинных книг, на котором сверху лежала рукопись «Слова…». У очевидца не хватило денег, и весь воз купил какой-то казах… То вдруг, слышал я сам, где-то в Трубчевске, Брянске или Курске объявлялся древний список «Слова…»; потом оказывалось, что за этим списком надо ехать в Калугу или Рязань, но окончательного адреса, конечно же, никто не знал.

А.И. Мусин-Пушкин и Карамзин. То там, то здесь всплывало сочетание имён, утверждавшее тесную связь, чуть ли не дружбу между этими людьми, так разнствующими летами, положением в свете, сходившимся разве что на своей любви к отечеству и отечественной истории. Но были ли они дружны? И так ли уж много почерпнул Карамзин в библиотеке графа? Не очередная ли это легенда? Иначе как объяснить раздражение, которое порой сквозит в примечаниях историографа по отношению к издательской деятельности графа? Почему он оставался в стороне во время спора скептиков о рукописи? Почему даже самая смерть графа и память о нём не возбудили в Карамзине желания поделиться воспоминаниями, сказать несколько прочувственных слов? А ведь на отзывах и свидетельствах Карамзина до сих пор утверждают мнения о характере действий, знаниях и даже принципах издания древних документов А.И. Мусина-Пушкина!

Карамзин пользовался многими библиотеками, в том числе, возможно, и библиотекой А.И. Мусина-Пушкина. Во всяком случае, он держал в руках рукопись «Слова о полку Игореве» и в примечаниях к первому тому своей «Истории…» привёл выписки, расходящиеся с печатным текстом. Расхождения могли свидетельствовать о недобросовестности издателей и обращали мысль на возможное существование других ошибок. Больше того, воспользовавшись пергаменным списком «Правды Руской», как сам он пишет, из библиотеки Мусина-Пушкина, Карамзин показал несоответствие подлинника печатному тексту, изданному А.И. Мусиным-Пушкиным совместно с И.Н. Болтиным в 1792 году, хотя в предисловии издатели обязывались напечатать текст «буква в букву».

Здесь была какая-то тайна. Но в чём она состояла?

Считается, что первые томики «Истории…» Карамзина с обличающими примечаниями вышли в 1816 году, ещё при жизни графа. Он их должен был видеть, вероятно, Карамзин послал их Мусину-Пушкину одному из первых. И что же ответил тот? Как отреагировал? Никак. Судя по всему, промолчал. Точно так же как не ответил больше Калайдовичу.

«А что он мог сказать?» — так будут комментировать эту ситуацию через сто с лишним лет скептики, ссылаясь на авторитет Карамзина.

Таков был один из первых психологических аргументов, убеждавший скептиков пока только в неисправности издания «Слова…». (5, 194) Другим аргументом, утверждающим его «подложность», стало сравнение «Слова…» с поэмами Оссиана, а главное — с найденными в первой четверти XIX века в Чехии Краледворской и Зеленогорской рукописями.

Открытие этих рукописей произвело фурор во всём европейском научном мире. Но вскоре возникло подозрение, а потом и уверенность, что это подлог, совершённый из патриотических побуждений молодым чешским филологом В.Ганкой. Правда, хотя большинство историков считают чешские рукописи подделкой, в самой Чехословакии кое-кто ещё отстаивает их безусловную подлинность. Позднее были разоблачены поэмы Оссиана, оказавшиеся великолепной стилизацией самого Макферсона на основании подлинных остатков кельтского эпоса. Причина подделок оказывалась одной — патриотизм. Если же вспомнить, что именно тема патриотизма, тема защиты Русской земли пронизывает всё «Слово…», можно было и прислушаться, пожалуй, к голосам скептиков, призывавших к осторожности…

Одним из первых усомнился в древности «Слова…» профессор Московского университета М.Т. Каченовский, которого называют главой скептиков, вкладывая в такое определение некий бранный оттенок и прибавляя, что в этом отношении он был «примерным учеником А.Шлёцера». Между тем не кто иной, как А.Шлёцер, сделал чрезвычайно много для обоснования научного подхода к русской истории. Теперь, когда мы знаем, сколько поддельных документов было внесено прошедшими веками в официальные архивы монастырей, сколь баснословны начала множества генеалогий, на какие мелкие дробные части распадаются наши древнейшие летописи, нам не покажется бессмысленной деятельность представителей критической школы, считавшей необходимой критику исторических фактов путём сопоставления их друг с другом и с «общими законами исторического развития».

