Открытое море

На передней палубе старпом и боцман командовали заводкой пластыря.

— Да не тащи ты его за один угол! Трави! Трави больше, — сердито кричал боцман молодому матросу, у которого заело один конец.

Не задавая работающим вопросов, Роман Николаевич спустился в трюм. Несколько человек разбирали ящики, работая по пояс в воде.

— Никак не подобраться, Роман Николаевич. Здорово идет. Хотя бы пластырь скорее завели. Можно было бы работать, — увидя капитана, сказал ему моторист Кольцов, откидывая в сторону какой-то тюк.

Капитан прислушался. Зловещий, характерный звук поступающей вовнутрь воды был явственно слышен.

Сергеев пролез между ящиками и тюками к борту и увидел развороченное железо с рваными зазубренными краями.

«Если удастся подвести пластырь, то заделаем», — подумал капитан, вылезая из трюма и оценивая положение.

Поднимаясь на мостик, Роман Николаевич взглянул на корму. Из надстройки вырывались языки пламени.

«Взрыв! Самое страшное это взрыв. Накалится палуба, переборки, и тогда…»

У борта покачивался английский корвет. Третий помощник пытался объясниться с офицером, который что-то кричал, размахивая руками.

— В чем дело, Геннадий Афиногенович?

— Поговорите с ним. Я что-то не улавливаю, чего он хочет, — смущенно проговорил третий помощник, уступая место капитану.

Сергеев перегнулся через окно крыла:

— Что вы хотите?

— Капитан? Чёрт возьми, где вы так долго пропадали? Адмирал приказал немедленно покинуть судно со всем экипажем. Я вас подброшу на крейсер. Ну садитесь, а то вы, чего доброго, взорветесь и взорвете меня.

— Положение «Гурзуфа» не так плохо, как вам кажется. Мы надеемся ликвидировать повреждения, — уверенно сказал капитан.

— Не говорите глупостей, капитан, — раздраженно прервал его англичанин, — выполняйте распоряжение Колинза и не губите людей. Через полчаса ваш корабль если не взорвется, то затонет.

Сергеев нахмурил брови и сжал зубы. Ну что объяснять этому англичанину? Сказать о том, что он сам боится оставаться на этом судне-вулкане, что ему рано умирать, что он боится за жизнь своих людей, с которыми плавает уже не один год и знает семьи многих из них, сказать, что ему самому хочется дать команду оставить судно, выполнить приказ Колинза и почувствовать себя в безопасности… Нет, он не сделает этого, он уверен, что теплоход можно еще спасти. «Гурзуф» должен быть спасен. Его долг бороться до последнего, и если он не сделает этого, то сам будет презирать себя всю жизнь. Ведь сейчас каждый грамм взрывчатки дороже золота, ее ждут наши бойцы там, на заснеженных полях, в холодных окопах, партизаны — в лесу, в тылу врага.

— Передайте командиру конвоя, что я не могу выполнить его распоряжение, так как не считаю «Гурзуф» в безнадежном состоянии. Мы постараемся его спасти.

— Я передам, но это безумие… Подумайте о ваших людях и их семьях.

— Я уже думал и запрещаю кому бы то ни было покидать судно, — твердо сказал Сергеев. Сказал и вдруг почувствовал, что путь к спасению отрезан бесповоротно. Тяжелым камнем легла на его плечи ответственность за принятое решение.

— Через пять минут контр-адмирал следует дальше. Это время еще в вашем распоряжении, капитан, — передал английский радист, появляясь на палубе.

Сергеев ничего не ответил и посмотрел на дым, выходящий из жилых надстроек.

«Может быть, действительно нужно было снять людей? Нет. Всё сделано правильно».

Он послал третьего помощника к Корнееву узнать, как идет борьба с пламенем.

— Кое-где огонь подавили. Но горит еще здорово, Роман Николаевич, — доложил третий помощник, тяжело дыша.

— Вижу, что ваше решение окончательное, капитан. Желаю благополучия! — крикнул английский командир корвета. Заработали моторы, и корвет, поднимая за кормой высокий бурун, помчался в сторону от «Гурзуфа».

— С флагмана передают: «Следовать за мной!» — доложил сигнальщик.

— Хорошо, — отозвался Сергеев, рассматривая быстро удалявшиеся суда.

На мостик поднялся боцман.

— Подвели наконец пластырь, Роман Николаевич. Разрешите, я позвоню в машину, чтобы усилили откачку воды.

— Звоните, Пархоменко. Видите, конвой уходит, — проговорил капитан, указывая рукой на горизонт и испытующе взглянув на боцмана.

— Уходит?.. В машине! Давайте донки на полную. Всё, что можете! — закричал в телефонную трубку боцман. — Да, да. Завели. Уходит? Ну и нехай его уходит. Доберемся как-нибудь сами, Роман Николаевич. Ну, я побегу.