Сейчас скептицизм Каченовского в отношении древности «Правды Руской», договора Олега с греками, «Поучения» Владимира Мономаха, сочинений Кирилла Туровского и «Слова о полку Игореве» может показаться гиперкритицизмом. Но это сейчас, спустя полтораста лет, когда историческая наука в целом и историческая критика в частности прошли гигантский путь, на который подвигнул их в значительной мере скептицизм начала XIX века. Стоит напомнить, что сам М.Т. Каченовский был блестящим знатоком древних и новых языков. Он читал лекции по теории изящных искусств и археологии, по истории, статистике и географии Российского государства, русской словесности и всеобщей истории, по истории и литературе славянских наречий. А кроме этого, почти четверть века издавал один из самых популярных русских журналов — «Вестник Европы».

Критики, скептики, все, кто поднимал вопрос о времени написания «Слова о полку Игореве», его составе, смысле, взаимоотношениях с другими памятниками отечественной истории и литературы, кто выражал свои сомнения в его подлинности, в конечном счёте оказались той драгоценной закваской, на которой, как тесто в квашне, поднималась и развивалась наука. Они приносили порой пользы гораздо больше, чем самые восторженные, самые благонамеренные переводы и сочинения. Почему? Да потому, что каждое такое выступление не могло остаться без ответа. А для аргументированного ответа требовались поиски новых фактов, новое рассмотрение уже имеющегося материала, поиски доказательств и соображений, которые могли явиться только в результате нового прочтения текста памятника, привлечения нового круга свидетельств, новых открытий в области славяно-русской археологии, палеографии, искусства, литературоведения, фольклора… и так до бесконечности.

Сомнения всегда были одной из движущих пружин науки, залогом её развития. Но «кто умножает познания, умножает скорбь», написано в Екклезиасте. Новые открытия, накопленный опыт, качественно иной подход к памятникам древней письменности, заставили скептиков и ортодоксов словно бы поменяться местами. Теперь критикой «Слова…» занялись специалисты, не сомневающиеся в его подлинности. Непонятные места, «спайки», нарушающие логический ход мысли, неожиданные, достаточно пространные отступления в прошлое, не связанные с настоящим, уже не раз вызывали желание исследователей и переводчиков внести исправления в текст «Слова…». Е.В. Барсов писал с негодованием, что одни «видят в нём пропуски, допущенные неразумными переписчиками, другие усматривают вставки, внесённые неискусными глоссаторами; иные, наконец, замечают перестановки разных мест, появившиеся от переписчиков, переплётчиков, путавших листы, и т.п. (5, 195) Один из современных учёных считает дошедший до нас список лишь копией будто бы черновой рукописи автора, вмещавшей в себя сбор написанных мыслей, но необработанных, с разными приписками на полях, поправками, помарками…».

Этим «современным учёным» был крупнейший филолог второй половины XIX века А.А. Потебня. Следует признать, однако, что он произвёл над текстом «Слова…» грандиозную вивисекцию. Читая его исследование, можно видеть, как разумные мысли уживались с явной фантазией. «Слово…» составлялось заново, как детская мозаика. Неудивительно, что при подобном вторжении в древний текст «Слово…» становилось стройнее, понятнее, в нём исчезала внутренняя противоречивость. Вот почему, несмотря на неодобрительное отношение к подобным новациям, в 1916 году академик А.И. Соболевский предложил узаконить перестановку одного куска текста в самом начале древнерусской поэмы. Отрывок, начинающийся с обращения «Слова…» к Бояну: «О, Бояне, соловию стараго времени!…» — и кончающийся словами о курянах, которые скачут в поле, «ищучи себе чти, а князю славе», он предложил перенести вперёд, поставив перед описанием того, как князь Игорь «възре на светлое солнце и виде от него тьмою вся своя воя прикрыты».

Соболевский обосновал такую перестановку не только логикой повествования, но и палеографически. По его подсчётам количество знаков в отрывке было кратным для текста «Слова…» и соответствовало двум страницам древнего списка — одному листку, попавшему при очередной переписке не на своё место. Догадку Соболевского поддержали впоследствии П.Л. Маштаков, В.Н. Перетц и П.Н. Булычёв. В 1948 году В.П. Адрианова-Перетц подтвердила догадку Соболевского новыми наблюдениями над последовательностью сходных мест в «Слове…» и «Задонщине». Во всех известных списках «Задонщины» за описанием храбрости князя Дмитрия Ивановича, что соответствует в «Слове…» описанию храбрости Игоря («поостри сердце своего мужеством, наплънився ратнаго духа»), идёт обращение к жаворонку (в «Слове…» — к «соловью» Бояну) и описание сборов в поход. Это означало, что автор «Задонщины» имел перед глазами текст «Слова о полку Игореве», в котором последовательность эпизодов была именно такой, какую предложил когда-то Соболевский.