Капитан против воли улыбнулся. Пархоменко — «хитрый хохол», как его называли на судне, вечный скептик, отец многих «хлопцев» и муж «гарной жинки», жившей где-то на юге в маленьком собственном домике, — даже не подумал о том, какой страшной опасности подвергается он с уходом конвоя, не подумал о том, что можно бросить судно. Ему сейчас пробоину заделывать надо! Других мыслей наверное и нет. Все они такие — его команда. Вот на передней палубе Жора Иванов неистово месит цемент и кричит кому-то:

— Колька, давай пресной воды. Да поворачивайся, поворачивайся, тюлень!

Этот совсем еще мальчик…

Кажется, огненных языков, вылетавших из надстройки, стало меньше. Плохо, что повреждена радиостанция. «Гурзуф» без связи.

Сергеев выпрямился и поднял голову. Горизонт был чист. «Гурзуф» покачивался на внезапно появившейся зыби. Пошел мокрый снег.

— К лучшему, — подумал Роман Николаевич.

_____

Конвой контр-адмирала Колинза пришел в Мурманск без дальнейших потерь, удачно использовав туманную погоду.

Колинз побрился, надел парадный мундир и съехал на берег для доклада члену Военного Совета.

— Должен вам сказать, сэр, — говорил контр-адмирал, сидя в глубоком кожаном кресле и выпуская клубы душистого сигарного дыма, — что рейс был на редкость тяжелым. У Медвежьего острова мы потеряли семь единиц, в том числе и советский теплоход «Гурзуф». Я считаю, что у нас недостаточно охранных судов, и буду настаивать на увеличении их количества.

— Вы не сумели спасти ни одного члена экипажа с «Гурзуфа», адмирал? — прервал его член Военного Совета, проницательно смотря на англичанина.

— Нет. Мы могли снять их всех. Но капитан «Гурзуфа» Сергеев отказался сойти на корвет и запретил покидать судно команде. Теплоход был в безнадежном положении. Ничем не оправданный поступок.

— Насколько я понимаю, судно еще плавало, когда вы видели его в последний раз?

— Да, «Гурзуф» горел и с минуты на минуту должен был взорваться. Кроме того, у него значительная пробоина. Вот текст ответа на мое приказание. — Колинз положил на стол бланк.

— Вы уверены, что судно погибло, адмирал?

— Безусловно. Только чудо могло спасти его. Да и если допустить, что Сергееву удалось ликвидировать пожар, заделать пробоину, то как мог «Гурзуф» дойти без охранения, когда тот район кишит немецкими подводными лодками и самолетами? Исключено.

Член Военного Совета задумчиво курил.

— Хорошо. Я слушаю вас дальше, адмирал.

Доклад продолжался.

_____

Через двое суток в Мурманск пришел «Гурзуф». У него начисто выгорели средние надстройки. Левый борт закрывал огромный парусиновый пластырь. В некоторых местах бортовое железо имело выпучины.

Колинз сидел у себя в каюте, когда в дверь постучали.

— Войдите! — откликнулся он.

— Прошу извинить меня, сэр. В порт пришел «Гурзуф»… — проговорил адъютант, появляясь в дверях.

— Что? «Гурзуф»? Вы шутите, Джефри?

— Посмотрите в правый иллюминатор, сэр.

Контр-адмирал вскочил с кресла и прильнул к стеклу. Справа от флагманского корабля на якоре стоял «Гурзуф».

— Чудо, Джефри, чудо! Как он мог прийти? Но великолепно, чёрт возьми! Вот это настоящие моряки! Какое мужество! Недаром мне понравился Сергеев. Нет, я восхищен, право восхищен. Как же это произошло?

О том, как пришел «Гурзуф», мог рассказать капитан Сергеев и его экипаж. Рассказать о том, как, заделывая пробоину, шестнадцать часов в ледяной воде работали боцман Пархоменко и пять человек аварийной партии, как носили в кают-компанию обожженных при тушении пожара людей, как двое суток не сходил с мостика капитан Сергеев, пробираясь в пургу к родным берегам, как до самого Мурманска не отходил от насосов старший механик, как, пренебрегая сном, едой, отдыхом, слаженно работал весь экипаж, движимый одной мыслью: привести судно в советский порт…

Этого контр-адмирал Колинз не знал.

— Вот что, Джефри. Запишите на завтра. К 12 часам собрать всех свободных офицеров с английских судов. Сюда, на крейсер. Пошлите катер на «Гурзуф» и пригласите капитана Сергеева ко мне к одиннадцати тридцати. Вам ясно, Джефри?

— Так точно, сэр.

— Идите.

_____

На следующий день, точно в одиннадцать тридцать, катер командира конвоя привез капитана Сергеева на флагман. Контр-адмирал встретил его лично. Это была большая честь. Роман Николаевич смутился.

— Очень рад видеть вас живым и невредимым, мистер Сергеев, — говорил Колинз, крепко пожимая руку капитану, — прошу вас ко мне.

В каюте у контр-адмирала был накрыт стол на две персоны. Отражая электрический свет всеми цветами радуги, сияли и переливались хрустальные рюмки и бокалы для вина.

— Я хочу выпить за ваше здоровье, капитан, — проговорил Колинз, наливая бокал. — Я очень рад принять вас у себя. Выпьем за русских моряков.

Они подняли бокалы, чокнулись и выпили.

— Расскажите мне, капитан, как вам удалось спасти судно? — спросил контр-адмирал, вытирая губы накрахмаленной салфеткой.

— Его спас не я, а моя команда, адмирал, — скромно ответил Сергеев. — Что может сделать капитан, если ему не поможет в тяжелую минуту команда?

Колинз на минуту задумался.

— Это хорошо сказано, мистер Сергеев. Экипаж должен помочь своему командиру в тяжелую минуту. Но всё-таки какое мужество!

Зазвонил телефон. Адмирал взял трубку.

— Построены, Джефри? Да, сейчас идем. Я задержу вас не надолго, капитан. Прошу вас пройти со мной.

Колинз встал, открыл дверь и предупредительно пропустил Сергеева вперед. Когда они прошли на переднюю палубу, необычная картина представилась глазам капитана. Он несколько раз бывал на торжественных приемах у союзников, но подобного не видел никогда.

По правому и левому бортам ровными рядами выстроились английские офицеры.

В полной парадной форме, блестя золотым шитьем и нашивками, стояли командиры кораблей, их помощники, командиры боевых частей.

Адмирал остановился, окинул взглядом замершие шеренги и хриплым от сдерживаемого волнения голосом сказал:

— Господа, я много плавал и много видел, и всегда уважал доблесть и мужество. Учитесь и вы любить и беречь флот. У русских моряков учитесь, господа, командовать так, чтобы не было стыдно смотреть в глаза вашей команде, Джефри!

Адъютант протянул контр-адмиралу синюю коробочку.

— Примите, капитан, эту награду от Англии в знак уважения. В вашем лице я награждаю весь ваш доблестный экипаж, — и адмирал прикрепил к груди Сергеева, пониже колодки с орденскими ленточками, Белый Крест — орден Виктории, одну из самых высоких наград в Англии.

Сергеев стоял смущенный и растроганный.

РОМАНТИКА МОРЯ

Костя Пудовкин и Олег Званцев во что бы то ни стало решили стать моряками. До осуществления их мечты оставалось совсем недолго: какие-нибудь три года в школе, потом мореходное училище. А там — дальнее плавание, борьба со стихией, новые страны.

Это было решено окончательно и бесповоротно.

А пока мальчики зачитывались Станюковичем, Лондоном, Новиковым-Прибоем. Ежедневно после школы они ходили на бульвар, откуда открывался вид на порт. Спорили о типах кораблей и их грузоподъемности. Научились безошибочно распознавать национальные флаги. Выучили несколько английских фраз, которые считали необходимыми для возможных объяснений с иностранцами.

В городе им часто встречались моряки. Костя и Олег с завистью смотрели, как эти аккуратно и немного щегольски одетые ребята группками гуляли по бульвару. До мальчиков долетали обрывки разговоров с такими притягательными словами, как экватор, зыбь, океан, Панама.

Им страшно хотелось побыть среди моряков или хотя бы пройтись по улице с каким-нибудь рулевым или кочегаром, как равный с равным, и послушать рассказы о плаваниях. Но обстоятельства, как назло, складывались против них. Знакомства никак не получались, хотя друзья прилагали к этому все старания.

В школе их прозвали «морскими Аяксами», хотя ни внешне, ни по характерам мальчики не были похожи.

Костя — живой крепыш, с задорным светлым «ежиком» на голове, Олег — высокий, худенький, с мечтательными черными глазами.

Если давали писать сочинение, то заранее можно было сказать, что Пудовкин и Званцев напишут его на морскую тему; если предлагали прогулку, то друзья настаивали, чтобы она совершалась на пароходе и обязательно по морю; если они шли в кино, то только на морские кинофильмы, вроде «Счастливого плавания!», «Голубые дороги», «Командир корабля».

У каждого на левой руке, у большого пальца, химическим карандашом был нарисован лиловый якорь. Этим они показывали, что причисляют себя к славной когорте моряков.

Сейчас «Аяксы» чувствовали себя почти счастливыми. Позади остался учебный год, в котором Пудовкин и Званцев добросовестно поработали и успешно перешли в следующий — восьмой — класс.

Перед ними лежало спокойное голубое море, слышалось ласковое шуршание прибоя, горячий желтый песок приятно грел высыхающее после купания тело.

Олег лежал на спине, раскинув руки, и говорил сидевшему рядом Косте:

— Знаешь, Костик, всё же тот парень был шикарный. Помнишь, как он мне ответил, когда я его спросил, что такое «абгалдер»? «Рано тебе, браток, об этом знать». Браток! Приятно, что…